Текст книги "Ария для призрака"

Автор книги: Ирина Градова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Байрамов меня убьет, – рассмеялась Рита, откинувшись на спинку стула. – Я с тобой растолстею!

– Это же овощи, – возразила девушка, – от них не толстеют.

– Да, но тут еще безбожно калорийный соус! – вздохнула Рита.

На кухне появились Рауф и Кошельков.

– На сегодня закончили, – объявил мастер. – Завтра обещали привезти ванну. Мы ее смонтируем вместе с парнем из магазина, и все – можете наслаждаться пузырями! Кстати, и кухне не помешал бы ремонт, – заметил Кошельков. – Подумайте об этом, я свободен в следующем месяце!

Рита решила, что еще одного такого развала, связанного с ремонтом, она в ближайшее время не переживет. Мастер с Рауфом уселись ужинать, а они с Азнив переместились в гостиную. Рита уютно устроилась в кресле-ракушке, поджав под себя ноги, а девушка принялась переключать программы. Она остановилась на каком-то ток-шоу. Две симпатичные ведущие, одна рыженькая, другая черненькая, пытались раскрыть некую тему, но им это не слишком удавалось. Только после десяти минут просмотра и перерыва на рекламу Рита наконец поняла, что речь, оказывается, идет о проблемах современного театра. Один из гостей оказался театральным критиком, другой – режиссером. Он жаловался на недофинансирование театров, говоря, что в наши дни мало постановок собирают хорошую кассу. Критик сетовал, что режиссеры занимаются переделкой старых пьес, что отнюдь не идет на пользу посещаемости.

– Милый мой, – едко обращался он к режиссеру, – неужели вы полагаете, что, нацепив на Гамлета солнцезащитные очки и «косуху» с заклепками, вы сказали новое слово в искусстве? Шекспир перевернулся бы в гробу, если бы ему выпало несчастье присутствовать на подобном безобразии, насилующем его бессмертное творение, словно маньяк!

– Что ж, – разозлился режиссер, – давайте поговорим о маньяках: за последние четыре года не было ни одной театральной постановки, которая бы не удостоилась вашей нелицеприятной критики! Вы не там ищете манию, обратите внимание на свое перо!

Ведущие сообразили, что разговор течет в нехорошем русле, и решили разбавить сгустившуюся атмосферу свежей струей.

– К нашему разговору, – бодро защебетала рыженькая ведущая, отвлекая на себя внимание камеры, – присоединяется Андрей Кожухов, которого представлять не надо!

Рита подняла глаза от журнала. Ей нравился Кожухов. Он нравился даже Байрамову, который терпеть не мог попсу и рок, но говорил, что в песнях Андрея хорошие тексты. Глядя на появившегося в студии музыканта, Рита подумала, что, пожалуй, не встречала более красивого мужчины.

Обе ведущие немедленно принялись строить глазки Кожухову. Черненькая рассказала зрителям о том, что Андрей участвует в новой постановке «Призрака оперы», которая скоро стартует в театре «Гелиос».

– Ты не думаешь, Андрей, что это шоу – перепевка старого, не привносящая ничего нового в искусство театра? – задала вопрос рыженькая.

Кожухов посмотрел в объектив камеры, и его холодные зеленые глаза слегка сощурились, когда он ответил:

– Не вижу ничего плохого в переделке старого, тем более если у режиссера есть свобода в выборе художественных средств. Тезис «искусство ради искусства» устарел: народ желает развлекаться, и это – его законное право. Артист, как и режиссер, работает на зрителя. Если зрителю нравится то, что мы делаем, значит, цель достигнута.

– Этак вы, батенька, договоритесь до того, что все, что нравится народу, и есть искусство! – с возмущением воскликнул режиссер.

– Знаете, – перебил Кожухов, – я философских факультетов не заканчивал, но твердо знаю одно: артист без зрителя мало стоит. Если на ваш спектакль не купят билеты, вы, возможно, и получите эстетическое удовольствие от процесса, пригласив на премьеру близких друзей, но вот пиджачок от Юдашкина вам, уж поверьте, окажется не по карману!

