Текст книги "SEX в большой политике. Самоучитель self-made woman"

Автор книги: Ирина Хакамада

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Гвозди бы делать из этих людей: мастер-класс от всей олимпийской сборной

Первое.

Они умеют держать физический удар. Чтобы ни случилось, никаких обнародованных страданий, никакой маски великомученика. Валентина Матвиенко попала в автомобильную аварию и из больницы, чуть ли не в гипсе, катапультировалась в командировку. Шанцев обгорел, после такого ожога и пересадки кожи люди еще долго ездят на коляске, а он вышел на своих двоих на работу, еще и выступал. Если не спросишь, никто и не скажет. Обыкновенный человек разохается на пустом месте:

– Ах, у меня катастрофа!

– Что?! Что?!

– Ой, с мамой – ужас, с женой – ужас, с детьми – ужас.

Потом оказывается, что мама потеряла ключи, жена сломала каблук, у детей насморк и так далее. Люди любят изображать ужас. Эти ничего не изображают. От них никогда не узнаете о проблемах со здоровьем или с семьей. Они ведут заседания, они ездят в командировки, и никто не подозревает, что там такое творится! Плохо с сердцем, отваливаются почки, инсультное состояние. Ни один мускул не дрогнет. Не принято. Зверская выносливость. Это обратная сторона хищного мира: нельзя показывать слабость, покажешь слабость – сожрут.

Второе.

Личная храбрость – тоже запретная тема. В 1995 году Ельцин весь аппарат загнал в Чечню. Басаев и Масхадов были тогда членами правительства. Первая встреча, первый разговор о малом бизнесе. Я что-то вещаю, и вдруг Басаев меня обрывает:

– Мы с тобой вообще разговаривать не будем. Мы будем разговаривать только с русскими.

Я, какой-никакой, министр, член официальной делегации. Ну чего объяснять… В общем, не сдержалась. Поговорили на повышенных тонах. После заседания мы с Натальей Дементьевой, тогда министром культуры, отправились искать туалет. И заблудились в Доме приемов в Грозном. Кругом разруха. Ау-ау! – никого нет. Две бабы одни остались, а я еще с Басаевым поругалась. Сейчас преградят дорогу боевики в повязках, передернут затвор автомата, и малый бизнес в России, а также в братской Ичкерии будет налаживать кто-то другой. «Ничего, продержимся!» – кинула мне Наталья и помчалась по коридорам на своих длинных ногах. Я неожиданно почувствовала себя спокойно. Не дрогнула, даже когда боевики в повязках и с автоматами все-таки появились. Затворов они не передергивали, а сказали: «Вы заблудились. Мы выведем». И вывели. В Москве на прощание Наталья Дементьева мне шепнула:

– Ир, ты не бойся, если снова пошлют, полечу с тобой, и как-нибудь выживем.

И после ни одного разговора на эту тему. Есть в этих людях внутренняя храбрость. Обычный человек или парламентарий прилетит и всем растрезвонит: «…А я был в Грозном, а меня чуть не убили». Чиновник слетал, и ладно. Ты можешь хвастаться, как провел закон, можешь хвастаться, как подписал бумагу, как прорвался к президенту. Пожалуйста, сколько угодно. Бравировать тем, что был в горячей точке или вырезали почку, а ты на боевом посту – нет, никогда.

Третье.

