Текст книги "Ириада"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

– Подожди, давай разберемся.

– Значит, я, по-твоему, поставляю второй сорт?!

– Ир, я совсем не то хотела сказать…

– Знаешь что, дорогая… Нет! Это уже слишком! За кого ты меня принимаешь? Кто бы мне позволил наделать копий? Это же тебе светила науки! Не какое-нибудь эскимо на палочке! Я же для тебя выбирал самое лучшее! Я же для тебя так старался! А ты вот так со мной!!! Короче… – он швырнул на пол методички, – можешь их ощупать и покусать, если не веришь. Разбираться будешь сама, больше ни слова не подскажу ни на одном экзамене, – с этими словами и с чувством собственного достоинства он удалился. Не могу сказать, что это стало большой неожиданностью. Он всегда так поступал, если чувствовал, что напакостил.

– Попадись мне еще! – крикнула я в пустоту. – Мешок с приключениями! Только попробуй ко мне приблизиться! Ей богу, закупорю в бутылку и спущу в канализацию.

«А впрочем, – решила я, немного подумав, – не спущу. Пусть лучше так сидит в бутылке. Будет случай, – кому-нибудь подброшу».

В моей однокомнатной малометражке по всему периметру пространства, на тумбочках, шкафах, подоконниках, чуть ли не на люстре сидели глыбы философской мысли, начиная с античности, кончая современностью. Столы были выставлены буквой «П», в середине «буквы» стояла маленькая хромоногая табуреточка, приспособленная для использования в комплекте с детским горшком, которой я не пользовалась лет шестнадцать. Я и не думала, что она до сих пор валялась где-то в квартире. На табуреточке лежал лист бумаги, ручка и зачетка.

Экзаменаторов было человек семьдесят, и у каждого перед носом были разложены стопки экзаменационных билетов, штук по сто в каждой. Произведя в уме несложные арифметические подсчеты, я с ужасом поняла, что не знаю такого количества слов в русском языке. Но моя рука уже дрожала над бумажной кучей, комиссия притихла.

– Билет № 8337, – произнесла я, – вопрос первый: «Какого х…»

– Читайте, пожалуйста! – рассердился тощий дядька в центре стола.

– «Какого хромого черта, тебя, балду, принесло на этот факультет?» Вопрос второй: «Чем число 8337 лучше числа 8338, в свете закона диалектики о переходе количественных изменений в качественные». Можно поменять билет?

– Извольте, но в этом случае вы получите оценку на балл ниже.

– Билет № 9201. Вопрос первый: «И всё-таки, какого хромого черта…» Можно еще раз поменять билет?

– Пожалуйста…

– Билет № 7958. Вопрос первый: «Так какого же, наконец, хромого черта…»

– Теперь вам придется удивить комиссию, чтобы получился хотя бы удовлетворительный результат.

Я села на хромую табуретку и призадумалась, так какого же, собственно, хромого черта… В этом действительно не было божьего промысла, а потому, схоласты, духовенство и его высокопреосвященство, могли бы сразу покинуть аудиторию. Они сидели и ждали. Мой путеводный «чертик», хромой на четыре конечности, только и делает, что царапается вопросами. Какого… сижу сейчас перед вами на табуретке? Нет, это я здесь для того, чтобы спрашивать вас… Но мир перевернут с ног на голову, и теперь попробуй, объясни, как он перевернулся.

Вы рисовали собственные миры. Некоторые из них приводили меня в ярость, некоторые в восторг. Откуда мы взялись у матушки природы? Вырастешь – поймешь? Только мы не успеем вырасти выше собственного горшка. Каких-нибудь семьдесят лет – как раз, чтобы родиться и выбрать себе место на кладбище. Кому за это низкий поклон?

Почему бы мне не спросить у вас, что есть Вселенная по замыслу создателя или по стихийному круговороту не осознающей себя силы? Кто задумал эту стихию, прежде чем поставить в ней первую точку координат? В библиотеках дурно пахнет клеем, и устают глаза от дневного света. Что за страсть нашла на людей книги писать? Для чего младенец возомнил себя венцом природы? Чтобы не чувствовать себя униженным за невежество? Разве не достаточно того, что мы способны жить в этом мире, чтобы еще искать ему объяснения?..

