Текст книги "Прямой наводкой по врагу"

Автор книги: Исаак Кобылянский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Освобождаем Донбасс

После «Балки смерти» нас пополнили за две недели, и мы в третий раз пошли прорывать немецкую оборону на Миусе. Видно, бог действительно любит троицу: на этот раз немцы не устояли перед наступлением советских войск, и наша армия ворвалась в Донбасс. Первые дни противник, оставляя позицию ночью, встречал нас по утрам и сдерживал до вечера на новом рубеже. Так было взято несколько населенных пунктов. Потом немцы оторвались от нас, и вот уже двое суток ни выстрела, ни бомбежки. Ночами мы пытаемся догнать немцев, днем же, замаскировавшись, отсыпаемся.

Бой на окраине хутора Вишневого

В эту ночь колонна полка часто останавливалась, на каждом скрещении дорог сонное начальство долго разбиралось, по какому пути следовать дальше. Пункта назначения – хутора Вишневого, расположенного на невысоком холме, мы достигли уже засветло. Только приготовились завтракать, как прозвучало тревожное сообщение: в направлении на хутор движется колонна немецких танков и грузовых машин. Раздались команды, и вот уже пехотинцы бегут вниз по пологому склону неглубокой протяженной балки, сплошь покрытой цветущими подсолнухами. Метрах в трехстах от окраины хутора солдаты начинают окапываться. Мой напарник и друг Иван Камчатный, замещавший в эти дни тяжело раненного Винокурова, приказал моему взводу (а у нас после недавних боев в огневых взводах оставалось по одной пушке) занять позицию для отражения танковой атаки прямой наводкой. Вторая пушка была направлена на менее опасную закрытую позицию.

Вместе с опытным Тетюковым выбираем позицию для нашего орудия почти в начале склона, знаками показываем Суюнову, куда везти пушку и снаряды. К нам присоединяются еще трое солдат расчета, а Суюнов, доставив орудие, отъезжает к строениям хутора. Впятером за несколько минут наспех подготовили огневую позицию, установили пушку, поднесли ящики со снарядами. Начинаем рыть окопчики для себя, но в это время из-за гребня на противоположной стороне балки показывается танк, на броне которого группа автоматчиков. Вслед за первым танком появляются еще два. Они медленно ползут в сторону балки, а за ними уже различимы еще несколько танков и самоходных орудий. Если ничего не предпринимать, то через пять-шесть минут «тигры» и «фердинанды» начнут утюжить наших еще не окопавшихся в балке солдат. А открыть огонь означало вызвать на неравную дуэль десяток бронированных громадин. Размышлять было некогда, полученный приказ и сложившаяся ситуация требовали немедленных действий.

Риск был смертельный, но я отдал команду «Орудие к бою!», и вот уже солдаты расчета, руководимые Тетюковым, готовят выстрел, а я, неотрывно глядя в бинокль, оцениваю дистанцию до головного «тигра» и называю установку прицела. Проходят секунды, наводка выполнена. Раздалась команда Тетюкова «Орудие, выстрел!», и с оглушающим грохотом разрывается казавшаяся мертвой тишина. Стоя на одном колене справа от пушки, там, где начал копать окопчик, пристально смотрю в бинокль, ищу место разрыва. Ужас! Снаряд разорвался далеко в стороне от танка. Подскочил к панораме и, взглянув на шкалу угломера, вижу, что Исмайлов, по-видимому, от волнения, ошибся на целое деление: вместо 30–00 установлено 29–00. Тетюков исправляет ошибку наводчика, и раздается второй выстрел. На этот раз снаряд разрывается у гусениц головного танка, а сидевших на броне автоматчиков – как ветром сдуло. «Тигр» стоит, остановились и остальные машины. Автоматчики залегли, слышно, как трещат их «шмайссеры».