– Во дает! – восторженно взвизгнул Рауф, вошедший в комнату и ухвативший конец речи Кожухова. – Уел мужика!

– А пиджак-то у него и в самом деле от Валентина Юдашкина, – заметила Азнив. – Мы с мамой ходили на его показ в Москве – таких пиджаков в России штук двадцать, не больше.

Рита подумала, что если Кожухов со всеми разговаривает в таком ключе, то, должно быть, у него маловато друзей! Зато она видела, что критик откровенно наслаждается моментом: до появления Кожухова разговор шел в предсказуемом русле, а теперь инициатива выскользнула из рук представителей богемы.

– Нельзя переводить все на язык денег, молодой человек! – вскричал режиссер, выходя из себя. – Есть и другие вещи, не материальные!

– Совершенно верно, – согласился Кожухов. – Если у кого-то есть возможность работать для удовольствия, то флаг ему в руки! Я не скрываю, что зарабатываю бабки, а не преследую какие-то мифические высокие цели. Музыка – гораздо более легкое занятие, чем уборка подъездов или добыча угля! Полагаю, все присутствующие считают так же, это ведь не передача «Рабочий полдень»?

Рите было интересно послушать, чем закончится разговор, но внезапно Абрек, сидящий у нее на коленях, соскочил на пол и, задрав хвост трубой, вышел в коридор. Обычно кота можно было согнать с теплого места только бренчанием посуды на кухне. Едва хвост Абрека скрылся за дверью в прихожую, как Рита услышала звук поворачивающегося в замке ключа. Неужели мама вернулась? Странно, что она не позвонила, чтобы Рита ее встретила.

– Кто-нибудь примет у меня вещи или как? – раздался из коридора голос, который она меньше всего ожидала услышать.

– Брат! – испуганно воскликнул Рауф, вскочив на ноги. Азнив последовала его примеру. Байрамов же должен быть в Японии! Вся компания вывалилась в прихожую. Игорь сидел на пуфе и снимал ботинки.

– Рауф? – вырвалось у Игоря, когда он поднял взгляд от приветственно мурлычущего Абрека.

Дальше Рита не поняла ни слова, потому что Игорь и Рауф заговорили по-азербайджански. Хоть Рита и не знала этого языка, но по выражению лица Байрамова и взглядам, которые он бросал на Азнив, смысл разговора становился очевиден.

– Займись-ка вещами, – сурово сказал Игорь вместо того, чтобы обнять Риту. – Там кое-что для тебя и матери, и даже для Абрека.

Она заметила у двери две спортивные сумки. Игорь всегда уезжал на гастроли налегке, придерживаясь мнения, что не стоит превращать поездку в утомительное перетаскивание чемоданов. Зато по возвращении он привозил кучу подарков и любил сам распаковывать гостинцы, подробно рассказывая, где он их приобрел и для кого. На этот раз все оказалось иначе. Рита почувствовала, что в воздухе сгустилось напряжение, как перед грозой. Рауф был бледен и не смотрел в сторону женщин. Он весь как-то сжался и выглядел виноватым, когда в сопровождении Игоря шел в спальню. Байрамов закрыл за ними дверь, давая понять, что последующий разговор не для женских ушей.

Игорь менялся при общении с родственниками. С матерью он разговаривал с обожанием, но с оттенком снисходительности. В беседах с отцом предпочитал помалкивать, во всем с ним соглашаясь и никогда не споря. Для Риты это оставалось загадкой. Она и сама побаивалась отца, так как он был человеком авторитарным. Но Игорь относился к своему отцу иначе. Его молчание, его согласие с ним по всем вопросам было лишь выражением любви и уважения. При этом Байрамов вовсе не подчинялся отцу: он выслушивал советы, но поступал по-своему. Зато старик оставался доволен общением со старшим сыном и пребывал в полной уверенности, что все будет так, как он сказал. Когда же Игорь беседовал по телефону с сестрами, в его голосе сквозили покровительственные нотки. Рита ловила себя на мысли, что если бы он позволил себе так разговаривать с ней, то получил бы хороший удар под дых. Сестры же терпеливо выслушивали поучения. Игорь регулярно отсылал им деньги и покупал дорогие подарки. Получая от них письма по электронной почте, он по много раз их перечитывал, пересказывая Рите интересные места, радовался их удачам и успехам и огорчался, если узнавал о неприятностях. Но все же именно Рауф был тем членом семьи, которого Игорь любил безгранично и бесконечно баловал.

