Текст книги "Врачебные связи"

Автор книги: Ирина Градова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Не представляю, как вы можете это сделать, – пробормотала я не слишком вежливо.

– Если вы согласитесь встретиться, я покажу. Обещаю, что не стану держать вас в заложниках и, если захотите, немедленно отпущу.

«Ни за что! – твердо сказала я себе. – Один раз попалась на рекламную удочку, но больше я тебе такого удовольствия не доставлю!»

– Хорошо, – произнесла я в трубку, с ужасом сознавая, что говорю совсем противоположное только что принятому решению.

– Как насчет завтра, часа в два?

Завтра у меня консультации до часу, а после я абсолютно свободна.

– Договорились.

– Диктуйте адрес.

– Какой адрес? – не поняла я.

– Куда мне подъезжать, конечно же!

Повесив трубку, я задумчиво уставилась в одну точку. Она оказалась как раз над головой Дашки. Дочь проследила глазами за моим взглядом.

– Кто звонил? – спросила она, и я поняла, что Даша почти успокоилась, хотя еще десять минут назад я боялась, что придется вызывать «Скорую» и отправлять ее в «дурку», так она бесновалась! Конечно, я тоже не ожидала такого поворота событий с Анатолием, но, в конце концов, чего не бывает? Кроме того, мы пока знаем слишком мало, чтобы что-либо утверждать: Дашка сама сказала, что не сумела встретиться с Толей. Ну, даже если все мы оказались обмануты и он действительно убил Илью Митрохина, надо же разобраться в обстоятельствах, которые вынудили его так поступить, верно?

– Это по работе, – ответила я на ее вопрос, сама не зная, почему лгу. Возможно, дело в том, что мне стыдно из-за фиаско в «Либе Фрау», которое я сама себе и устроила.

– А-а, – протянула она кисло, тут же забыв о звонке. – Господи, как же я его ненавижу!

– Ненавидишь? Да за что?!

– За то, что он мне врал, мама! – заорала она, наклоняясь вперед и брызгая слюной. – С самого начала врал, понимаешь?! Глядя в глаза, с самым что ни на есть честным выражением лица… Ты знаешь, для меня «табу» не существует, я берусь за любое дело, если оно сулит деньги или славу, но я требую от клиента честности. Честность – залог успеха: даже если клиент Чикатило, он имеет право на справедливый суд. Только я должна знать, что он – Чикатило, ясно тебе? Одно дело защищать маньяка-людоеда, другое – честного человека, оказавшегося не в то время не в том месте!

– Ну, ты сравнила! – развела я руками. – Толя – и Чикатило…

– Никакой разницы! – буркнула Дарья. – Для меня, во всяком случае.

– Вот и плохо, – укоризненно сказала я. – Меня никогда не устраивала твоя жизненная пози…

– Зато позиция Толика тебя, видимо, вполне устраивает! – перебила она с обидой. – Я, по крайней мере, чту Уголовный кодекс, а он… И ведь я поверила, да? Представляешь – стреляный воробей, казалось бы, столько «честных» глаз видела… И «купилась», как последняя дура!

Мы снова замолчали, но так долго продолжаться не могло, поэтому я спросила:

– И что ты намерена предпринять – откажешься от дела?

– У меня была такая мысль, – кивнула она. – Но этим я вбила бы последний гвоздь в крышку гроба Анатолия: представляешь, что происходит, когда адвокат отказывается от подзащитного? Так что нет, я не брошу его, хотя, видит бог, именно так и следует поступить. Ради Марины, ради того, чтобы она не получила еще один удар, я попытаюсь заставить себя не возненавидеть его и сделать для него, что возможно в данных обстоятельствах. А для этого мне нужно с ним встретиться. Но, боюсь, они выбьют из него признание раньше, чем я это сделаю. Но ничего, они еще не поняли, с кем связались!

– Ты уже решила, что Толя виновен, да? – тихо спросила я.

– А ты пребываешь в уверенности, что твои ученики – святые люди? – скривила губы Даша.

– Не святые, конечно, но…

– Ладно, – устало махнула рукой дочь. – В конце концов, если все, что говорят про «Голудрол», правда, может, Митрохин и в самом деле заслуживал смерти?