Следующий снаряд мы довольно удачно выпускаем по соседней самоходке, но в эти же секунды со страшным шипением над нашими головами пролетает немецкий снаряд. Перелет метров пятьдесят. Готовимся выстрелить еще раз, но не успеваем – огромной силы разрыв оглушает, все вокруг окутано удушливым пороховым дымом и поднявшейся пылью. Приподняв голову, еще лежа на земле, вижу, как неестественно накренилась пушка. Рядом скорчился, схватившись за голову, Исмайлов; медленно поднимается с земли Хорьков; стоит на коленях Юсупов, и только Тетюков лежит неподвижно. Я подошел к бездыханному телу командира орудия – осколок вражеского снаряда поразил его в висок. Исмайлова ранило в голову, но не тяжело: ранение касательное. У контуженого Хорькова началась рвота. Левое колесо пушки, рядом с которой разорвался снаряд, разворочено, щит пробит в нескольких местах, поврежден механизм наводки. Уцелевший Юсупов сбегал за Суюновым, я кое-как перевязал Исмайлова, мы вынули панораму и вчетвером (Хорьков не мог помочь) унесли тело Тетюкова ближе к хутору. Здесь, рядом с окраинной усадьбой, мы его похоронили, оставив старику-хозяину записку с воинским званием, фамилией, именем и отчеством павшего товарища.

Покидая балку, я оглянулся и посмотрел в бинокль. Немецкие танки не продвинулись, автоматчики тоже. Наши, видно, окопались, бодро потрескивают автоматы, слышны выстрелы противотанковых ружей, периодически чавкают ротные минометы. Послышался выстрел из «полковушки» – это заговорило орудие Василия Пантелеева.

Оценивая итоги этого боя, думаю, что понесенные жертвы не были напрасными. Два метких, очень своевременных выстрела орудия Тетюкова приостановили продвижение бронированных чудовищ в самом начале и позволили выиграть те немногие минуты, которые требовались пехотинцам, чтобы окопаться, приготовиться к отражению атаки и открыть огонь. Мы заплатили дорогую цену, но, уверен, спасли десятки жизней однополчан.

* * *

После этого памятного боя было несколько коротких боев за населенные пункты центрального Донбасса. Вечером 6 сентября со стороны Макеевки мы без боя входим в Сталино. Город в пламени пожаров: немцы, отступая, подожгли сотни зданий в центральной части города. Вдоль улиц, освещенных пламенем пожаров, стоят сотни людей, они сердечно приветствуют нас. Особенно запомнился седобородый старик, непрерывно крестившийся и отбивавший земные поклоны освободителям. Во время одной из минутных остановок колонны меня и Камчатного подозвала к себе группа женщин, в ближайшем подъезде они угостили нас вином. В часы привала на ночлег в небольшом школьном здании я с ведома Камчатного съездил верхом к дому, где больше месяца жил у тети два года назад. Две секции дома сгорели, остальные выглядели нежилыми.

Необычным получился мой ночлег. Когда я вернулся, все спали, и часовой показал мне на дверь кабинета директора школы. Здесь было пусто, в полутьме я нащупал большой ворох бумаги, улегся на него и мертвецки уснул. Проснулся от громких возгласов друзей: «Ловко устроился, прямо под Гитлером!» Я взглянул на стену, у которой спал. На ней красовался... огромный портрет фюрера...

Утром, когда мы покидали Сталино, из рядов жителей окраины выбежал высокий тощий мужчина в каких-то обносках. Мы едва узнали в нем нашего кузнеца Сучкова, исчезнувшего в Новой Надежде. Три с половиной месяца он провел в немецком лагере для военнопленных, а затем, когда охрана внезапно покинула лагерь, вместе с другими пленниками оказался на свободе. (Это случилось в первые дни нашего июльского прорыва. Оказывается, в немецком тылу тогда поднялась настоящая паника.) У нас Алексея заново обмундировал и, он стал повозочным взвода боепитания и уцелел до конца войны. В отличие от судьбы Звонарева Сучковым СМЕРШ не заинтересовался. Должность кузнеца осталась за Шумченко и Алексей стал повозочным.

Освобождаем Северную Таврию

Из Сталино мы пошли в направлении на Волноваху и вскоре с непродолжительными боями уже продвигались по земле Запорожской области. Вначале казалось, что мы направляемся на Никополь или Запорожье, но затем путь дивизии к Днепру пошел заметно южнее.

В это время наша дивизия, как и соседние части, пополнялась главным образом за счет мужчин, призванных военкоматами на только что освобожденных от немцев территориях. Были среди пополнения и кадровые военные, попавшие в плен или в окружение в начале войны, но сумевшие тем или иным путем добраться до этих краев. Другим удалось избежать мобилизации в 1941 году, а после прихода немцев они вернулись к своим семьям. Третьи достигли призывного возраста в годы оккупации.