Рита посмотрела на Азнив. Ее красивое личико выглядело напряженным, губы были плотно сжаты, а глаза опущены. Казалось, она отлично понимает, что происходит, зато Рите ситуация казалась дикой. Что, собственно, Игорь мог иметь против Азнив? Она добрая, милая, хозяйственная, в общем – мечта любого домостроевца, да еще и с высшим образованием!

Женщины сидели на кухне, прислушиваясь к звукам, доносившимся из спальни. Братья разговаривали на повышенных тонах. Вернее, говорил практически один Байрамов. Потом наступило затишье, и Рита забеспокоилась. Дверь распахнулась с громким стуком. Рита и Азнив, вскочив как по команде, ринулись в коридор. Лицо Игоря было мрачным. Она взглянула на Рауфа и с удивлением обнаружила, что тот уже не выглядит обеспокоенным.

– Я же просил разобрать вещи! – недовольно буркнул Байрамов, увидев, что сумки стоят все там же.

– Почему ты приехал, не предупредив? – задала Рита вопрос, совершенно неуместный при данных обстоятельствах. – Что-то случилось?

Вместо ответа Игорь присел на корточки и принялся распаковывать одну из сумок, обвязанных упаковочной лентой. Азнив опрометью кинулась на кухню и через мгновение появилась с ножницами в руках.

– Ничего не случилось, – сказал Байрамов, разрезая ленту, и Рита не сразу сообразила, что он отвечает на ее вопрос. – Я вернулся раньше, потому что образовался перерыв на пару дней, и я решил провести их с тобой. Нам предложили продлить контракт на три месяца. После Осаки поедем в Токио, потом – в Йокогаму. Это значит, что мы долго не увидимся. А ты, оказывается, сюрприз мне приготовила!

В последних словах звучал сарказм, но Рита едва обратила на это внимание. Она скучала, а теперь Игорь так запросто сообщает, что его не будет еще три месяца! Значит, Новый год придется встречать с мамой у Миши и Лены?

– Так я еще и виновата? – холодно спросила Рита. – Ты приезжаешь, говоришь, что скоро снова уедешь, и тебе даже в голову не пришло со мной посоветоваться?

Краем глаза она заметила, что Рауф, взяв Азнив за руку, потянул ее на кухню, справедливо считая, что они не должны присутствовать при ссоре. Когда за молодыми людьми закрылась дверь, Рита продолжила:

– Твой брат приезжает с девушкой, и мне приходится разбираться – извините, как умеем! Он просил-умолял ничего не сообщать тебе по телефону, хотел дождаться твоего приезда. Теперь я понимаю, почему он боялся разговора с тобой, но бедным детям больше некуда идти, мы – их единственная надежда! Ты понимаешь, что Рауфа чуть не убили, а ты все думаешь о каких-то предрассудках? Почему бы просто не уладить дело, встретившись с папашей Азнив?

Игорь по-прежнему сидел на корточках, глядя на нее снизу вверх. Когда Рита закончила свою гневную тираду, на некоторое время повисла пауза. Потом он сказал:

– Возможно, не стоило менять профессию – в тебе умирает прекрасный адвокат!

Его голос был спокойным, и Рита поняла, что продолжения скандала не предвидится. Байрамов поднялся на ноги и засунул руки в карманы, задумчиво глядя на нее.

– Ты все неправильно понимаешь, – вздохнул он. – Пошли, мне надо тебе кое-что показать.

Рита покорно последовала за ним. Они могли сколько угодно ссориться, но Игорь имел над ней власть, какой не обладал ни один другой мужчина. Она уже сожалела о своих резких словах. Что плохого сделал Байрамов? Прилетел без предупреждения с сумками гостинцев, желая сделать сюрприз и поговорить о продлении успешных гастролей, а она набросилась на него, как мегера, только что сковородкой не размахивала!

