Текст книги "Задумчивая, мило оживленная"

Автор книги: Ирвин Шоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Я внимательно посмотрел на фотографию. На фотографии он был массивный, дюжий и представительный, и видно было, что он знает себе цену. Я прочел заметку под фотографией и узнал, что ему пятьдесят лет и что в Палм-Бич живут его жена и двое почти взрослых детей. Кэрол, по словам газеты, была привлекательная юная блондинка, которая в данный момент участвовала в спектакле под названием «Миссис Ховард» и должна была через две недели появиться с этим спектаклем в Нью-Йорке.

Я отшвырнул газету, пошел к себе домой и позвонил в Бостон.

К моему удивлению, меня почти мгновенно соединили с номером Кэрол, я говорю – к удивлению, ибо у меня почему-то было такое чувство, что теперь, когда Кэрол заняла собой первые полосы газет, дозвониться до нее будет почти невозможно.

– Да? – голос у нее был тихий и мелодичный.

– Кэрол, это Питер.

– О!

– Хочешь, чтобы я приехал? – Я старался, чтобы в голосе моем не было ни обвинения, ни осуждения.

– Нет, – ответила она.

– Ты не хочешь мне ничего объяснить?

– Нет, – ответила она.

– Ну что ж, – сказал я, – до свидания.

– До свидания, Питер.

Я повесил трубку. Потом я немножко выпил, позвонил в контору и сообщил, что на десять дней уезжаю из города. Я рассказывал в конторе о том, что мы обручены, а газеты они уже успели прочитать сами, поэтому они сказали: «Разумеется, езжай».

Я сел в машину и поехал в Коннектикут, в маленький городишко, где был прелестный отель, в котором я как-то останавливался перекусить прошлым летом. Во всем отеле я был один, я читал, бродил по окрестностям или глядел из окна на голые деревья, на мертвенный зимний пейзаж.

Большую часть времени я думал о Кэрол. Я перебирал эти наши три месяца день за днем в поисках хоть какого-нибудь ключа к происшедшему, чего-то, что я раньше, по глупости, или по влюбленности, не заметил, но не обнаружил ничего. Имя Боренсена за это время не упоминалось ни разу – тут не было никаких сомнений. И каковы бы ни были ее прежние связи, они решительно прервались, когда появился я, потому что я не мог вспомнить ни одного случая, когда бы она отказалась встретиться со мной, стоило мне только об этом попросить.

Это может показаться странным, но я не злился. Конечно, мне было больно, конечно, я был потрясен и даже некоторое время подумывал о том, чтобы уехать из Нью-Йорка и начать все сначала где-нибудь в другом месте. Но в конце концов я обнаружил, что беспокоюсь больше о ней, чем о себе. Я представлял себе Кэрол, хрупкую, беззащитную, прелестную, в окружении докторов, полицейских и репортеров, вынужденную каждый день выходить на сцену под пристальными, любопытными, пожирающими ее взглядами публики, и это не давало мне спать по ночам. Карьеру ее я считал конченой. И через пять дней один в пустом отеле я уже думал только о Кэрол, пытаясь сообразить, чем же я могу ей помочь.

Любовь, как я обнаружил, не прекращается просто так, оттого, что в один прекрасный день, идя обедать, ты берешь газету и видишь на первой полосе фотографию своей возлюбленной.

Я уже готов был сесть в машину и отправиться в Бостон, чтобы выяснить, не могу ли я чем-нибудь помочь Кэрол, когда меня осенило, что Чарли Синклер тоже занят в этой пьесе. Я позвонил в контору Гарольду Синклеру, взял у него номер телефона Чарли и заказал разговор с Бостоном. Чем являться туда как снег на голову, куда полезнее сначала выяснить, что там делается с Кэрол и как я могу ей помочь. Я, разумеется, не собирался снова поднимать вопрос о женитьбе, это будет спасательная операция, а не восторженное жертвоприношение, мрачно сказал я самому себе.

– Питер, ты? Каким ветром? – спросил Чарли, когда меня с ним, наконец, соединили. – Ну, что скажешь? – Он был очень удивлен моим звонком.

– У меня все в порядке. Как вы там, в Бостоне?