Отношение к этому пополнению было разным. В нашей батарее, как, наверное, во всех подразделениях, куда «освобожденные» попадали, так сказать, «поштучно», их принимали без заметной предвзятости, а в дальнейшем, после участия в боях, становилось ясно, «кто есть кто». Отличными воинами показали себя, например, попавшие к нам в этот период бывалый артиллерист Николай Худолей, награжденный к концу войны двумя орденами Славы, и совсем неопытный, но храбрый и старательный Николай Деревенец, да и о большинстве других из пополнения этого периода можно припомнить хорошее.

(Совсем иначе складывалась судьба «освобожденных» там, где из них формировали целые подразделения. В начале октября 1944 года я видел, как вместе с группой танков прорыва шли в атаку мимо позиции моих пушек цепи людей в темных домашних телогрейках, с котомками за плечами. Попытку прорыва немцы отбили, а возвратившейся необмундированной пехоты было значительно меньше, чем шедшей в прорыв всего лишь час назад...)

* * *

Вскоре на топографических картах стали появляться названия населенных пунктов, знакомые мне из Вериных рассказов о ее детстве, в том числе – станция Пологи, где она родилась. Мне повезло, наш полк вступил в городок Большой Токмак, где жила семья Вериной тети. Рядом, на реке Молочной, проходила линия обороны немцев «Вотан», которую нашим войскам с ходу преодолеть не удалось. За две недели, что мы пребывали в двух километрах от Токмака, мне удалось дважды повидаться с Вериной родней, рассказать им о судьбе родных, расспросить о жизни «под немцем» и даже кое в чем помочь. Во время этих контактов двоюродная сестра Веры рассказала мне, что во времена оккупации в среде местной молодежи было популярно (но передавалось только доверенным знакомым) многозначительное четверостишие:

 
Немцам – гут, Жидам – капут, Русским – тоже, Украинцам – позже.
 

По-моему, это понятная каждому характеристика национальной политики оккупантов.

* * *

После продолжительных жестоких боев при прорыве линии «Вотан» дивизия, тесня противника, продвигалась по земле Херсонщины и в первые дни ноября вышла к левому берегу Днепра, освободив уютный городок Цюрупинск, отделенный от Днепра плавнями реки Конка. Наблюдательный пункт батареи был у самого днепровского берега, на противоположном берегу высился херсонский элеватор. В первые несколько дней наши огневики и полковые минометчики воевали, как сейчас говорят, «вахтенным методом»: по утрам выезжали на огневые позиции, а отстрелявшись, перед закатом возвращались в Цюрупинск, где ночевали в домах местных жителей.

С момента нашего появления в городе стало ясно, что почти в каждом доме имеются запасы вина домашнего производства. И мы действительно чувствовали себя здесь как в раю: гостеприимные хозяева щедро поили освободителей вином, не забывали и про закуску. Но всему приходит конец, и вскоре нам поневоле пришлось ограничиваться казенной кормежкой. Два друга-разведчика из взвода управления не могли поверить утверждениям хозяина о том, что в доме не осталось вина. Чутье подсказывало им, что где-то оно припрятано. Солдаты прикрепили кусок толстой проволоки к древку лопаты и приступили к методичному, шаг за шагом, обследованию этим щупом приусадебного огорода. Короткие, минут по пятнадцать, сеансы «кладоискания» они проводили под видом перекура перед сном, когда вся семья хозяина и остальные солдаты-постояльцы уже улеглись на ночь. Упрямство разведчиков было вознаграждено на четвертом сеансе: в этот вечер они обнаружили и извлекли из земли небольшой бочонок, завернутый в мешок. Заровняли место находки, а «клад» спрятали в соседнем дворе на повозке для снарядов. Когда наступил следующий вечер и все постояльцы принялись за казенный ужин, друзья внесли в комнату бочонок и пригласили поскупившегося хозяина выпить с ними по стакану вина. Увидев собственный бочонок, хозяин на мгновение переменился в лице, но сдержался и в дальнейшем виду не подал...