– Достаточно, извольте зачетную книжку на стол.

Вот и все. Игра окончена. Седой старичок с сумасшедшими глазами что-то выцарапывал гусиным пером в моей зачетке. Когда перо приблизилось к графе «оценка», я вытянула шею и напряглась. После первых трех букв «отл…» полегчало. Но за ними последовало еще что-то, а потом еще, и еще… В результате, моя оценка выразилась словами «отлет башки», после которой мне снова подурнело и в «отлетевшей башке» возникло только два вопроса. «Отлет башки» – это «зачет» или «незачет»? А точнее, «летит» стипендия вместе с башкой или «не летит»? И второй: какой же это предмет я ухитрилась сдать на «отлет башки»? Но зачетку захлопнули перед моим носом, а спросить я постеснялась.

Потом мне доходчиво объяснили, что «отлет башки» – это вовсе даже не оценка, а диагноз: первая стадия атрофии интеллекта. Что рецепт мне оставят на столе, а лекарства придется принимать самостоятельно. Переэкзаменовка же случится после того, как моим организмом будет принят и усвоен последний лекарственный препарат. Через полчаса они освободили мою квартиру, оставили в ней привычный беспорядок. Оставили в этом беспорядке стопу книг и список литературы, которую я должна была «принимать». Плюс ко всему, украли иров будильник, который тащил за собой время, поэтому время мое остановилось, и я решила использовать его для лечения. Но когда я пыталась схватиться за учебник, чтобы облегчить себе задачу, буквы растворялись в белизне страниц. Приходилось читать пожелтевшие оригиналы с автографами. После первой стопки текстов мне расхотелось жить, после второй – захотелось сбежать в лес и поселиться в пещере, после третьей – наступило полное отчаяние и я впервые приняла яд, но яд не помог. После пятой – жизненные силы вернулись ко мне, после шестой – опять расхотелось жить… после десятой я поняла, кто спер будильник, после одиннадцатой – придумала, как его вернуть, после двадцать второй – опять приняла яд.

Глава очередная. Счастливая

Как часто я испытываю потребность навести порядок в квартире. Всё выскоблить, выгладить, сесть за чистый стол в нарядной одежде перед чистым листом бумаги и сотворить что-нибудь светлое и прекрасное. Чтобы это действительно было светлым… а не пародией. Но кто же виноват, что герои разбегаются по углам, что за ними надо гоняться непременно в лохмотьях по грудам хлама и мусора, по пыльным полкам и горам немытой посуды. Кто же виноват, что задержать их можно только на жеваном клочке бумаги огрызком карандаша.

Но сегодня счастливый день. Сегодня есть чему порадоваться и надо успеть это сделать, потому что завтра, может быть, радоваться будет нечему. Во-первых, бочка Диогена так и застряла в подъезде. Ее утащила соседка с верхнего этажа, способная втиснуть в свои двери что угодно, лишь бы за это не платить. Ей пришлось платить за ремонт моей прихожей, когда «тонна» квашеной капусты протекла на потолок и разукрасила обои ручейками с запахом тухлятины. Ир разыскал историческую емкость и вернул хозяину, разумеется, вывалив содержимое на пол.

Сегодня действительно счастливый день. В такие дни сбывается все, о чем мечтаешь, но не смеешь надеяться. Пусть миллион стихий обрушатся на голову, мне уже все равно – сегодня я получила приглашение на Тот Свет. И не лет через двести «с вещами», а сейчас, сию же минуту. Пергамент с приглашением был подписан многими гостившими у меня недавно светилами философии и составлен по всем правилам подачи милостыни: от высочайшего соблаговоления до непременного обязательства вышвырнуть меня обратно, как только я снова провалю экзамен. На этот счет я была абсолютно спокойна. Ир же разволновался не на шутку. Он отдал мне приглашение с одним условием, что оставлю ему документ, в котором отрекусь от попыток достигнуть совершеннолетнего возраста, прежде чем попаду «туда-а-а…». Он здорово струсил, что я не вернусь, и решил на всякий случай меня исповедать. Но этот бестолковый «разум» так и не понял за время нашего знакомства, чем меня можно напугать, а чем нельзя. Итак…

«Завещание». (В дело потусторонней канцелярии для права посещения Того Света).