Склонившись над ящиком комода в спальне, Игорь извлек оттуда фотоальбом, о существовании которого Рита не подозревала. Она держала альбомы с концертными фотографиями отца и Байрамова, а также семейные в специальном отделении шкафа в отцовском кабинете. Этого она раньше не видела. Пролистнув несколько страниц, он повернул альбом так, чтобы Рите было удобнее его рассматривать. С черно-белой фотографии улыбались два подростка. Один был черноволосым, темноглазым, с обезоруживающе открытой улыбкой. Во втором она узнала Игоря.

– Кто это? – спросила Рита, показывая пальцем на другого мальчика.

– Вартан, мой школьный друг. В то время в Баку было полно армян, и никто не придавал этому значения. Там жило много представителей других национальностей: турок, украинцев, русских, греков. С Вартаном мы дружили с детства. Жили рядом, играли в одной песочнице, ходили друг к другу в гости. Наши отцы тоже были знакомы. Никому и в голову не приходило вспоминать, что один из них мусульманин, а другой – христианин. Мой отец совершал намаз, не ел свинины и читал Коран перед тем, как идти на завод. Отец Вартана церковь не посещал, но туда ходили его жена и дочери. Это не мешало нашим семьям поддерживать дружеские отношения.

Рита сидела затаив дыхание – раньше Игорь не рассказывал ей о своем детстве на родине.

– Потом, как ты знаешь, я уехал с твоим отцом в Питер, – продолжал он. – Приезжал в Баку только на каникулы, и тогда мы встречались с Вартаном, колбасились, как все мальчишки нашего возраста. Баку – прекрасный город. Ты его не видела, но можешь мне поверить – в нем столько солнечных дней в году, сколько Питер не видел за триста лет своего существования! И люди там другие, теплее и открытее, чем здесь. Это – другой мир. Но тот мир для меня рухнул в день, когда как-то вечером отец пришел с завода раньше обычного. Я приехал на каникулы и собирался отправиться с друзьями в парк поиграть в футбол. Но отец повел себя странно. Он никогда не запрещал мне куда-то ходить, но тут буквально втащил меня в дом и запер дверь. Потом стал спрашивать у матери, все ли дети дома. Оказалось, что старшая сестра, Кюмкяб, у подруги и собиралась остаться ночевать. Отец, не говоря ни слова, выскочил на улицу. Через полчаса он привел испуганную Кюмкяб. Я ничего не понимал. Мать, по-видимому, что-то знала, так как без слов выполняла указания отца. Она заперла двери и закрыла ставни на окнах. Отец спустился в подвал и достал ружье деда. Мне казалось, я сплю и вижу кошмарный сон. На самом деле произошло следующее. Мы, дети, жили себе, ни о чем не догадываясь, но в обществе назрели проблемы между армянским и азербайджанским населением Баку. Экстремисты настраивали народ друг против друга. До настоящей резни, правда, не доходило. В тот день отец узнал, что готовится крупномасштабная акция по истреблению армян в нашем квартале. Отцу предложили принять участие, он отказался. Но отец понимал, что в опасности окажутся все, кто живет в квартале, независимо от нации и веры: лес рубят, щепки летят. Он надеялся, что стрелять не придется, но он к этому готовился. Окна были закрыты, и мы ничего не могли видеть. Зато слышали шум, крики, удары, даже несколько одиночных выстрелов. Сквозь щели в ставнях потянулся с улицы дым: что-то горело. Как оказалось, подожгли дом Вартана. Несколько часов мы просидели в комнате, прижавшись друг к другу. Кто-то отчаянно заколотил в дверь. Отец приготовился дать отпор, но это оказался Вартан: беспорядки застигли его в пути. Он перебегал из подъезда в подъезд, пытаясь добраться до дома, но, увидев пожар, бросился к нашей двери. Мы его впустили и снова стали баррикадировать дверь, но через короткое время она опять сотряслась от стука: пришли экстремистски настроенные азербайджанцы, видевшие, что Вартан завернул в наш переулок. Отцу пришлось открыть, но он стоял с ружьем на пороге и не собирался их пускать дальше коридора. Я спрятал Вартана в кладовке, где мать держала домашние заготовки. Стенка там тонкая, и мы, сидя внутри, слышали каждое слово. Отец знал некоторых из этих людей. Они либо жили по соседству, либо работали с ним на одном заводе, но сейчас их невозможно было узнать. Они походили на животных, почуявших запах крови! Они хотели осмотреть дом, но отец сказал, что пристрелит первого, кто посмеет войти. К счастью, ни у одного из визитеров не оказалось огнестрельного оружия, только палки и резиновые дубинки. Они могли взять количеством, и ситуация разрешилась бы не в нашу пользу, но выручили женщины. Заревела младшая сестра, остальные подхватили. Мужчины растерялись. Они испугались не отцовского ружья, а женской истерики, и ретировались. Мы еще сутки не выходили наружу. После пришли родители Вартана – они отсиделись в погребе. Через несколько дней мне нужно было возвращаться в Питер, а позже мама написала, что семья Вартана уехала. Насовсем. Я могу их понять – город, который они считали родным, предал их. Дом сожгли, не осталось почти никакого имущества. Кроме того, пострадала одна из сестер Вартана: девочку избили по дороге из школы.