– До позавчерашнего дня стоять было и то негде, – сказал Чарли.

– Я не об этом, – нетерпеливо перебил его я: Чарли Синклер вообще человек несерьезный, у него дурацкая привычка отвечать невпопад. Подозреваю, что именно поэтому он и стал актером.

– Как там Кэрол?

– Цветет! – сказал Чарли. – Она так мужественно переживает понесенную утрату, что одним своим видом может из статуи выжать можжевеловую слезу.

А я всегда думал, что Чарли к ней хорошо относится. Только тут я, наконец, понял, почему, бывая среди людей, связанных с театром, Кэрол так старалась не говорить о себе.

– Как они к ней относятся? – спросил я, стараясь на него не злиться. – Ну, те, кто заняты в пьесе?

– Все так чертовски предупредительны, точно у нее умер папа, – сказал Чарли.

– Они попросили ее подать заявление об уходе?

– Ты что, сдурел? Они рвут на себе волосы, что не написали ее имя лампочками над входом. А ты думаешь, почему у нас каждый вечер ни одного свободного места?

– Ты правда не шутишь? – я все еще не мог ему поверить. Я знал, что в театре случаются странные вещи, но это было уже чересчур.

– Шучу? – переспросил он. – Да когда она появляется на сцене, по залу пробегает какой-то странный булькающий звук, а потом становится так тихо, как будто их всех придушили в креслах. Просто физически ощущаешь, как они следят за каждым ее движением, так, словно целый вечер на нее направлен персональный прожектор. Когда она уходит со сцены, в зале творится что-то невообразимое. Эйлин Мансинг того и гляди взорвется.

– Это меня мало волнует, – сказал я. – Как на ней все это сказывается?

– Кто ее знает, – сказал Чарли холодно, – как и что сказывается на этой девчонке. Если тебе интересно, могу сообщить: режиссер сказал, что она сейчас играет раз в двадцать лучше, чем когда бы то ни было.

– Что ж, – сказал я не очень уверенно, – это хорошо.

– Ты так думаешь? – спросил Чарли.

– У меня еще есть вопрос, – сказал я, игнорируя его замечание. – Как ты думаешь, она после всего этого сможет найти работу?

– Работа сама ее найдет, – сказал Чарли. – Два импресарио из Нью-Йорка уже были здесь. Так ты приедешь?

– Нет, – сказал я.

– Люди умирают каждый день, – сказал Чарли. – Одни отдают свое тело науке, другие – искусству. Хочешь что-нибудь ей передать?

– Нет, – сказал я, – спасибо, Чарли.

– Ты образцовый друг, – сказал Чарли. – Хотя бы для приличия спросил у меня, как мои дела.

– А как твои дела, Чарли?

– Так себе, – и он холодновато засмеялся. Даже поверить трудно, что он вырос в той же семье, что и его брат. – Ладно, увидимся в Нью-Йорке, – и он повесил трубку.

После этого уже не имело смысла дальше торчать в пустом маленьком отеле в Коннектикуте посреди зимы, и я вернулся в город и снова начал работать. Первые несколько дней это было нелегко, и каждый раз, когда я входил в комнату, у меня было ощущение, что люди, сидящие в этой комнате, только что говорили обо мне. Даже теперь, через два года после того, как все это случилось, мне кажется подозрительным, если при моем появлении кто-то внезапно прерывает разговор, и я ловлю себя на том, что всматриваюсь в лица, боясь обнаружить в них любопытство или сочувствие.

Я не собирался больше встречаться с Кэрол, но в день их первого нью-йоркского спектакля я сидел в одиночестве на балконе, вобрав голову в плечи, словно надеясь, что так меня никто не узнает. До пьесы мне не было никакого дела. Я ждал выхода Кэрол, и, когда она появилась на сцене, я понял, что Чарли Синклер говорил правду. Сначала по залу пробежал зыбкий, глухой шепоток, а затем наступила напряженная тишина. Тут я понял, что Чарли имел в виду, когда сказал, что на нее словно направлен персональный прожектор; казалось, каждое ее движение аккумулирует внимание зрительного зала, любая ее реплика, любой простейший жест приобретали значение, никак не соответствующее роли, которую она исполняла.