Я бы сказала, вывод более чем экстравагантный, но Даша хотя бы снова стала мыслить логически. Теперь ей предстояло встретиться с Анатолием и выслушать его оправдания. Должна же у него быть своя версия?

* * *

Предоставив дочке разбираться с ее клиентом, я решила еще разок поговорить с лечащим врачом Марины. Допускаю, что он не станет со мной откровенничать, но могу я хотя бы попробовать?

Павел Игнатьевич Разгуляев встретил меня неприветливо – кому понравится, когда посторонний человек начнет копаться в методах лечения твоего пациента, выискивая оплошности? От инженера или учителя можно отмахнуться, возведя баррикады из непонятных медицинских терминов, а вот врач, такой же профессионал, как и ты сам, всегда воспринимается, как реальная угроза. Поэтому я начала с того, что погладила его по шерстке, как пушистого персидского кота. Доктор и в самом деле походил на это ленивое домашнее животное – такой же толстый и мордастый. Я сказала, что Марина идет на поправку – во всяком случае, в том, что касается ее онкологического диагноза. Надо было видеть, как мгновенно расслабилось лицо Разгуляева.

– Ну вот! – воскликнул он, с размаху хлопнув себя по бедрам. – Я же говорил, что все делал правильно!

На мой взгляд, такая самоуверенность хорошему врачу ни к чему: в первую очередь ему требуется думать о благе пациента, а не искать доказательства собственной компетентности.

– Вы были правы: «Голудрол» действительно помогает, – продолжила я. – Но факт остается фактом: Маринины почки он убил!

– Вы же врач, – вздохнул Разгуляев без прежней враждебности, – и должны понимать, что любое лекарство, применяемое при лечении онкологии, не является безобидным. Всегда возможны осложнения…

– Да, но не в восьмидесяти процентах случаев из ста! – перебила я.

– Откуда у вас такая статистика? – тут же парировал он. – К примеру, в инструкции по применению вообще не указан столь тяжелый побочный эффект!

– Но вы же были лечащим врачом Марины и не могли игнорировать ее анализы и ухудшение самочувствия?

– А я и не игнорировал: как только понял, что почки садятся, перенаправил ее к нефрологу… Только поздно уже было.

– Вас не удивляет, как быстро развивалась болезнь?

– Разумеется, удивляет! – воскликнул врач. – Но, знаете, на моей практике столько всего случалось – можно книгу написать.

– Разве Марина была единственной пациенткой, принимающей «Голудрол»?

– Да что вы к этому «Голудролу»-то прицепились? Думаете, ее только им одним и лечили? Были и другие медикаменты и процедуры – что угодно могло…

– Вы не ответили на мой вопрос, – снова прервала его я. – Была ли Марина единственной?

– Нет.

– И есть другие врачи, которые также используют этот препарат?

– Думаю, да, но я не интересовался.

– Ни за что не поверю, Павел Игнатьевич, что вы в ординаторской не обсуждаете между собой своих пациентов!

Разгуляев глубоко вздохнул, словно собираясь с силами дать мне серьезный отпор, но вдруг передумал.

– Ладно, – пробормотал он, – раз уж вы такая настырная… Думаете, мне самому нравится эта ситуация? Если бы от нас, врачей, что-то зависело!

– То есть вам что-то известно? – уточнила я.

– Понимаете, работал у нас один парень, Егор Артамонов…

– И что с ним?

– Уволили. Вернее, как говорят, «ушли по собственному желанию».

– За что?

– За длинный нос, полагаю.

– А поподробнее?

– Можно и поподробнее. Молодой он был, Егор, дотошный, трудолюбивый, как ломовая лошадь, и чертовски въедливый. Его не очень-то всерьез воспринимали – из-за возраста и идеализма, но специалист он неплохой… Можно даже сказать, хороший.

Представляю, с каким трудом далось Разгуляеву это признание!