Теперь Рита понимала, почему Игорь, который так любил Баку, старался бывать там как можно реже. Байрамов пытался сохранить воспоминания, не омраченные страшным происшествием. Оно оставило в его душе след, который вряд ли сотрется с годами.

– Мне жаль, что тебе пришлось такое пережить, – произнесла она. – Но я все равно не понимаю, почему ты настроен против Азнив, ведь твой лучший друг тоже был армянином?

– Ты и в самом деле не понимаешь, я вовсе не против девушки! Она милая и прекрасно подходит моему брату. Только, по словам Рауфа, ее отец тоже ничего не имеет против него как человека. Он ненавидит мусульман. Бесполезно что-либо доказывать, он не изменит мнения! А теперь, когда Рауф фактически похитил Азнив… Поверь, в глазах ее отца это выглядит именно так – нет шансов решить дело миром. Я не знаю, что делать, Марго, напрасно вы думали, что я приеду и решу все проблемы!

* * *

Таня никогда не посещала салон в качестве клиентки. «Наведение красоты» было работой, и девушка не предполагала, что у нее появится желание самой оказаться на месте тех, кого она делала красивыми. Но все изменилось. Появился человек, который хорошо к ней отнесся. Может быть, со временем это перерастет во что-то более серьезное? Во всяком случае, Тане захотелось улучшить свой внешний вид, чтобы Макс обратил на нее внимание не просто как на существо, достойное сострадания, но и как на привлекательную женщину.

Парикмахерша оценивающим взглядом окинула клиентку, пытаясь сообразить, что бы такое сотворить с ее волосами, чтобы они не были похожи на безжизненные сосульки, свисающие с крыш в начале марта.

– Вы всегда носили длинные волосы? – задумчиво спросила парикмахерша. Сама она являлась счастливой обладательницей роскошной гривы каштановых кудрей.

– Да, – робко ответила Татьяна. – Но если вы считаете…

– Думаю, можно попробовать модельную стрижку, – перебила девушка. – Цвет поменяем!

Таня подумывала об этом, но единственный опыт с самостоятельной окраской волос закончился плачевно. Краску она купила дорогую и все сделала по инструкции, но вместо замечательного цвета под названием «бургунди» ее жидкие локоны приобрели неприятный бледно-рыжий окрас, какой встречается у дворовых собак.

– Хотите быть яркой блондинкой? – спросила парикмахерша.

– Ну, я…

Но та уже достала из шкафчика каталог и, пролистав, сунула Тане под нос нужную страницу с закрепленными на ней аккуратными локонами с названиями цветов.

– Думаю, желтизну надо исключить… Волос у вас тонкий и достаточно светлый, поэтому при легком обесцвечивании получится настоящая блондинка. Пепельный блонд, пожалуй, – пробормотала мастерица, пробуя на ощупь несколько локонов из каталога. – Да, определенно этот цвет вам пойдет. «Но вот что делать с физиономией? – мысленно добавила она. – Лицо как будто отсутствует, словно природа нанесла контуры и забыла их раскрасить!»