Потрясающая зрительная память. Знают всю номенклатуру. Не на высшем уровне, а на уровне замов и ключевых департаментов. И не публичных, а самых зашифрованных, таких, как разведка и контрразведка. Весь табель о рангах по горизонтали. У них в голове хранится необозримая картотека. Человек только возник в поле зрения, и тут же внутренний компьютер выдает информацию: родился тогда-то, назначен тем-то, с теми-то связан, такие-то перспективы. Сумасшедшая память на имена-отчества. Самый высокий класс демонстрирует старая гвардия. Они помнят, кого как зовут не только по фамилии, но и по имени-отчеству, и сыплют этими именами и отчествами с дикой скоростью. «Мне не нравится, что вчера сказал Иван Иваныч Ивану Никифоровичу». Какой Иван Иваныч? Какому Ивану Никифоровичу? На моем отчестве спотыкаются все. Как только его не коверкали! И Мацаевна, и Мицуевна. В государственных кабинетах не ошиблись ни разу ни хозяева, ни их адъютанты: Ирина Муцуовна, без вариаций и спотыканий. Первым меня поразил Рыбкин Иван Петрович, который стал депутатом нового парламента и уже через два месяца знал каждого из четырехсот пятидесяти коллег в лицо и обращался ко всем без запинки. Когда меня сделали вице-спикером, у меня начался мандраж: я же обязана вести заседания, и фамилии депутатов должны отскакивать от зубов. А я должность приблизительно помню, дальше ни хрена. Конечно, не Станиславский с его: «Товарищ Сталин, извините, забыл ваше имя-отчество», но где-то рядом. В отпуске летом в Юрмале взяла справочник Госдумы со всеми фотками. Серые странички с дикими серыми паспортными фотографиями, напротив фотографий – фамилия, краткая биография. Месяц тренировалась. В парламенте вице-спикер сидит наверху, на сцене, а депутаты сидят внизу, в зале. На пляже набрала 450 камней и создала модель парламента: рассадила по фракциям – листочек с портретом, придавленный камешком, чтобы ветром не сдуло. Листочек с портретом, камешек. Листочек с портретом, камешек. Встала, смотрю сверху, как бы из президиума, на бумажных депутатов, которые трещат на ветру, и запоминаю: этот такой-то, этот такой-то. И так каждое утро. Каторжный труд! Глазу зацепиться не за что. Особенно трудно запоминалась компартия. Все словно близнецы-братья, все словно под копирку. Женщин от мужчин отличить невозможно. Гранитные лица. У националистов, у Жирика люди еще разные. А вот коммунисты и партия власти – клон на клоне! И я вдруг поняла, какая там в реальности серость. Через неделю бумажки все протухли, их намочил дождь, их порвал ветер. Кто выжил, тех и запоминала. В конце сдалась: будь что будет. Был кошмар. Депутат тянет руку, я тупо на него смотрю, минуту смотрю, две смотрю. Он уже весь багровый, надрывается, кричит: «Вы не даете оппозиции слово!». А я не слова не даю, я пытаюсь вспомнить фамилию. Не могу же сказать: включите микрофон тому мужчине с багровым лицом. Я и тяну время, заглядывая в табличку с подсказкой. Валидол пила каждый день, а когда вела заседание, глушила стаканами валерьянку, потому что от напряжения вылетали и те фамилии, которые знала. А опрокинешь в себя пол-литра валерьянки, становишься спокойной и сосредоточенной, как Будда. И тогда фамилии выскакивали сами. Одного психа запомнила на всю жизнь. Этот… как его? Вот, забыла.

Побочная тема:
Другая планета

B 2001 году я увидела документальный французский фильм «Птицы». Он посвящен большим миграциям птиц: как они преодолевают невероятные расстояния, как выживают в пути, где находят приют, как справляются со смертельной усталостью. В нем нет сюжета. В нем нет экологической идеологии. Никто ни на кого не охотится, никто ни с кем не совокупляется, никаких «о ужас! в мазуте застряли крылья». Всю картину над земным шаром летит и летит стая, и благодаря уникальной технике съемки вы словно летите вместе с ней, внутри нее. Летите над Нью-Йорком и Каиром, над трубами с дымом, над океаном и пустынями. Полтора часа ничего, кроме взмахов крыльев, но я вышла из кинотеатра потрясенная. Я вдруг поняла, что существует параллельный мир. И этот мир такой же мощный, как и человеческий.

У меня возникла догадка, что проблема цивилизации в том, что мы настолько зациклены на самих себе, что окружающий мир воспринимаем как часть своего. А мы – не его часть. Догадку требовалось проверить, и я прислонилась к одной экспедиции, которая отправлялась в дикие джунгли Малайзии на границе с Индонезией. Там есть два штата, и на их территории растут джунгли, не изменившиеся за десятки миллионов лет. Они сохранились с доледникового периода. В малайзийских джунглях человек жить не может. В тайге – да, в джунглях Амазонки – да. В малайзийских – нет. Там высокая влажность и пятьдесят на солнце. Нас было четверо. Я и трое отмороженных ученых-биологов, готовых ради редкой фотографии без акваланга опускаться на морское дно, спать в обнимку со змеями, питаться кореньями и акридами. С другими людьми в параллельный мир не попасть: не пустит.