– Так вот, – продолжал мой собеседник, – Егор как-то раз подошел ко мне с вопросом о «Голудроле». По его словам, сразу несколько его пациентов, принимающих «Голудрол», страдали от хронической почечной недостаточности, хоть и не относились к группе риска. Как и в случае Марины Кречет, болезнь развивалась быстро, но на ранних стадиях заметить ее не представлялось возможным. Егор пришел в ужас и тут же кинулся проверять препараты, прописанные больным. Отметя все, которые не могли вызвать данное заболевание, он пришел к выводу, что дело в «Голудроле».

– А Марина… – начала я, но Разгуляев тут же перебил:

– Марина тогда только поступила, и я ничего не мог сказать по поводу этого препарата. Вы знаете, что он появился на рынке недавно?

– Где-то полгода назад, правильно?

– Около того. Судя по результатам клинических исследований, эффект от лекарства потрясающий, а что касается побочных эффектов… Мне кажется, что, как часто происходит в подобных случаях, его недоисследовали, понимаете? Выбросили на рынок, не выжидая необходимого времени, а он возьми да «выстрели» негативными последствиями!

– А вы не задумывались над тем, что в цивилизованной стране такая ситуация просто невозможна? – спросила я. – Чтобы препарат поступил в продажу до того, как его действие досконально исследовано и доказаны все побочные эффекты?

– Да бросьте, коллега! – воскликнул он. – Вспомним хотя бы ситуацию с «Талидомидом» [1]1
  «Талидомид» – седативный препарат, появившийся в шестидесятых годах двадцатого века. Впоследствии был изъят из продажи, так как имел серьезные побочные эффекты: рождалось много детей с врожденными уродствами.


[Закрыть]– разве не Европа тогда пострадала, а все почему? Во-первых, производитель не желал ждать положенного времени, а во-вторых, чего уж греха таить, последствия порой носят отсроченный характер, поэтому неизвестно, сколько надо ждать, чтобы они проявились.

– Как видно, не в случае с «Голудролом»: здесь все стало ясно в течение нескольких месяцев, и я сомневаюсь, что производитель не имел понятия о том, какую «бомбу» выбрасывает в продажу!

На это ответить Разгуляеву было нечего, поэтому он предпочел промолчать. Мне пришлось вернуть его к теме о Егоре Артамонове.

– Ах да… Егор пошел к заведующей, но она отказалась разговаривать с ним на эту тему.

– Почему же?

– Ну, как обычно: что, мол, тебе больше всех надо, раз ты лезешь, куда не просят? Министерство здравоохранения препарат одобрило, значит, лечи пациентов – и все!

– А Егор не согласился?

– Нет. Более того, он сказал, что намерен вынести вопрос о «Голудроле» на врачебную комиссию. Через месяц он написал заявление по собственному желанию.

– То есть комиссия создана не была?

– Проигнорировать Егора не могли, но к нему начали «подкатывать» различные доброжелатели, говоря, что это, дескать, гиблое дело, врачебная комиссия сама по себе ничего не решает и так далее. За это время заведующая дала ему несколько выговоров за незначительные проступки, поэтому он уволился без скандала.

– Как вы думаете, почему она так поступила?

– Заведующая? Послушайте, коллега, разве вы сами не работаете в системе? Нам дает по шапке заведующая, а ей, в свою очередь, кто повыше – и так по цепочке на самый верх. Ей надо, чтобы вызывали в Комитет и песочили на чем свет стоит? И ведь все равно ничего не изменится: ну, уволят ее, если будет стоять на своем, другую наймут – и все покатится дальше!

– А вы, случайно, не в курсе, где сейчас работает Егор?

– Понятия не имею, – пожал плечами Разгуляев. – Но вы можете зайти в отдел кадров и узнать его адрес: уволился он недавно, и его, скорее всего, еще не выкинули из базы.

Уже стоя в дверях, я вдруг вспомнила кое о чем важном.

– А как же быть с «Голудролом»? – спросила я, поворачиваясь к онкологу, который уже расслабился, увидев мою спину.

– В смысле?

– Вы будете продолжать давать его пациентам?

– А у меня, дражайшая коллега, нет выбора, – спокойно ответил он. – В нашей больнице с этим диагнозом прописывают именно «Голудрол» – не за свои же деньги мне покупать больным лекарства в самом деле?! Но, раз уж вы впряглись в это дело, буду с нетерпением ждать результатов и надеяться, что поднимется шум, и тогда его уберут и заменят чем-то менее опас… Короче, чем-то получше.