Закончив со стрижкой, мастер приступила к окраске, занявшей около сорока минут. Затем последовала укладка. Сбрызнув волосы Татьяны напоследок вкусно пахнущим лаком, парикмахерша развернула клиентку к зеркалу. Оттуда на Таню глядела блондинка с пышно взбитой прической, сверкающей от лака. На фоне пепельных волос совершенно терялось маленькое, невыразительное личико. Стрижка, несомненно, была произведением искусства, но ей следовало бы красоваться на ком-то другом!

– Не хотите воспользоваться услугами визажиста? – поинтересовалась парикмахерша. – У нас работает хороший специалист, к ней обращаются даже артисты.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Таня. – Сама справлюсь.

Выложив за стрижку, окраску и укладку пять с половиной тысяч рублей, Татьяна кинулась домой. У нее оставался целый вечер на подбор макияжа. Она понимала, что может нарисовать себе любое лицо, но продержится оно всего несколько часов. Нужно сделать что-то такое, что придаст ей очарования, но не изменит внешность кардинально. Она легла спать около часа ночи, более или менее удовлетворенная результатом своих трудов.

Когда утром Таня робко, бочком, вошла в грим-уборную, Тимур радостно воскликнул:

– Боже мой, Мэрилин Монро! Молодец, девочка, – и он нежно обнял ее и похлопал ладонью по спине. Восторг парикмахера выглядел преувеличенным, но Таня была благодарна Тимуру: он оказался достаточно чутким, чтобы оценить ее многотрудные усилия. За это она и любила его. Тот факт, что Тимурчик голубой, ничего не менял – наоборот, он трепетно относился к красоте, как женщина, но мог адекватно оценить даму как мужчина.

Через некоторое время в комнату друг за другом вошли Иван Костомаров и Андрей Кожухов. Таня видела, что последний не в лучшем расположении духа. Впрочем, она привыкла к перепадам настроения Андрея и научилась не обращать на них внимания.

– Здравствуйте, мальчики! – радостно защебетал парикмахер, подскакивая к Кожухову и помогая ему устроиться в кресле. – Погодка прекрасная, прямо-таки новогодняя!

– Ничего хорошего, – буркнул Андрей. – За ночь снегу навалило столько, что Макс еле продрался через сугробы. К театру не подъехать, пришлось машину оставить на платной стоянке!

Костомаров опустился было в соседнее кресло, к Тане, но внезапно ойкнул и подскочил.

– В чем дело? – забеспокоился Тимур. Его глаза едва не вылезли из орбит, когда Иван вытащил из-за пояса джинсов пистолет и аккуратно положил его на гримерный столик. Танина реакция была примерно такой же, как у Тимура, она даже отступила назад, словно боясь, что оружие может выстрелить. Кожухов лишь приподнял бровь. Костомаров явно ожидал, что пистолет произведет эффект, и ему не понравилась реакция Андрея.

– Ничего не скажешь? – спросил он.

– Только одно: смотри не отстрели себе самое дорогое, – криво усмехнулся музыкант.

– Зачем тебе эта гадость, Ванюша?! – спросил Тимур, не сводя глаз с пистолета.

– Времена нынче опасные, – ответил Костомаров. – В моем квартале уже на двоих напали. Я возвращаюсь домой поздно, вот и попросил приятеля достать мне пушку. Она чистая и незарегистрированная!

– Ты думаешь, легко застрелить человека? – с опаской спросил Тимур. – Я бы ни за что не смог!

– Ерунда, – равнодушно сказал Кожухов. – Вот ножом, при прямом контакте с жертвой – это не каждый сумеет. Из огнестрельного оружия убить проще простого!

– Ты говоришь так, будто тебе приходилось убивать, – с издевкой заметил Костомаров. – Тоже мне, Рэмбо!

– Убери эту дрянь, – брезгливо поморщился Тимур. – Ненавижу оружие!

– Это понятно, – усмехнулся Костомаров. – Бабы боятся стволов!