И играла она – как никогда, это тоже была правда. Она прекрасно смотрелась и вела роль с такой незнакомой мне раньше уверенностью и безмятежностью, как будто внезапный взрыв всеобщего внимания открыл в ней неведомые ей самой глубины ее таланта.

Когда дали занавес, ей аплодировали почти так же, как Эйлин Мансинг, ведущей актрисе этого спектакля, а когда я пробирался к выходу, люди вокруг непрестанно повторяли ее имя.

На следующий день я купил все газеты, какие только были: ее не только заметили, о ней писали куда больше, чем ее роль того заслуживала. Критики настоящие, те, что не опускаются до сплетен, ни словом не обмолвились о том, что случилось в Бостоне, двое из них посвятили свои статьи ей одной, предсказывая блестящее будущее. А один, которого в это утро Кэрол наверняка считала самым проницательным человеком в Нью-Йорке, даже употребил в своем панегирике слова: «хрупкая», «задумчивая», «романтическая» и «оживленная».

Что до моих собственных чувств, то я не ощущал ни боли, ни радости. Я словно оцепенел, но при этом я испытывал странное любопытство; подозреваю, что и на спектакле и в газетах я искал какой-нибудь ключик, который помог бы мне открыть, где я ошибся.

Больше я Кэрол не видел, но по театральным страницам газет я следил за ней и не удивился, когда наткнулся на сообщение, что она уходит из состава «Миссис Ховард» и начинает репетировать главную роль в новой пьесе. Я пошел и на эту премьеру; в первый момент я изумился, увидев имя Кэрол, набранное на афишах гигантскими буквами, а потом почувствовал удовлетворение. Ведь, несмотря на то, что мы так прочно расстались, я все еще не избавился от не знающей сомнений веры в ее талант, и мне было приятно, что надежды мои сбылись так скоро.

В выборе пьесы сказалась проницательность постановщиков. Она играла роль девушки, которая два с половиной акта кажется всем воплощением доброты и трогательности, и только в самом конце выясняется, какая это стерва. Они использовали не только свойства ее таланта, но и ее репутацию, и лучше подать ее зрителю было просто невозможно.

Но вот странно: что-то у нее не заладилось. Не знаю почему, но, хотя все она делала вроде бы верно, играла с таким спокойствием и уверенностью, какие не часто встретишь у начинающей актрисы, в итоге вы испытывали все-таки разочарование. Публика принимала ее вполне мило, и рецензии на следующий день были неплохие, однако ее партнер по этому спектаклю и уже немолодая характерная актриса, которая появилась на сцене только в середине второго акта, занимали рецензентов куда больше, чем Кэрол.

Я думал, что это ей ничем особенно не грозит, что в следующей пьесе или через одну она возьмет свое. Но Чарли Синклер объяснил мне, что я ошибаюсь.

– Пустой номер, – сказал Чарли. – Это был ее шанс, и она его упустила.

– Я бы не сказал, что она так уж плохо играла.

– Она играла не плохо, но дело не в этом, – она не тянет на главную роль. И теперь все об этом знают. Будьте здоровы, разрешите откланяться.

– Что теперь с ней будет? – спросил я.

– Эта пьеса продержится недели три, потом, если ей хватит ума, она быстренько вернется на вторые роли. Если ей их дадут играть. Но только ей не хватит ума – никому не хватает, поэтому она будет болтаться в ожидании еще одной главной, потом какой-нибудь дурак даст ей сыграть эту главную роль, и уж тогда они сдерут с нее шкуру и повесят на стенку, а ей останется или записаться на курсы стенографии и машинописи, или найти себе мужа.

Дальнейшее развитие событий заставило меня более высоко оценить умственные способности Чарли Синклера, ибо все произошло в точности так, как он предсказал, впрочем, от этого он не стал мне симпатичнее. В следующем сезоне Кэрол действительно сыграла еще одну главную роль, и критики действительно разделали ее под орех. Я не ходил смотреть ее в этом спектакле, потому что к тому времени познакомился с Дорис и чувствовал, что не стоит лишний раз бередить раны.