* * *

Даша долго готовилась к разговору, припасла кучу саркастических замечаний и едких аргументов на любое оправдание, однако при виде Анатолия, введенного в помещение для допросов охранником в форме, слова застряли у нее в горле. Он выглядел таким несчастным и измученным, что даже Дарья, привыкшая к тому, что пара ночей в изоляторе ломает матерых преступников, если к ним приложили руку опытные следователи, решила воздержаться от упреков. Охранник буквально бросил Толю на стул и снял с него наручники.

– У вас час времени, – предупредил охранник.

– А потом что – продолжите пытки? – фыркнула Дарья, подбоченясь и вперив в мужчину взгляд, полный презрения.

– Бог с вами, мадам адвокат, какие пытки? – развел руками конвоир. – Мы были с ним нежны, как с младенцем!

– Да уж, это очевидно!

Когда дверь закрылась с внешней стороны, Даша вновь посмотрела на Анатолия. Он глядел в пол.

– Почему ты мне солгал? – тихо спросила она. – Про оружие?

Он ответил не сразу, а когда все-таки ответил, то не поднимая головы.

– Я не лгал в главном – в том, что не убивал Илью Митрохина. Думал, что этого достаточно.

– Думал он! – сердито буркнула Даша. – Здесь ядумаю, а твоя задача – выполнять то, что тебе советует адвокат… Та запись подлинная, да? Где ты забираешь пистолет?

Он кивнул.

– Господи, зачем?! – всплеснула руками Дарья. – Ну, спрятал ты его – зачем потом возвращаться?

– Я не мог оставить пистолет отца в солярии – боялся, что кто-то может его найти… Или что он пропадет.

– Жаль, что не пропал!

– Это все, что мне от него осталось, – тебе не понять. С тех пор, как погиб отец, наша жизнь покатилась под откос. Сначала этот Юра, папаша Маринкин, кровь нам портил, потом мать под машину попала, затем – Маринка… Так что, выходит, пистолет этот – единственное напоминание о той, другой жизни, понимаешь?

Даша не понимала. Она не привязывалась к вещам и легко с ними расставалась. Правда, ей еще не приходилось терять дорогих людей, и, возможно, Анатолий имел право оставить у себя некую «реликвию»?

– Ты не хочешь спросить, убил ли я Митрохина на самом деле? – поднял наконец глаза Толя.

– А ты не соврешь – опять?

– Я и в первый раз не врал: не убивал.

– Тогда как после убийства к тебе попал пистолет? Допустим, его выкрали с целью тебя подставить, но потом-то?

– В день, когда погиб Илья, у меня не должно было быть операций, но накануне позвонили из больницы и попросили заменить одного из коллег. Ранняя операция начиналась в половине восьмого. Перед выходом я, как обычно, проверил электронную почту, а там вдруг всплывает срочная новость: Митрохин убит! СМИ еще молчали, и я не был уверен, что это правда, да и времени на выяснение обстоятельств не оставалось. Зато в больнице, открыв свой шкафчик, я обнаружил пистолет. Я узнал его сразу, ведь на нем есть гравировка, адресованная отцу. Мне оставалось лишь сопоставить эти два факта – предполагаемую смерть Ильи и оружие, чтобы понять, что кто-то хочет меня подставить. Надо было срочно что-то предпринять. Уйти из больницы я не мог – это вызвало бы подозрения, как не мог и оставить пистолет в шкафчике: совершенно ясно, что его положили туда не просто так, а я обнаружил только потому, что пришел в неурочное время. Едва я успел сунуть пистолет в кадку с пальмой в солярии и спуститься в раздевалку, как в больницу нагрянула полиция с обыском. Они перешерстили все, уделяя особое внимание шкафчикам врачей. У меня создалось впечатление, что полицейские точно знали, что должны обнаружить, и очень расстроились, когда ничего не нашли.