Таня подумала, что Тимур обидится, но он и не подумал. Нетрадиционная ориентация парикмахера часто становилась предметом для шуток, но слова Ивана звучали просто оскорбительно. Она подумала, что, наверное, должна что-то сказать в защиту Тимура, но промолчала. Кто она, собственно, такая?

Таня принялась накладывать грим на лицо Костомарова. Она заметила, что он пристально ее рассматривает, но работу продолжала. Ей понадобился коричневый тон, но он закончился, и Таня отошла к шкафчику, в котором хранились грим-наборы. В этот момент Костомаров перегнулся через подлокотники кресла и сказал громким шепотом, обращаясь к Андрею:

– Ты погляди, что с нашей гримершей сделалось! Теперь она не серая мышь, а белая, прям Чингачгук-альбинос! – И он расхохотался. Таня, прекрасно все слышавшая, застыла у шкафчика. Андрей ничего не сказал в ответ на замечание Ивана, но и не нашел его смешным.

– А как вам происшествие с костюмом и маской? – нарочито громко спросил Тимур, стараясь сгладить впечатление, произведенное словами Костомарова. – Лена сходит с ума или в театре и впрямь орудует призрак, как думаете?

Разговор перетек в другое русло, но Таня так и стояла с грим-набором в руке, не в силах пошевелиться. Щеки ее горели. Она так старалась выглядеть привлекательной, и ненадолго ей показалось, что так оно и есть. Однако Костомаров разбил ее иллюзии! Тане хотелось верить, что после посещения салона и собственных усилий она выглядит неотразимой, но она лишь обманывала себя. Жалкие попытки сделаться привлекательной не увенчались успехом, а лишь дали повод для издевок. Она боялась посмотреть в сторону Макса. Неужели он думает, как Иван? Если бы Татьяна обернулась, преодолев свой страх, то на лице Макса не увидела бы ничего, кроме сочувствия. Он заметил, как она изменилась. Стала казаться старше и вульгарнее, но, вероятно, ей самой нравился новый образ, и никто не имел права смеяться. Макс понимал, что его вмешательство восприняли бы негативно, так как он тут «номер последний» и не имеет права голоса. Слова Костомарова, касающиеся Тани, были обращены к Андрею, а не к ней, поэтому не могли считаться оскорблением. Правда, Иван произносил их громким шепотом с расчетом, что Татьяна их услышит. Макс порадовался, что Андрей не поддержал Костомарова. Он вообще никак не отреагировал, словно Иван был назойливой мухой, а Кожухов ленился шевельнуть рукой, чтобы отогнать насекомое. Макс не знал, стоит ли подойти к Тане и утешить или лучше сделать вид, что он ничего не слышал?

Пока он размышлял над этой дилеммой, Таня, наконец, отошла от шкафа. В руках она держала грим-набор, а на ее губах играла слабая улыбка. Макс не верил своим глазам: он ожидал, что она расплачется! Но Танино лицо выглядело безмятежным. Ее самообладание вызывало уважение.

Закончив работу, девушка пулей бросилась в туалет и заперлась. Она пристально разглядывала себя в зеркале. На нее смотрело бледное светловолосое существо с густо подведенными бровями и ресницами. Яркий макияж теперь казался Тане не смелым, а вульгарным, жалкой попыткой дурнушки украсить себя. Она до отказа повернула кран и решительно принялась смывать краску с лица.

* * *

Ворошило выглядел более чем недовольным, он прямо-таки распух от ярости. Мало того, что Кожухов опоздал на грим, так еще и Тамара заявила, что не придет на репетицию! У нее случился очередной «разрыв» с любовником, и она, по ее же собственным словам, находилась в глубочайшей депрессии. Костомаров прогулял два прогона, и Семен выгнал бы его к чертовой матери, если б до тридцать первого декабря не оставалось так мало времени. Да еще старшая костюмерша чудит, заявляя, что в театре орудует призрак, мечтая сорвать премьеру! Приходя на работу, она первым делом развешивает связки чеснока и какой-то жутко вонючей травы по всей костюмерной, кропит святой водой углы и только по завершении всех идиотских обрядов приступает к своим непосредственным обязанностям.