Больше я ее не видел ни нарочно, ни случайно, имя ее совершенно исчезло со страниц театральных новостей, а знакомство с Чарли Синклером я просто прервал, так что в тот день, когда Кэрол позвонила мне утром в контору, я даже понятия не имел, чем она теперь занимается. Когда мне случалось вспомнить о ней, я чувствовал, что память моя отзывается на это грозной болью, и старался больше об этом не думать.

Я пришел к Стэтлеру чуть-чуть раньше времени, заказал выпить и стал смотреть на дверь. Она явилась ровно в два тридцать. На ней была отороченная бобром шубка, которой я не видел в те времена, когда мы встречались каждый вечер, и скромный, но изящный, дорогого вида синий костюм. Она была такой же красивой, какой я ее помнил, и, пока она шла через зал к моему столику, я видел, как все остальные мужчины в баре бросали на нее горящие взгляды.

Я не поцеловал ее, не пожал ей руку, я, кажется, улыбнулся и сказал «хелло», наверняка я помню только, что думал я в этот момент об одном: она не изменилась – и неуклюже помогал ей снять пальто.

Мы сели рядом, лицом к залу, и она заказала чашку кофе. Она никогда много не пила, и, как бы ни повлияли на нее события двух последних лет, к вину они ее не пристрастили. Я повернулся на сиденье, чтобы лучше ее видеть, и она слегка улыбнулась, зная, что я на нее смотрю, зная, что я ищу на лице ее след провала, тень сожаления.

– Ну как? – спросила она.

– Так же.

– Так же. – Она засмеялась коротко и беззвучно. – Бедный Питер.

Мне было не по душе такое начало.

– Что будешь делать в Сан-Франциско? – спросил я.

Она беспечно пожала плечами. Этого жеста я раньше за ней не замечал.

– Не знаю, – сказала она. – Искать работу. Охотиться за женихами. Размышлять о совершенных ошибках.

– Мне жаль, что все так получилось, – сказал я.

Она снова пожала плечами.

– Издержки производства, – сказала она. Она посмотрела на часы, и мы оба подумали о поезде, который ждет, чтобы увезти ее из этого города, где она прожила семь лет.

– Я пришла сюда не для того, чтобы поплакать тебе в жилетку, – сказала она. – Я кое-что должна рассказать тебе о той ночи в Бостоне, чтобы не было никаких недомолвок, а времени у меня очень мало.

Она заговорила, а я сидел, тянул свое виски и не смотрел на нее. Она говорила быстро и хладнокровно, ни разу не сбившись, словно все то, что случилось с ней в ту ночь, до последней маленькой черточки было так надежно уложено на полочках памяти, что до конца дней своих она ничего не сможет забыть.

По ее словам, в ту ночь, когда я звонил ей из Нью-Йорка, она одна сидела у себя в номере; поговорив со иной, она еще раз повторила свою роль

– в нее были внесены кое-какие изменения. Потом легла спать.

Когда ее разбудил стук в дверь, она некоторое время лежала неподвижно, сначала подумала, что ей это почудилось, потом решила, что просто кто-то ошибся номером и сейчас уйдет. Но стук раздался снова, ошибиться было уже невозможно, негромкий, сдержанный, настойчивый стук.

Она зажгла свет и села на постели.

– Кто там? – спросила она.

– Откройте дверь, Кэрол, прошу вас, – голос был женский, требовательный и низкий, слегка приглушенный дверью. – Это я. Эйлин.

«Эйлин, Эйлин, – тупо повторяла про себя Кэрол. – Не знаю я никаких Эйлин».

– Кто? – переспросила она, все еще не в силах проснуться окончательно.

– Эйлин Мансинг, – послышался шепот из-за двери.

– Ой, мисс Мансинг, – Кэрол соскочила с кровати босиком, в ночной рубашке, с накрученными волосами бросилась открывать дверь. Эйлин Мансинг шмыгнула из коридора, в спешке едва не сбив Кэрол с ног.