Даша задумалась. Рассказ Анатолия выглядел правдоподобно, но главным было не это, а то, что ей самой очень хотелось ему верить. Она не могла представить, что допустила фатальную ошибку, приняв волка за овцу, – Толик не сумел бы убить человека, а потом хладнокровно врать. Да, он вполне мог застрелить Илью Митрохина в приступе ярости… Однако такой «приступ» не вяжется с тем, что он, идя на встречу с покойным, прихватил с собой пистолет. Вот если бы Митрохин сам пришел к нему – тогда другое дело. В любом случае, так как отсутствуют записи с камер наблюдения, у следствия недостаточно доказательств, а объяснения Анатолия дотошный прокурор может принять за правду – в конце концов, доказательств обратного ведь нет?

– Ладно, – тяжело вздохнула Даша. – Будем придерживаться твоей версии: тебя подставили, а пистолет подложили.

– Что значит – «моей» версии? – оскорбился Анатолий. – Именно так все и было!

– Однажды ты меня уже надул, – жестко заметила Дарья. – Так что не удивляйся моим сомнениям. А если они имеются у меня, будь уверен, у прокурора тоже появятся!

Толя снова опустил голову и сжал руки, лежащие на столе, в кулаки.

– Маринка как? – спросил он, словно решив забыть о том, в каком положении находится сам.

– Мама говорит, что «Голудрол», который вы пытались бойкотировать со своей командой, вылечил твою сестру.

– Что, правда?

В голосе Анатолия Даша радости не заметила. Впрочем, неудивительно: если верить маме, проблема, стоявшая в данный момент перед Мариной, ничуть не легче, чем рак. Тем не менее она кивнула и добавила:

– По крайней мере, теперь можно подумать о пересадке почки.

– Ты хоть представляешь, насколько трудно провернуть эту авантюру? – мрачно спросил Толя. – Девочку, у которой еще рано говорить об устойчивой ремиссии, никто и не подумает даже в очередь поставить!

– А что, если за деньги? – спросила Даша.

– В смысле?

– Ну, допустим, у тебя была бы нужная сумма, чтобы достать почку и сделать операцию, скажем, в какой-нибудь европейской клинике?

– Торговля органами запрещена – странно, что ты, адвокат, не в курсе!

– Да я вовсе не о торговле говорю! Это же можно оформить законным путем… наверное.

– Не знаю, – покачал головой Анатолий. – Я об этом еще не думал. И неизвестно, когда смогу это сделать!

– Не падай духом, – сказала Даша, похлопав его по руке. – Я – лучшая в своем деле: если тебя можно вытащить, то у меня получится.

Ей хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но она терпеть не могла попусту обнадеживать подзащитного. Словно догадавшись, о чем она думает, Толя схватил ее ладонь и сжал изо всех сил.

– Спасибо, что не врешь, – сказал он. – И не обещаешь золотые горы!

Даше не хотелось, чтобы он отпускал ее руку.

* * *

Громкий автомобильный гудок неприятно резанул по ушам, и я оглянулась в поисках того, кто нарушает тишину.

– Анна?

Из серебристо-серой «Ауди» вылез высокий худой мужчина, и я ошалело уставилась на его лицо, казавшееся странно знакомым.

– Анна, вы опоздали, – произнес он, подходя ближе. Я наконец поняла, в чем дело. Черт, совсем забыла о встрече с Ван Хаасом, а ведь он звонил заранее!

– Про… стите, – пробормотала я, старательно делая вид, что ничего особенного не произошло.

– Вы забыли, верно?

Он пристально смотрел мне в глаза, и я не стала отпираться.

– Простите еще раз…

– Выглядите озабоченной. Проблемы?

– Нет, никаких проблем, – поспешно ответила я. – Так зачем вы хотели меня видеть?

– Чтобы отвезти вас за город.

– За город?

Господи, он что, клеится ко мне?! Этого еще не хватало. Нет, мужик он, конечно, видный, ничего не скажешь, однако…

– Вы же сами спрашивали, насколько безопасна наша продукция, – сказал между тем Ван Хаас. – И я подумал, что вам должно быть небезынтересно посетить производство. Завод расположен недалеко от города, и мы доберемся меньше чем за полчаса.

Вот не думала, что Ван Хаас воспринял мои слова настолько всерьез! И неужели я – такая уж важная персона, чтобы тащить меня на производство?