Я не хотела уйти в параллельный мир и стать растением. Сейчас такой вид индивидуального протеста снова стал моден. Человечество убегает от самого себя, и это настоящий побег. Последняя очень актуальная тенденция – уезжать на Гоа. Там за доллар можно снять хижину, еда ничего не стоит и, попыхивая травой на берегу океана, впадать в амнезию. Чаще уезжают молодые, около тридцати лет, творческие люди. С самых престижных, денежных позиций. Таких беглецов становится все больше и больше. Вроде все есть – и деньги, и светская жизнь, и интересная профессия. А люди исчезают.

Я отправлялась в экспедицию с одной целью: чтобы вернуться с иной энергией и организовать в огромном городе иное пространство. Получить заряд от параллельного мира, чтобы изменить этот. Я не про политику. Я про отношение к жизни.

…Наденьте теплый свитер, шапку, поставьте велотренажер в сауну, крутите на предельной скорости педали, и где-то на третьем часу вы сможете, если останетесь в сознании, приблизиться к ощущениям европейского человека, идущего по малайзийским джунглям. Приблизиться – потому что в сауне не роятся мириады насекомых, от которых не защитит ни один репеллент. Пройти пять километров по джунглям – все равно что пробежать пятьдесят по ровной местности. Мои кроссовки для прогулок по малайзийским джунглям оказались непригодными. Малайзийские джунгли – многоярусные, там нет троп, а есть огромные корни деревьев, опутанные лианами, на которых скользит нога. Мне выдали специальные трековские башмаки. Перед первым марш-броском померила в лагере – вроде нормальные. Но через сорок минут ноги во влажном пекле отекли, стиснулись и начали деревенеть, а сердце начало выскакивать. Я сняла рубашку с длинными рукавами и осталась в майке, потом содрала специальные гольфы, похожие на бухгалтерские нарукавники с тугой резинкой, чтобы внутрь не заползли насекомые и змеи.

Через полчаса я подвернула штаны, сбросила ботинки и пошла босиком. Меня кто-то жалил, меня кто-то ел. Вначале я отбивалась, потом мне стало все равно. Я сделалась частью пищевой цепи. Я перестала чувствовать укусы. За мной по сырой траве стелился кровавый след: из дыр под коленями, просверленных пиявками, хлестала кровь. Я думала – вытечет вся, упаду и умру. Я уже представила свой некролог: «В расцвете лет при трагических обстоятельствах погибла бывший депутат, бывший министр, бывший кандидат в президенты, известный политик Ирина Хакамада». Без уточнений, при каких именно «трагических обстоятельствах». Потому что «в джунглях съедена пиявками известный политик Ирина Хакамада» прозвучит как первоапрельская шутка. Страна и так не будет слишком горевать. Подумаешь, одним политиком, пусть даже оппозиционным, стало меньше. Невелика потеря. У нас политиков забывают раньше, чем зарывают. И никто-никто уже никогда-никогда не догадается и не узнает, какая замечательная женщина, живая и настоящая, была спрятана внутри бывшего депутата, бывшего министра, бывшего кандидата в президенты И.М. Хакамады.

Она, эта женщина, обожала шоколадный пломбир, синие вазы, плюшевые скатерти с кисточками до пола, первый том «Капитала» Карла Маркса, слонов, водопады и классическую музыку… она, эта женщина, ненавидела будильники, музеи, горные лыжи, строгие костюмы, искусственные водоемы… умела разжечь костер с одной спички, даже зимой спала с открытым балконом… больше всего на свете любила валяться на диване с пультом и яблоком… мечтала преобразовать Россию, выучить в совершенстве английский язык и сесть на поперечный шпагат…