– Я не понял, Тамара придет, или как? – сварливо поинтересовался Петр Громов.

Ворошило не знал, что ответить. Пожилой и заслуженный артист имеет право на уважение, но некоторые этого не понимают! Костомаров постоянно опаздывает, Тамара непредсказуема со своими срывами и депрессиями… Кстати, депрессия не помешала ей вчера дать длиннющее интервью бульварной газетенке. В нем Тамара жаловалась, что с Семеном Ворошило работать трудно, что он относится к артистам, как к рабам, и не имеет ни сочувствия, ни жалости. Это он-то, Семен, который по первому же зову едет к ней домой, чтобы утешать и успокаивать каждый раз, когда Томочка не в духе!

Макс наблюдал за режиссером из темноты зала. Он всегда садился на последний ряд. Свет туда не доходил, и парень мог не опасаться встретиться взглядом с кем-нибудь из артистов или попасть под горячую руку самому Семену. Сегодня режиссер был одет в ярко-голубой джемпер с огромным красным карманом на животе и вышитым на нем синим автомобильчиком. На его шее красовался шарф с кистями, как у портьер на окнах в фойе театра. Джинсы, плотно облегающие тонкие ноги, были расклешены, и из-под них выглядывали острые носки ботинок с металлической фурнитурой. Но, несмотря на то, что Ворошило представлял собой уморительное зрелище для человека неподготовленного, Макс понимал, что он и в самом деле прекрасный режиссер. Он знал, чего хочет, и его идеи, какими бы абсурдными они ни казались на первый взгляд, впоследствии всегда себя оправдывали.

Макс перевел взгляд на сцену. Там, в окружении зажженных свечей, сидел Андрей. На столик перед ним какая-то добрая душа (скорее всего, помощник режиссера Рената) поставила вентилятор. Это оказалось кстати: Кожухов был в полном гриме, а начало репетиции затягивалось. В театре душно, и мужчины расстегнули пуговицы своих костюмов, а женщины ослабили корсеты, но Андрей не имел возможности снять грим, поэтому ему приходилось терпеть, подставляя лицо под струи прохладного воздуха, которые гонял вентилятор. Все ждали Ренату, которая час назад отправилась к Радзинской с указанием притащить ее силой, если понадобится. Уставшие от ожидания артисты вполголоса переговаривались между собой. Семен ходил взад-вперед, как челнок. Обстановка накалилась до предела. Внезапно задребезжал мобильный телефон. Все одновременно полезли за своими трубками, но, сообразив, что звонят не им, принялись оглядываться. Звонил телефон Андрея. Увидев номер, высветившийся на дисплее, Кожухов скривился. Отвечал он односложно, словно бы нехотя, в основном только «да» или «нет».

– Даже не думай! – вдруг рявкнул он в трубку. – Я сам приеду. Завтра… Хорошо, сегодня, часов в десять.

Не попрощавшись, Кожухов дал отбой.

– Я же просил отключать телефоны во время репетиций! – простонал Семен. Он и так был на нервах, а эти звонки совершенно выбивали его из колеи.

– А где репетиция-то? – пожал плечами Громов. – Лично я жду еще пятнадцать минут и ухожу. Вы – как хотите, а у меня полно других дел, кроме как ждать, пока наша прима выйдет из депрессии!

Недовольный гул в зале прервало появление Ренаты и Тамары. Судя по цветущему виду Радзинской, от ее депрессии не осталось и следа.

– Заждались, мальчики? – радостно спросила она, словно не замечая, что среди ожидавших изрядное количество женщин. Тамара понимала, что ее красота и обаяние действуют только на представителей противоположного пола. Но не на Семена. Капризы он прощал только себе самому, особенно сейчас, после гадкой статьи в газете! Он налетел на актрису, как ястреб на мышь. Радзинская не ожидала подобной реакции и сразу поняла, что, пожалуй, на этот раз перегнула палку. Она принялась оправдываться, что случалось с ней чертовски редко. Дело дошло до того, что Петру Громову и Андрею пришлось буквально оттаскивать режиссера от Тамары и напоминать ему, для чего они собрались.