Тем не менее отказываться я сочла невежливым – в конце концов, сама согласилась на встречу, сама задавала вопросы – короче, напросилась!

– Откуда вы так хорошо знаете русский? – спросила я, расположившись в удобном салоне. – Вы ведь немец?

– Вообще-то мои предки родом из Голландии, – ответил Ван Хаас. – Я лет тридцать назад учился в Москве. С тех пор прикипел к России, ездил в командировки, а когда подвернулась возможность, подал идею построить завод «Либе Фрау». Сначала планировали в столице, но там оказалось дорого, вот и выбрали Петербург.

– Не жалеете?

– Санкт-Петербург – красивый город. Не зимой, конечно, и не весной – очень грязно и пыльно, улицы вовсе не убирают, хотя вокруг полно дворников!

Не скрою, мне не слишком приятно было слушать такое о моем городе, но ведь он, в сущности, прав. Русский менталитет меня часто подводит – мы ближе к восточным нациям, которые не высказываются прямо, а говорят витиевато, так, что сразу и не поймешь, хвалят они или ругают. Другое дело европейцы: они обычно режут правду-матку, справедливо считая, что правдой обидеть нельзя.

Завод выглядел не так, как я ожидала. Посреди огромного ничего, обилием коего славится русская земля, стоял целый городок. Он выглядел аккуратным и чистеньким, несмотря на не самый выигрышный сезон – уж тут-то определенно убирали с тщанием! Несколько корпусов, раскрашенных в жизнерадостные цвета, располагались вокруг ярко-синего офисного здания, практически полностью сделанного из стекла.

К счастью, Ван Хаас не стал утомлять меня показом всех цехов. Мы просто пробежались по цепочке – от сырья до готовой продукции, минуя промежуточные стадии. Я подержала в руках упаковки, ознакомилась с составом косметических средств и осталась довольна. Приходится лишь сетовать на то, что в моей собственной стране иностранные производители показывают пример местному населению, а не наоборот.

– Хотите увидеть буфет? – спросил Ван Хаас, когда мы закончили осмотр. – Тем более что уже давно время обеда!

– Знаете, раньше никому из «моделей» в голову не приходило интересоваться, насколько безопасна наша косметика, – заметил он, когда я отложила меню. – Поэтому ваши слова буквально потрясли меня, и я, возможно, повел себя не лучшим образом.

– Это точно! – усмехнулась я, откидываясь на спинку стула и разворачивая белоснежную салфетку у себя на коленях.

– Разве вас не прельстила сумма контракта? По-моему, она впечатляет – даже меня, а я привык к тому, что в нашем деле крутятся большие деньги!

– Вы хорошо знаете русский, – заметила я, – поэтому позволю себе объяснить с помощью старинной пословицы.

– О, я люблю русские пословицы! – живо отозвался Ван Хаас.

– Это не совсем русская пословица. На самом деле она, если не ошибаюсь, персидская. Звучит она примерно так: «Двадцать лет ума нет и не будет. Тридцать лет жены нет и не будет. Сорок лет денег нет и не будет».

Серые глаза собеседника смотрели на меня внимательно и сосредоточенно, выдавая напряженную работу мысли, и я сочла нужным пояснить, что имела в виду.

– Когда мне стукнуло сорок, – сказала я, – моя зарплата была одной из самых низких в городе. Я была оперирующим хирургом, но в то же время женщиной, а это означало, что мне каждый раз приходилось доказывать коллегам-мужчинам, что я сделана из точно такого же материала, что и они. Со временем это удалось, но на моих доходах данный факт никак не отразился: я по-прежнему получала гроши.

– Почему вы не ушли?

– Уход из больницы означал бы уход из медицины вообще, а я не мыслила себя в другой профессии. Я научилась обходиться малым, вырастила троих детей, и пусть мы никогда не шиковали, но и настоящей бедности, слава богу, не знали. Я никогда не мечтала о больших деньгах.

– Хирурги в Европе хорошо зарабатывают, – задумчиво произнес Ван Хаас. – В сущности, это одна из самых доходных профессий, хотя пластические хирурги, конечно же, считаются среди них самыми богатыми.