Я дошла. Кровотечение унял егерь: плюнул на кусок туалетной бумаги, прилепил к ранам, и через минуту кровь остановилась. За ночь я оклемалась и встретила свой первый настоящий рассвет в джунглях на канатном мостике, натянутом между двумя деревьями на стометровой высоте. Снизу подымался бело-розовый туман. Едва не сшибив меня крылом, пролетела птица размером с небольшого птеродактиля. В ее зрачке качнулось мое отражение. А может, и не птица, а медвежонок или еще кто-нибудь. В здешних джунглях из-за того, что все деревья разного уровня, практически все животные летают: и лисы, и белки, и лягушки, похожие на Нефертити. Посмотрит сквозь тебя изумрудными глазами царевны из сказки, расправит веером алые перепонки между лапок и упорхнет. Они нас не замечают. Мы из другой системы, наши запахи не записаны в их генном коде, мы для них не существуем. Поэтому никто на тебя не бросается, никто от тебя не прячется, никому ты здесь на хрен не нужен. Так устроен глаз, так устроено обоняние… Последние минуты тишины, и словно по команде завопили лягушки. Вслед за лягушками начали греметь цикады, заверещали обезьяны. Джунгли проснулись. Бог ты мой! Кремль, президент, партия, оппозиция, домик купить – какая все чушь. А рядом молчит егерь.

Две недели мы бродили по джунглям. Мои безумные спутники вдохновенно щелкали фотоаппаратами. Я же наслаждалась непривычным для меня счастьем – ни о чем не думать. Самое трудное для цивилизованного человека – ни о чем не думать. Он тратит деньги на тренинги, погружается в чужие для него учения, религии, культуры, чтобы освоить спасительное искусство. И ничего у него не получается. В параллельном мире это происходит запросто.

Под конец егерь пообещал провести нас к пещерам. После рек, которые на моих глазах короткий тропический ливень поворачивал вспять, после раффлезии – гигантского цветка-паразита, я была готова ко всему, но не к тому, чтобы попасть в ад. Шли, шли – и вдруг джунгли расступились и открылся зев громадных размеров. Охватить его взглядом было невозможно. Космическая черная дыра. В глубь нее уводил шаткий, скользкий от птичьих испражнений мостик. На самом верху пещеры, словно в куполе католического собора, зияло отверстие. Сквозь него бил, прорезая тьму, столп света. Ощущение, что ты попал в храм. Но это храм дьявола. Весь свод пещеры покрывала черная масса. Она пищала и копошилась. Кто там? Летучие мыши. Воздух насыщал такой густой запах мочевины, что перехватывало дыхание. Если находится внутри дольше часа – можно отравиться. На заходе солнца тысячи летучих мышей с визгом и писком вылетели наружу на охоту. Они заволокли собой все небо. Нужен Данте, чтобы это описать, и Босх, чтобы нарисовать.

Мой фонарь выхватил свисающий с купола канат. Один, другой, третий. Сто пятьдесят метров вниз и сто пятьдесят метров вверх. И цирковые канаты, которые непонятно на чем висят! Что это? А это – рабочие места. Местные племена добывают себе средства к существованию, собирая птичьи гнезда и мышиный помет: с огромной корзиной за спиной подтягиваются на канатах на руках, делают из канатных веревок люльку и, раскачиваясь над бездной без всякой страховки, снимают гнезда стрижей, драгоценный деликатес китайской кухни, и соскабливают лопаткой помет летучих мышей. Собрать тридцать килограммов помета на высоте триста метров! И гнезда, и помет покупают у аборигенов за копейки (тридцать долларов – корзина), а продают за большие деньги. Где-нибудь в элитном ресторане Шанхая или Сингапура блюдо из птичьего гнезда стоит две-три сотни долларов.

Мы идем по качающемуся мостику. Вдруг внизу, на глубине ста метров, на самом дне я разглядела маленькую избушку. В окошке горела свеча. А это что? А это сторожка. За сто долларов в месяц в ней живут по две недели две семьи. С детьми. Место знаменитое, но попасть туда мало кому удается. Местное население защищает эту пещеру. Однажды здесь пытались снять кино. Но собиратели гнезд оборудование разбили и изуродовали. И поставили внизу избушку, чтобы было кому поднять тревогу, если какие-нибудь фотографы-операторы снова попытаются проникнуть и запечатлеть. Они боятся, что о пещере узнают и отнимут их хлеб. Ничего себе люди зарабатывают! Дышать нечем, никакого электричества, сверху летит мышиная моча, водопровода нет. Я не хочу сравнивать: мол, ребята, видите, как живут люди? Поэтому хлебайте свое дерьмо молча и радуйтесь. Я не о том. Потрясение, которое испытываешь там, другого рода. Люди привыкли к красоте природы. К красоте любой: и мрачной, и светлой. Вулканы – как это прекрасно! Или водопады. Или снежные лавины. Или такая вот пещера, заселенная несметными стаями летучих мышей. Ею любуешься, не испытывая шока. Ну да, мощно. Ну да, жутко. Ну да, натуральный, во всех смыслах, храм дьявола. Но подивишься и успокоишься. Совсем иная дрожь возникает в позвоночнике, когда внутри такой картины обнаруживается человек. Не в скафандре, не в корабле. Голый, не вооруженный ничем, кроме рук и ног. Он тут живет и, наверное, бывает по-своему счастлив.