Кэрол закрыла дверь и обернулась: Эйлин Мансинг стояла возле смятой постели в крошечном номере, и лицо ее в резком свете единственной лампочки над кроватью было похоже на черно-белый набросок портрета. Это была красивая тридцатипятилетняя женщина, которая выглядела красивой и тридцатилетней на сцене и красивой, но сорокалетней вне ее. На сцене она выглядела на пять лет моложе благодаря четкой лепке лица и головы, а также поразительному запасу животной энергии, которую она источала. Довеском в пять лишних лет вне сцены она была обязана спиртным напиткам, часто ущемляемому честолюбию и, если верить рассказам, многочисленным любовным треволнениям.

На ней была та же черная юбка джерси и свитер, которые Кэрол заприметила, когда они возвращались со спектакля, поднимались вместе на лифте и желали друг другу спокойной ночи в коридоре. Апартаменты мисс Мансинг находились в нескольких десятках футов от комнаты Кэрол, наискосок по коридору и окнами выходили на площадь перед отелем. Кэрол почти машинально отметила про себя, что Эйлин Мансинг трезва, что чулки у нее слегка перекручены, а рубиновая булавка, которая была приколота на плече несколько часов назад, исчезла. Кроме того, губы у нее были только что накрашены, и накрашены наспех, неровно и слишком жирно, отчего в резком свете ее большой рот казался почти черным и как-то неуверенно сползал на сторону.

– В чем дело? Что случилось, мисс Мансинг? – спросила Кэрол спокойным и ободряющим, насколько это было возможно, тоном.

– У меня беда, – пробормотала женщина. Голос у нее был хриплый и испуганный. – Большая, большая беда… Кто живет в соседнем номере? – Она подозрительно взглянула на стенку, у которой стояла кровать.

– Не знаю, – сказала Кэрол.

– Кто-нибудь из наших?

– Что вы, мисс Мансинг! Из всей труппы на этом этаже только мы с вами.

– Хватит называть меня «мисс Мансинг»! Я вам еще не гожусь в бабушки.

– Эйлин.

– Это уже лучше, – сказала Эйлин Мансинг. Она стояла, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и не спускала пристального взгляда с Кэрол, словно приходила к какому-то важному решению относительно нее. Кэрол прижалась к двери, чувствуя, как дверная ручка давит на позвоночник.

– Мне нужен друг, – сказала Эйлин. – Мне нужна помощь.

– Если я могу быть хоть чем-нибудь…

– Любезность оставьте при себе. Мне нужна настоящая помощь.

Кэрол внезапно почувствовала озноб, только сейчас она заметила, как ей холодно босиком, в одной ночной рубашке. Она мечтала только б том, чтобы эта женщина ушла.

– Накиньте что-нибудь, – сказала Эйлин Мансинг так, словно она, наконец, приняла решение. – И очень вас прошу, пойдемте ко мне в номер.

– Но сейчас так поздно, мисс Мансинг…

– Эйлин.

– Да, да, Эйлин. А мне завтра так рано вставать, и…

– Чего вы боитесь? – спросила Эйлин Мансинг хрипло.

– Я ничего не боюсь, – соврала Кэрол. – Только мне кажется, нет никакой причины…

– Причина есть, – сказала Эйлин Мансинг. – И еще какая причина! В моей кровати – мертвец.

Человек лежал на широкой постели поверх одеяла, голова его, лежавшая на подушке, была слегка повернута в сторону двери, глаза открыты, а на лице застыла удивленная полуулыбка. Рубашка и пиджак его висели на спинке стула вместе со строгим галстуком темно-синего цвета, одна нога была босая. На другой болтался носок с прицепленной к нему резинкой. Пара черных аккуратно сдвинутых туфель выглядывала из-под кровати. Это был величественных размеров мужчина с жирным вздымающимся животом и зеленовато-серой кожей, даже для большой двуспальной постели он казался слишком огромным.

Ему было под пятьдесят, волосы у него были седые и жесткие, и, хотя он лежал мертвый и полуголый, он тем не менее был похож на удачливого, занимающего высокие посты деятеля, привыкшего всеми командовать.

И тут Кэрол его узнала. Сэмуэль Боренсен. Она и раньше видела его фотографии в газетах, а два дня назад в холле гостиницы кто-то показал ей его самого.