– Что говорить о Европе? – пожала я плечами. – Нам здесь жить, а о карьере думать не приходится – все-таки официально мне уже пора на пенсию! А вы всю жизнь косметикой занимаетесь? – решила задать вопрос и я, устав от роли допрашиваемой.

– По образованию я фармацевт, – ответил Ван Хаас. – Долгое время работал на крупный концерн, но потом устал и ушел в другую отрасль. Понравилось. Проработал десять лет, стал партнером. Вот, пожалуй, и все.

– А почему бросили фармацию? Это ведь прибыльное дело – гораздо прибыльнее косметики!

– Верно, – кивнул мой собеседник. – Но, скажем так, с возрастом я начал становиться идеалистом.

– То есть?

– Фармацевтическая промышленность приносит огромные прибыли – просто потому, что без нее добрая половина человечества вымрет. Однако большое поле сбыта ведет к большим проблемам – махинациям, теневому рынку, коррупции и так далее.

– А, значит, и у вас не лучше, чем у нас? – почти радостно отметила я.

Он тихо рассмеялся.

– В общем, да. Если судить по новостным программам, Россия – одна из самых коррумпированных стран в мире, но, к сожалению, и в старушке Европе хватает неприятностей.

– Значит, вы ушли из принципа? – уточнила я.

– Не только. Мне предложили долгосрочный контракт и перспективу роста, которая отсутствовала на предыдущем месте работы… Упс-с, я разрушил образ героя?

– Ну, не до конца: по крайней мере, у вас были хоть какие-то идеалы, и вы старались их придерживаться.

– А теперь можно я спрошу?

– Рискните.

– Почему вы задали тот вопрос о безопасности нашей продукции?

– Я всегда ознакомляюсь с составом косметического средства, которое намерена использовать. К счастью, полученные за всю жизнь знания химии позволяют мне разбираться в том, насколько они полезны или вредны. Не хотелось бы, став лицом вашей марки, впаривать людям всякую гадость.

– Впаривать?

– Втюхивать, всучивать…

– Стоп-стоп, я знаю, что значит «втюхивать»! Значит, у вас тоже имеются свои принципы? Это приятно. И дело только в них?

– Не совсем…

Зачем Ван Хаасу знать о моих проблемах? С другой стороны, он может что-нибудь посоветовать, взглянув на проблему свежим взглядом? Поэтому я в нескольких словах поведала ему об Анатолии, «Голудроле» и всем, что с этим связано.

– «Голудрол», вы сказали? – пробормотал он, когда я закончила.

– Да. Неужели вам знакомо это название? Странно, ведь препарат новый!

– Дело не в названии – его я слышу впервые, но вот его эффект… Кажется, я что-то такое припоминаю, но где и при каких обстоятельствах?.. Ладно, давайте-ка вернемся к нашим баранам, как говорят французы. Я хочу знать, понравилось ли вам то, что вы здесь увидели?

– Очень. Честно скажу, я никогда не бывала на таких предприятиях, и ваше произвело на меня большое впечатление.

– Это значит – «да»?

– Вы о чем?

– Согласны работать с «Либе Фрау»?

– Понимаете… Я знаю, что отняла много вашего времени, и…

– Не переживайте: я сам распоряжаюсь своим временем и тем, на что его тратить. Что вас смущает? Обещаю, что мы надолго вас не задержим – максимум на недельку, да и то не с утра до вечера, а на несколько часов. Как вы на это смотрите? Нам нужно отснять портфолио для рекламы в женских журналах и пару-тройку роликов – только и всего.

Ван Хаас говорил убедительно, а я испытывала муки совести из-за того, что заставила человека водить меня по заводу, когда он мог посвятить это время семье.

– Ладно, – подавив вздох, ответила я. – Всего на несколько часов?