«Вахтенный метод» просуществовал недолго. Раздобыли баркасы, погрузили в них пушки и доплыли до более-менее сухой поляны в болотистых плавнях. С этой поляны мы вели огонь через Днепр по подъездным путям к элеватору, чем воспрепятствовали попыткам немцев вывозить хранившееся там зерно. Однажды стреляли по катеру, с которого гитлеровцы пытались высадить десант на наш берег. В конце концов противник засек тревожившую его батарею и метким залпом накрыл расположение пушек. Но счастье было на нашей стороне – спасителем оказался болотистый грунт, от которого мы здесь все время страдали. Вражеские снаряды погружались в него, прежде чем взорваться, и вылетавшие из трясины осколки теряли убойную силу. Единственной жертвой этого огневого налета стал Василий Пантелеев, получивший легкое ранение и вскоре вернувшийся в батарею.

Неисповедимы пути господни

Среди нескольких солдат, пополнивших батарею в сентябре, самым молодым был Вячеслав Цыбульский. Он попал к нам где-то на границе Донбасса и Запорожской области. Восемнадцатилетний голубоглазый русый парень чуть меньше среднего роста, он вызывал симпатию с первого взгляда. Помню его, только что прибывшего к нам, в аккуратно подпоясанной выцветшей гимнастерке и пилотке, лихо надвинутой на лоб. Он был в солдатских ботинках и ровно завязанных черных обмотках. Все его ответы на наши обычные вопросы (где воевал, что умеешь и т.д.) были короткими и четкими, жесты – уместными и быстрыми. Чувствовалось, что он хочет понравиться своим будущим командирам. Я настойчиво просил направить Цыбульского в мой взвод, но ему досталась должность связиста во взводе управления. В следующие дни, когда мы имели несколько столкновений с немцами, отступавшими в сторону низовья Днепра, Вячеслав, как и предвиделось, показал себя исполнительным, очень расторопным и не трусливым воином.

В первых числах ноября мы достигли Цюрупинска, и Слава оказался в плавнях, на наблюдательном пункте командира батареи. Через несколько дней его ненадолго отправили с каким-то поручением в Цюрупинск, где располагались тылы батареи. Цыбульский на НП не вернулся, а следующим утром стало известно, что его арестовал старший уполномоченный СМЕРШа. Оказалось, что Вячеслав был коренным жителем Цюрупинска, с приходом немцев стал служить в местной полиции, отличался особой преданностью новой власти. Он возглавлял розыск прятавшихся от немцев местных евреев, лично конвоировал колонну из семидесяти несчастных стариков, женщин и детей, активно участвовал в их расстреле на окраине города.

Когда советские войска прорвали оборону немцев на реке Молочной, Цыбульский понял, что ему надо исчезнуть из Цюрупинска, где все знали о его преступлениях. И он своевременно ушел из города на северо-восток, успел удалиться на двести с лишним километров и лишь там предстал перед военкомом. Если бы наша часть пошла на запад, что казалось самым естественным, то Цыбульского никто не разоблачил бы. Но, как говорится, пути господни неисповедимы, и наш боевой маршрут прошел через родной город немецкого наймита, жестокого палача. Здесь его сразу опознали, а через несколько дней в городе состоялся открытый суд, в котором выступило много свидетелей обвинения. Цыбульского приговорили к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение на небольшой площади в центре Цюрупинска. Я в эти дни был в плавнях, да и не было желания смотреть на мертвое тело Цыбульского, который поначалу мне так понравился.

В середине декабря нас отвели во второй эшелон, чтобы пополнить сильно поредевшие полки дивизии. И на этот раз период между боями оставил много воспоминаний.

Глава 9. Еще четыре месяца между боями

Почти полтора месяца дивизия размещалась на правобережной Херсонщине в большом селе Чулаковка. Основную часть этого периода мы из-за непогоды сидели в хатах и... выпивали. Самогон здесь регулярно варили в каждой семье (поспешно отступавшие немцы не сумели вывезти всю пшеницу из местного элеватора). В отличие от Цюрупинска, где нас поначалу угощали в знак благодарности за изгнание немцев, здесь мы появились как временные постояльцы, и за самогон приходилось платить.

Пили в нашей батарее практически все, кроме выходцев из среднеазиатских республик (да и среди них бывали исключения).