– Он только-только начал раздеваться, – заговорила Эйлин Мансинг, с горечью глядя в сторону кровати, – потом вдруг сказал: «Что-то мне не по себе. Я, пожалуй, прилягу на минутку», – и умер.

Кэрол отвернулась от кровати. Она не хотела больше смотреть на этот дряблый и высокомерный труп. Теперь на ней поверх ночной рубашки был ночной халатик, на ногах ночные туфли, отороченные мехом, и все-таки ей было, как никогда, холодно. Ей хотелось выбраться из этой комнаты, залезть в свою постель, укутаться одеялом, согреться и напрочь забыть, что кто-то стучался в ее дверь. Но Эйлин Мансинг стояла, загораживая проход, а в открытую дверь за ее спиной можно было рассмотреть ярко освещенную гостиную большого двойного номера, уставленную цветами, бутылками, корзинами фруктов, усыпанную телеграммами, – Эйлин Мансинг была звездой в новой постановке, которой все предрекали большой успех.

– Я знала его десять лет, – говорила Эйлин Мансинг, глядя мимо Кэрол на постель. – Десять лет мы были друзьями, и вот на тебе – он является и выкидывает такой номер.

– А может быть, он еще не умер? – сказала Кэрол. – Вы не послали за доктором?

– За доктором? – Эйлин Мансинг хрипло засмеялась. – Только доктора нам не хватало. Вы представляете себе, что будет, если в три часа ночи сюда примчится доктор и обнаружит мертвого Сэма Боренсена в постели Эйлин Мансинг? Вы представляете себе, что будет завтра в газетах?

– Простите меня… – заговорила Кэрол, решительно избегая смотреть в сторону мертвеца, – но я думаю, мне наверное, лучше вернуться к себе. Я никому ничего не скажу и…

– Вы не можете оставить меня здесь одну. Если вы оставите меня одну, я выброшусь в окно.

– Я счастлива была бы помочь вам, но как? – Кэрол говорила с трудом, потому что горло у нее пересохло и при каждом слове его перехватывали болезненные спазмы. – Я не знаю, что мне сделать, чтобы…

– Вы можете помочь мне одеть его и перенести в его комнату, – ровным голосом произнесла Эйлин Мансинг.

– Что, мисс Мансинг?

– Мне одной не справиться, он слишком велик. Я даже рубашки на него не смогла натянуть. В нем килограмм девяносто. Он слишком много ел, – сказала Эйлин Мансинг свирепо. Она упрекала сейчас это неподвижно лежащее тело за все те пагубные пристрастия, которые привели его в эту комнату и оставили нетранспортабельным на кровати. – Но, между нами говоря…

– Где его номер? – перебила ее Кэрол, безуспешно стараясь сдержать спазмы в горле.

– На девятом этаже.

– Мисс Мансинг, – проговорила Кэрол, она заметила, что та все еще неровно дышит. – Мы на пятом этаже. Его комната на девятом – еще четыре этажа. Предположим, я вам помогу, но что проку? Мы же не можем везти его на лифте.

– Я и не думала о лифте. Мы могли бы отнести его через черный ход.

Кэрол заставила себя повернуться и посмотреть на мертвеца. Он горой лежал поверх одеял, огромный, неподвижный и такой тяжелый, что кровать под ним просела посередине; невозможно было даже представить себе, что его можно сдвинуть с места. «Если уж ей непременно надо было попасть в такую историю, – подумала Кэрол, – неужели нельзя было подобрать мужчину более умеренных габаритов?»

– Об этом даже думать нечего, – проговорила Кэрол, борясь со спазмами в горле. – Черный ход в противоположном конце здания – это раз, а во-вторых, нам вдвоем его не унести, его придется волочить. – Ее саму поразило, насколько непринужденно она об этом говорила, насколько просто позволила втянуть себя в этот заговор. – Нам придется волочить его по коридору мимо двадцати дверей, непременно кто-нибудь услышит, мы, наконец, можем наткнуться на ночного дежурного. Но предположим, мы его благополучно дотащим до лестницы – вдвоем мы его не сможем поднять даже на один пролет.

– Мы сможем его оставить на лестнице, – сказала Эйлин Мансинг. – До утра его там никто не найдет.

– Как вы можете?