И вдруг понимаешь, что мир огромен. Кажется, бесполезная информация. Ну что я получила от того, что увидела эту дикую пещеру и добычу местных племен? Но когда твой мир маленький, то любая мелкая неприятность может его покачнуть и разрушить. А когда ты смог раздвинуть его до масштабов реального мира, смог увидеть и почувствовать эти масштабы – прежние муравьиные горести теряют свою значимость.

Я вернулась в Москву, и друзья ахнули: я светилась. Меня по-прежнему полоскали в прессе, против меня интриговали, мне говорили гадости. Я получала все, что положено получать оппозиционному политику. Прежде я бы дико расстраивалась. Теперь же говорила себе: «Ира, перестань. Вспомни избушку, вспомни пещеру». Смотрела на обидчика глазами лягушки из джунглей, расправляла перепонки и улетала. Заряда параллельным миром хватило надолго. Почти на два года. Когда он начал иссякать, я собралась и уехала в саванну…

Тема пятая:
Золотая орда

В 1993 году меня и нескольких экспертов Комитета по экономической политике отправили в Мерилендский университет изучать антимонопольную политику. Все молодые, умные, веселые ребята. Мы болтались по городу, писали конспекты, ощущали себя студентами. Однажды забрели в ночной клуб с бесплатным входом и коктейлем. На пилоне – легкий стриптиз. Я уломала одного парня, красавца с голубыми глазами, засунуть за ниточку трусиков стриптизерши доллар. Он засунул, девушка ему станцевала. Весь следующий вечер мои мужчины шептались по углам, а ближе к ночи исчезли. В шесть утра меня разбудил звонок. Красавец с голубыми глазами попросил взаймы. Пятьдесят долларов. Хорошо. Через полчаса позвонил второй. Попросил взаймы пятьдесят долларов. Пятьдесят не дала, дала десять. Через несколько минут позвонил третий. К полудню отзвонился весь мужской состав: мальчики решили посетить ночной клуб однородной компанией, без дам-с, посетили – и в результате за нитку трусиков перекочевала вся их наличка. Оставшиеся дни питались бигмаками.

Примерно тогда же на международном форуме в Давосе произошел скандал, когда один из приглашенных русских бизнесменов на радостях привез туда цыганский хор, проституток, и пошла такая гульба, что весь Давос трясся. Иностранцы с удовольствием приплясывали, щелкали пальцами, перемигивались с девочками, но больше бизнесмена к себе не приглашали.

Теперь такие казусы если и случаются, то очень редко. Обвыклись. Заграничные командировки стали нормой жизни. На парламент сыплется бешеное количество поездок, и этим туризмом за государственный счет увлекается огромное количество депутатов. Часто платит приглашающая сторона. Официальные визиты – за счет нашего бюджета. Командировочные – триста долларов в день. Обязанностей – ноль: тема конференции редко совпадает с тем, чем рядовой депутат занимается. Ему нечего сообщить миру по заявленной проблеме. Поэтому весь воз везет руководитель делегации. Он должен создавать иллюзию, что наш парламент может профессионально и интеллектуально конкурировать с Западом, что мы не хуже, а лучше. Остальные члены делегации себя не утруждают. На утренние заседания выкарабкиваются с трудом, часам к одиннадцати. К ранним побудкам никто не привык: Россия – страна ночных сов. У нас самый простой способ сорвать мероприятие – это назначить его на восемь утра. В Европе все наоборот: восемь утра для европейца, можно сказать, разгар трудового дня, зато тебя никто не поймет, если ты будешь торчать в своем кабинете допоздна. Могут и уволить: раз вынужден задерживаться, значит, не справляешься с работой. Как-то в Италии нужно было переделать протокол встречи, и мы предложили итальянскому департаменту задержаться часа на два. На нас посмотрели как на сумасшедших.