* * *

Не успела я вечером войти в квартиру, как зазвонил телефон. На проводе была Лариса Журенко – та самая, которая так мило приняла меня в офисе «Либе Фрау». Она спросила, когда мне удобно подъехать на фотосессию. Надо же, как Ван Хаас быстро взял меня в оборот! И все-таки мне этот мужик понравился. Было в нем что-то такое ненашенское, нечто, что принято называть «европейским налетом». Такой налет со временем появляется на старом золоте. У меня есть доставшиеся от тети серьги с бриллиантами, так вот на них тоже есть такой налет. В ювелирной мастерской я хотела его снять, но ювелирша попалась знающая и сказала, что делать этого не стоит: так сразу видно, что вещица старинная. Я, конечно, не хочу сказать, что Ван Хаас стар – совсем наоборот, полагаю, он моложе меня лет на пять. Дело не в возрасте, а в ореоле спокойного благополучия и благородства, которые, как и завод, произвели на меня благоприятное впечатление.

Встречу назначили на следующее утро. Правда, уже вторые сутки собираюсь встретиться с Егором Артамоновым, но чего уж там – поеду после обеда, куда он денется?

Дома оказался Влад.

– Ну, и где мы шляемся? – подозрительно спросил он, принимая у меня плащ. – Я надеялся пожрать по-человечески, а в холодильнике шаром покати!

– Могу поджарить тебе картошки. Дашка не звонила?

– При мне – нет.

Мы прошли на кухню.

– Как дела у твоего Анатолия? – вдруг поинтересовался сын.

– Не знаю, Дашка-то дома не ночевала… Последнее, что мне известно, – полицейские обнаружили пистолет, из которого стреляли в Илью Митрохина. Пистолет принадлежит Толику.

– Это ничего не значит – кто угодно мог…

– Толик соврал Дашке, – перебила я. – Он сказал, что не знает, куда делся пистолет, а потом сам же его перепрятал, и все это засняла камера!

– Вот это фокус! – присвистнул Влад, покачивая головой. – Мы не так близко общались с Анатолием, но мне как-то не верится, что он мог кого-то убить.

– Я тоже так считаю, но теперь даже не представляю, как Дарья выпутываться станет! Она была в такой ярости от его лжи, что готова бросить дело!

– Она никогда такого не сделает.

– Ха, ты что, Дашку нашу не знаешь? Принципы для нее мало что значат!

– Да дело не в принципах, мам. Не знаю, наказывают ли у нас за такие штуки по закону, но за границей за подобное неэтичное поведение лишают лицензии. В нашем случае, возможно, все не так серьезно, но об адвокате, при первых же трудностях отказавшемся от подзащитного, определенно пойдет дурная слава.

– Может, ты и прав.

– Все-таки мне кажется, что парня подставили, причем подставили профессионально – так, что когда убили Митрохина, других подозреваемых даже не стали принимать во внимание!

– Ты считаешь, следователю кто-то платит?

– Не обязательно. «Телефонное право» никто не отменял: один звоночек откуда надо, и следователь, как флюгер, сменит направление расследования!

– Но кому надо подставлять Толика? – недоумевала я.

– Как это кому – «Фармаконии», разумеется!

– Но ведь председателем совета директоров являлся Илья Митрохин, а именно он-то и погиб!

– В совете директоров есть и другие люди, которым не выгодна буча, поднятая Анатолием и его командой потерпевших. Может, когда убили Митрохина, кто-то из них увидел в этом возможность отделаться от надоедливого доктора?

– Почему тогда просто не избавиться от него физически? – спросила я. – Толика уже однажды избили и, если они так его боялись, могли бы грохнуть!

– Не скажи. Во-первых, тогда подозревали бы именно владельцев «Фармаконии», ведь Толян только им и мешал. Во-вторых, он стал бы мучеником, пострадавшим «за правое дело», и, чего доброго, его смерть привлекла бы нежелательное внимание СМИ и следственных органов. Если же подставить его, чтобы все считали, будто он убил Митрохина, то любые его слова будут восприниматься как ложь, что бы он ни утверждал и как бы ни оправдывался.

В этом был смысл.

– Я вот все думаю, – пробормотала я после недолгого размышления, – если ты прав, то почему «Фармакония» так старается уничтожить Толю? Даже если докажут, что «Голудрол» вреден, они потеряют деньги, изъяв препарат из продажи, но ведь фирма производит не только его, а еще много других медикаментов, так? Почему же они так всполошились из-за Толиных действий – настолько, что решили капитально за него взяться?