– А что мне делать? – исступленно воскликнула Эйлин Мансинг. – Что вы там стоите, ухмыляетесь и объясняете мне, чего я не могу?

Кэрол с удивлением провела рукой по лицу, как будто хотела на ощупь проверить, какое на нем выражение. Оттого, что она старалась говорить, не выказывая страха, от усилий преодолеть спазмы в пересохшем горле, губы ее свело в такую гримасу, что мисс Мансинг в ее состоянии вполне могла принять это за улыбку.

– Кто еще из труппы живет на нашем этаже? – спросила Мансинг. – Из мужчин кто-нибудь есть?

– Нет, – сказала Кэрол. Сьюард – их продюсер – на два дня уехал в Нью-Йорк, а остальные мужчины жили в другом отеле.

– Мистер Мосс, – вдруг с надеждой вспомнила она. – Ну конечно, он живет в этом отеле. (Мистер Мосс играл в спектакле главную мужскую роль.)

– Он меня ненавидит, – сказала Эйлин Мансинг. – И живет на десятом этаже. И вообще он здесь с женой.

Кэрол взглянула на будильник, стоящий на столике возле постели рядом с бледным, перекошенным полуулыбкой лицом мертвеца. Было почти четыре часа.

– Знаете что, – заговорила она неестественно оживленно, ретируясь к двери, – пойду-ка я к себе в комнату и подумаю хорошенько, а если мне что-то придет в голову…

Она внезапно сорвалась с места и выскочила в гостиную мимо никак этого не ожидавшей Эйлин Мансинг. Дверь удалось открыть не сразу, и Эйлин Мансинг настигла ее и цепко схватила за руку.

– Подождите, куда вы, умоляю вас! – говорила она. – Вы не можете меня бросить вот так, одну.

– Но я не представляю себе, чем могу быть вам полезна, мисс Мансинг, – проговорила Кэрол, она тяжело дышала, словно после долгого бега, хотя здесь, в ярко освещенной гостиной, среди ваз с цветами и корзин с фруктами, она чувствовала себя все же намного увереннее. – Если б я чем-нибудь могла помочь, я бы с удовольствием. Но я…

– Послушайте, – шепнула мисс Мансинг, не отпуская ее руки. – Не надо закатывать истерик. У нас еще столько дел. Идемте сядем, – сказала она успокаивающе и подвела Кэрол к дивану. – Садитесь. Возьмите себя в руки. Времени у нас много. Не будем терять голову.

Кэрол безропотно дала себя усадить. Ей очень хотелось сказать, что ей очень жаль, но она тут ни при чем, что не она в три часа утра зазвала к себе в спальню знаменитость со слабым сердцем, что не она десять лет поддерживала отношения с мужчиной, у которого в Палм-Бич жена и двое детей. Она и побаивалась Эйлин Мансинг, и жалела ее, и никак не могла решиться бросить ее одну в этой неразберихе цветов, телеграмм, обломков крушения и предвестий скандала.

– Хотите выпить? – спросила Эйлин Мансинг. – По-моему, нам обеим не худо бы выпить.

– Да, с удовольствием.

Премьерша налила два стакана почти неразбавленного виски и один протянула Кэрол. «Мы очень дружны с Эйлин Мансинг, – завертелась в голове какая-то нелепица, – мы часто после спектакля допоздна засиживаемся у нее в номере, потягиваем виски, разговариваем о театральных делах; нынешним своим успехом я во многом обязана ее тонким замечаниям, которые…»

– Слушайте, Кэрол, – Эйлин Мансинг придвинулась к ней, – совершенно ясно одно – нельзя, чтобы его нашли у меня.

– Нельзя, – тупо повторила Кэрол, на какое-то мгновение становясь Эйлин Мансинг и отчетливо понимая всю невозможность того, чтобы Сэмюэля Боренсена обнаружили мертвым в ее комнате. – Но…

– Я этого не вынесу, – сказала Эйлин Мансинг. – Это меня доконает. Довольно уже вылили на меня грязи по поводу моего второго развода.