Снабжавших нас самогоном жителей Чулаковки больше денег интересовала одежда и обувь, в результате немалое количество предметов летнего обмундирования и солдатского белья перекочевало в их сундуки. Это обстоятельство натолкнуло смекалистых солдат из соседнего полка на полезную идею. История эта случилась в конце декабря на окраине Чулаковки. Однажды днем в дверь окраинной хаты постучал молоденький щуплый солдат в телогрейке. В руке он держал небольшой сверток. Дверь открыла пожилая женщина, и солдат развернул сверток, в котором была ношеная солдатская гимнастерка. Распрямив ее, солдат спросил:

– Поменяем на жратву, бабуся?

– А що ти хочеш за не?

– Десяток яиц, шмат сала и полбуханки хлеба белого.

– Гаразд. Заходь до хати та почекай хвилинку, зараз зберу.

Через несколько минут солдат, неся в руке узелок со съестным, бодрым шагом шел в обратном направлении.

На следующий день в такое же время у той же двери стояли двое – рослый сержант с автоматом наперевес и вчерашний солдат, на котором сегодня были лишь брюки, белая нательная рубаха да ботинки. Он стоял, дрожа от холода (температура была около нуля), без телогрейки, шапки и обмоток. Сержант постучал в дверь прикладом автомата, громко и настойчиво. Как только в дверях показалась хозяйка, он спросил:

– Женщина, вы узнаете арестанта?

– Авжеж, цей солдатик приходив учора.

– За хищение военного обмундирования он пойдет под трибунал.

– Ой лишенько! Через ту погану гiмнастьорку та пiд трибунал? Та краще заберiть прокляту геть! Зараз винесу.

Не прошло и минуты, как она вернулась, вручила раздетому гимнастерку и захлопнула за собой дверь. Сержант с «арестантом» тут же зашли за угол хаты, где лежали телогрейка и ушанка. «Арестант» оделся, и они отправились к месту своего постоя. По дороге с удовольствием вспоминали вчерашний сытный ужин...

* * *

В честь наступающего Нового 1944 года дивизионное начальство организовало праздничный вечер для старших офицеров дивизии в помещении местной школы (я проник туда совершенно случайно).

Наш комдив, гвардии полковник Кирилл Яковлевич Тымчик, обратился к присутствовавшим с новогодним тостом, в котором были слова, запомнившиеся навсегда. Вот они:

«Помните, товарищи офицеры, что разрушенную хату можно восстановить за месяц, построить большой новый дом – за год, завод – за три года. Новый мужчина, строитель и защитник Родины, может появиться лишь через двадцать лет. Помните об этом и берегите ваших солдат!»

За Новым годом последовало Рождество, за ним старый Новый год, и все это обильно «обмывалось». По правде сказать, большинству надоело однообразие этих пьянок, поэтому приказ о перебазировании, поступивший где-то за неделю до начала февраля, был воспринят многими с облегчением. Нашим следующим прибежищем стал районный центр Ка-ланчак. Здесь нам объявили, что дивизия вскоре будет участвовать в освобождении Крыма. Было предписано начать подготовку к предстоящему штурму Перекопа. Теперь мы с повышенным вниманием слушали рассказы хозяина дома, в котором я тогда жил. Этому тщедушному мужчине по имени Степан было лет сорок, но в армию его по состоянию здоровья не брали. По рассказам Степана, за годы оккупации он вместе с земляками совершил три поездки в Крым за солью, которой тамошние татары расплачивались за привезенную с Херсонщины пшеницу. Он рассказывал, будто после оккупации Крыма немцами татары обратились к Гитлеру с петицией о придании полуострову статуса генерал-губернаторства Великой Германии и просили согласия фюрера на изгнание или истребление всех живущих здесь русских. Я не могу утверждать, было это правдой или всего лишь народной молвой, но такое слышал и позже.

Тем временем мы, несмотря на частые дожди, приступили к учениям на местности. За неделю успели оборудовать учебный полигон с искусственными целями, но воспользоваться им не довелось: нас перевели ближе к Перекопу, в усадьбу совхоза «Красная Звезда», километрах в пятнадцати от Каланчака.

* * *

Здесь мне придется временно прервать ход повествования, чтобы рассказать о командире нашей батареи и его ординарце, а также о том, что произошло с ними незадолго до начала боев за Крым.