После обеда количество российских представителей резко уменьшается: заправились – и на шопинг. Загружаются всем: от спиртного до кожаных поясов. Уезжают с неподъемными баулами, точно челночники. Из Японии, например, отправляли контейнерами рисоварки и мини-хлебопекарни. В одну дырочку засыпаешь муку, соль, сахар, а из другой вываливаются горячие булочки. Неужели дома кто-то будет эти булочки печь? По-моему, все политики в России живут неплохо и ни к чему мучиться, тащить такую тяжесть. И на хрена булочки? Худеть надо! Помню, один депутат повсюду таскался с огромной спортивной сумкой и каждый раз набивал ее прорвой продуктов. Вез на родину тонны сыра, растворимый кофе. Как-то я не выдержала:

– Зачем? У нас же все это есть!

– А вдруг кончится.

До сих пор, словно командированные советских времен, пытаются экономить на еде. На халяву съедают все до последней крошки. Наличные никогда не потратят на чашечку кофе в уличном бистро. На покупки – другое дело. Я не виню людей. Это не характер, это социальный инстинкт. Совок из нас не выдавить по капле. Его надо откачивать насосом. На мне самой полно этих родимых пятен социализма.

Два года назад была с подругой в Риме. Едва поднялась в отеле в свой номер, зазвонил телефон и бархатный голос пропел в трубку: синьора, вы – великолепны. Я хотел бы провести с вами вечер. Я покажу вам город, я напою вас вином, я освежу вас яблоками, ибо я изнемогаю от любви… Я моментально вспотела и пискнула, что замужем. Мне ответили, что ничего не имеют против моего мужа, тем более что здесь его нет. Перезвонить через пять минут? Си, синьора. Дальше я вырвала с корнем шнур телефона вместе с розеткой, заперла дверь на все цепочки и замки, выключила свет и, не приняв с дороги душ, залезла с головой под одеяло. Утром подруга повертела пальцем у виска, объяснила, что это были не домогательства, а обычный гостиничный сервис, и все, что от меня требовалось – вежливо отказаться. Или согласиться. Ладно, насчет услуги я могла и не знать. В конце концов, в прейскуранте она не значилась. Но что заставило меня, просвещенную европейскую женщину, между прочим, вице-спикера парламента, выдергивать шнуры и баррикадироваться? Я допускала, что кто-то ворвется в номер, чтобы надругаться над «руссо туристо, облик морале»? Очень советское поведение.

Или, стыдно вспомнить, как я на приемах бухалась на стул, не дожидаясь, пока сядет глава принимающей стороны. Все стоят, а Хакамада уже салфетку на коленях расправляет. И трескать начинала раньше хозяина. Потом оказалось, что и даже при смене блюд положено ждать. Однажды был совсем идиотский прокол. Я села на диету. Принесли мясо, и я до него не дотронулась. Это все заметили, потому что на приемах блюда приносят в фиксированное время и через фиксированное время уносят, не как в ресторане, где можно весь вечер ковыряться в одной тарелке. Посол жутко озаботился. А почему вы не попробовали? Вам не понравилось? И я начала пространный рассказ о гемокоде, согласно которому мне нельзя есть говядину. Дура!

Все наши топорность и неуклюжесть, которые до сих пор видны и над которыми хихикают те же официанты, – мелочь, если речь идет о частном туризме. Когда же ты – официальное лицо, из этих мелочей складывается образ страны. Но это никого не волнует. Ни тех, кто посылает, ни тех, кто едет. Недавно в Евросоюзе один российский депутат, одетый в ковбойскую шляпу, кожаную куртку с лохмотками и – где только раздобыл? – в ковбойские сапоги с заправленными в них брюками, сел на перила в большом коридоре, почему-то закурил сигару и, раскачиваясь на перилах в этом голливудском наряде, пьяным голосом кричал на весь Евросоюз, что Россия – великая азиатская страна. Он не прав. Мы – не азиаты. Во всяком случае, не современные азиаты. В области международной политической культуры мы до сих пор все те же древние скифы. Обучаться не желаем. Любите нас такими, какие мы есть.