Не буду поливать проклятьями свое нынешнее бытие, вымогая для себя статус самоубийцы. Скажу прямо: ничего не имела против того, чтобы пожить… Тем более что туда-а-а… – не в Америку, в любом случае побываю. Но раз уж так сложились обстоятельства, придется:

…Люди, я оказалась среди вас не по собственной воле, и все эти годы старалась не причинить никому вреда. За семнадцать лет я достаточно с вами познакомилась. Теперь могу сказать, что ваши законы не приемлю и ваши идеалы считаю сомнительными. Не случилось бы ничего плохого, если бы вы позволили мне жить в этом обществе, не участвуя в его ритуальных плясках. И тогда я никому не наступлю на ногу и никого не задену локтем. Вы даже не заметите меня в углу «площадки» и ни за что не догадаетесь о том, что я не слышу музыки. Когда-нибудь я верну все долги и больше ни о чем не попрошу. И только сейчас, пока меня еще нет, я искренне благодарю вас за то, что ошибались, принимая меня в свой круг. За то, что еще ошибетесь… Потому что я больше никогда не поклянусь начать новую жизнь. Я всё поняла. Я поняла, что в этой гнусной квартире мне никогда не навести порядка. В ней всегда будет либо пустырь, либо преисподняя. Жизнь моя, прожитая наполовину, прожитая глупо и бестолково, уже ничего не значит перед вечностью. Просто мы стояли на пороге безумного торжества и не смогли собраться с весельем, чтобы его отпраздновать. Но что это за праздник – мы не знали, да и никто не знал.

Глава потусторонняя

«Адская машина казалась солнцем, которое отделилось от небесного свода и возвестило будущую гибель Вселенной».

Мы смертны и дети наши смертны, и дети наших детей, и дела наши тоже смертны, и Вселенная, которая породила нас, тоже смертна. И то, что породило Вселенную – тоже смертно. Белый туман под ногами. Белые поля, русла пересохших рек, в которых течет туман. Мертвые скалы, в ущельях которых – туман. Ветер несет меня над чужой землей. Последняя моя надежда, последняя боль моя. Если я покушаюсь на то, чего не суждено… Прости меня, прости. И если, напившись тумана в пустыне, мне не дано умереть от жажды – я не попрошу глотка живой воды. Успокой мою душу, надежда. Погреби ее в этом поле, где весной появятся новые всходы, а осенью опять уйдут в землю. И лишь безумцы отрываются и летят за тобой непонятно куда.

Под ногами брошенные города, пахнущие пожаром и гнилью. Рыжие стены – черная ржавчина на белой мертвечине. Последняя моя надежда. Неси меня, неси. Пусть я ошибусь на целую жизнь, пусть мой полет будет вечным. Пусть я буду самым счастливым безумцем, но если открою глаза – всё опять будет по-твоему: сумерки, бетонная набережная с железной оградой, море. На сколько хватает глаз – море, долетающее до меня брызгами соленого ветра. Никого. Только камни. Те же намытые камни, та же вода. Опять кажется, что всё уже было, всё вспоминается снова.

– Здесь сильно штормит, не правда ли?

Я вздрогнула и обернулась. В темноте стоял человек. Смотрел на меня, но взгляда его не было видно.