Кэрол смутно припомнила какие-то газетные истории насчет частных детективов, какого-то дневника, фотографий, снятых с помощью телеобъектива и фигурировавших в суде, и еще за несколько лет до того что-то о несчастном случае на шоссе в Мехико, когда рабочего, вышедшего на шоссе с проселочной дороги, сбили насмерть и полиция обнаружила, что человек, сидевший за рулем, был пьян и что он вовсе не был мужем Эйлин Мансинг (первым, вторым или третьим?), хотя они провели трое суток в каком-то отеле в Энсенадо, записавшись в книге под вымышленными именами.

– Им пришлось больше чем на год изъять из проката фильмы с моим участием, – продолжала Эйлин Мансинг, рука ее судорожно сжимала стакан, из которого она пила большими глотками. – И похоже было на то, что они вообще перестанут меня снимать. А если выплывет это дело, – добавила она с горечью, – каждый дамский клуб в этой стране будет требовать, чтобы меня сожгли на костре. Господи, – сказала она, разрываясь от жалости к самой себе, – стоит мне что-нибудь сделать, как подо мной тут же разверзается пропасть. Я уже исчерпала все. Мне больше никто ничего не простит. Все со мной случается не ко времени. – И она пила механически и жадно. – Если б что-нибудь подобное случилось, когда я еще только начинала, все было бы в порядке. Даже больше чем в порядке – это было бы кстати. Будь я молоденькой девушкой, начинающей свою карьеру, – хриплый и горестный шепот ее наполнял эту огромную, роскошную комнату, – люди бы говорили: «Ну что с нее спрашивать – она молоденькая и живет одна! Конечно, такой человек мог уговорить ее на что угодно». И все бы мной заинтересовались, все стали бы расспрашивать обо мне, говорить обо мне, старались бы взглянуть на меня. О господи, – воскликнула она с пафосом, – ну почему это не случилось со мной пятнадцать лет назад – это было бы лучше, чем чемодан восторженных рецензий!

Кэрол встала. Ей уже не было холодно, спазмы в горле тоже прекратились. Она посмотрела сверху на Эйлин Мансинг спокойно и сочувственно, как все понимающая сестра.

– Эйлин, – сказала она, и впервые это имя так легко слетело с ее губ. «Вот он, этот шанс, – думала она. – Кто бы мог подумать, что это случится именно так». – Эйлин, – сказала она, ставя стакан и беря руки женщины, которая была намного старше ее, в свои сочувственные, по-сестрински ласковые руки, – Эйлин, не надо волноваться. Я, кажется, знаю, что нужно делать.

Эйлин Мансинг подозрительно взглянула на нее снизу вверх, по-прежнему ничего не понимая.

– Что? – спросила Эйлин.

Руки ее, холодные и безвольные, лежали в ладонях Кэрол.

Голос Кэрол был тверд и спокоен.

– Я считаю, что пора браться за дело, если мы хотим до утра перенести его в мою комнату.

Тихий и мелодичный голос умолк, воспоминания оборвались. Мы снова были в баре Стэтлера, спустя два года после памятной ночи. Мы посидели молча. Я

– потому, что был слишком ошарашен и потрясен, Кэрол – потому, что, насколько это касалось ее, история была закончена.

– По правде говоря, – добавила она, помолчав, – все вышло именно так, как мы думали. И только в одном я просчиталась. Я думала, что я лучше, чем оказалась на самом деле, вот и все. Ну, а кому не случается ошибаться? – Она посмотрела на часы и встала. – Мне пора.

Я подал ей шубу, и мы вместе двинулись к двери.

– Одного не понимаю, – сказал я. – Зачем ты все это мне рассказала?

Стоя в дверях, спиной к улице, где шумел город, она искренне и ласково посмотрела мне в глаза.

– Скорее всего мы больше никогда не встретимся, и я хотела, чтобы ты знал – я не изменяла тебе. Мне не хотелось, чтобы ты обо мне плохо думал.

Она потянулась, поцеловала меня в щеку и двинулась в сторону вокзала, юная, нежная, очаровательная – и безумная. Когда она шла через улицу в своем элегантном костюме, мягкой меховой шубке с рассыпавшимися по плечам блестящими светлыми волосами, казалось, она выступает в поход – завоевывать этот город.