– Не правда ли, для беседы можно найти более спокойное место? – его тень провалилась в пещеру, и я пошла за ним. – Ты хочешь много знать и не боишься состариться? А если я не пообещаю тебе второй жизни? Я ведь не господь бог. Ты знаешь кто я? Не бойся. Не бойся жить в темноте. Пусть она станет твоим домом. Бойся того, кто зажег тебе солнце, а темноты бояться не надо. Это не твой страх. Это страх человечества. Ты проживешь всего одну жизнь – бесконечна она или нет, во всем остальном смысла не более чем в этой жизни, потому что сейчас ты уже стоишь на мертвой планете. Когда это случится, ты не узнаешь. Почему – не узнаешь тем более. Нет смысла искать виноватого на руинах. Человеческое, вселенское – струйка дыма… До боли непонятное и до омерзения простое. Мироздание не похоже на своего творца, ни одна тварь не производит себе подобное, запомни эту истину и никогда не повторяй чепухи, которой тебя обучили. Человечество два миллиона лет напрасно ползает по хаосу бытия в поисках его смысла, для этого ему надо хотя бы выйти за пределы хаоса. Еще через пару миллионов лет – энтузиазм поубавится. Очень хочу, чтобы ты дожила.

– Почему я?

Человек протянул к свету пожелтевшую тетрадь в черной обложке.

– Послушай, именно тебе это будет интересно: «Лестница деревянная, ведущая вверх, лестница каменная, ведущая вниз. На одной из этих лестниц мною при изучении марксистско-ленинской философии были открыты антимиры», – возвращаю твои антимиры. Попробуй просчитать и прочувствовать логику своей вселенной – у тебя ничего не останется, кроме антимиров и ты должна будешь понять всё. А когда поймешь главное, останется осмыслить всего ничего, одну ничтожную малость – это дело не твоего поколения. Беги от них! Умри! Сойди с ума, но не трогай своей тетради. А главное, никогда не жалей о том, что ушло. Мало ли кому сидя на холодной лестнице, вздумается открыть антимиры.

Глава заключительная

В сегодняшнем сне я видела Ира. Это был странный сон. Через столько лет он приснился первый раз. Я проснулась. Включила свет, но в следующий момент пожалела об этом. Сон улетел, а в комнате не было никого.

С тех пор, как исчез Ир, и мысли о нем отболели и прошли, моя жизнь разделилась на три этапа: когда Ира еще не было, когда Ир был и когда Ира опять не стало. С сегодняшней ночи начался четвертый, когда Ир начал сниться. Под подушкой осталась лежать тетрадь: Ир. Ириада. Часть первая… и девяносто шесть не мною написанных и никем не прочитанных страниц, которые с четырех сторон обросли переплетом. Только Ир знал, как отрываются эти тетради, но о нем я тоже не могу написать ни слова. В этих словах попросту не будет смысла, как не было смысла в нем самом, в том, что он делал, и чувствовал, и желал, и в том, что он появился в моей жизни, и в том, что потом исчез, – тоже не было смысла.

Но уже полночь. Одна минута, две, три… Так пройдет маленькая вечность, пройдет мимо меня. Я буду посторонним наблюдателем, но этому дню уже исполнилось десять минут. Младенец, который проживет двадцать четыре часа и больше нигде не повторится. Четвергов будет много и вторых чисел, и вторых чисел апреля, но этот день исчезнет, и я ничего не смогу сделать для него, потому что часы давно утратили свое свойство, целебное для всего проходящего. Но если бы кто-нибудь смог остановить стрелки моих часов, помог замедлить, растянуть эти несколько крошечных лет. Отдохнуть немножко, а потом дальше, дальше…

Тридцать минут, сорок, пятьдесят… Засыпаю медленно и спокойно. Мне тепло и уютно. С тех пор как исчез Ир, меня уже ничто не тревожит. Я засыпаю легко с той нелепой надеждой, что когда проснусь, все будет по-другому. Моя душа простится с матрасом и улетит. Она будет далеко отсюда, а где – никто не узнает. Может быть, я действительно проживу эту жизнь до конца. Скорей всего проживу, да еще как глупо и бестолково. Может быть, ветер дальних дорог задует живой огонь, который мог бы гореть вечно, потому что на кровати останется лежать чье-то тело. Утром оно проснется, встанет, пойдет на работу, будет прыгать в набитый автобус, расталкивая локтями такие же тела, а может быть не такие, но уж во всяком случае, не хуже. Всё. Кончаю пустые разговоры. Засыпаю… засыпаю…

© И. Ванка