355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ирина Велембовская » Немцы » Текст книги (страница 4)
Немцы
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 21:41

Текст книги "Немцы"


Автор книги: Ирина Велембовская



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

6

Штребль настолько устал, что, войдя в комнату и опустившись на нары, уже не мог стянуть с ног тяжелые, набухшие сыростью валенки. Только отдохнув несколько минут, он кое-как разделся и, несмотря на усталость, решил пойти умыться. А Бер как завалился на нары прямо в верхней одежде, так и лежал, жалобно постанывая.

– Я пальцем шевельнуть не могу, – сказал он Штреблю. – Провались все дрова, все нормы и все талоны! Может быть, вы будете настолько добры, Рудольф, что принесете мне ужин сюда? Честное слово, встать не могу.

Штребль взял большую банку из-под консервов и отправился в столовую. За столами его соотечественники усердно скребли ложками по глиняным мискам. Немки в белых передниках разносили на подносах дымящийся суп. У Штребля нестерпимо засосало под ложечкой. Он нашел свободное место и, проглотив слюну, спросил соседа по столу:

– Что сегодня на ужин?

– Как всегда, щи и горох. Тем, кто имеет дополнительный талон, кукурузная каша и белый хлеб.

Штребль крепко сжал в кулаке маленький розовый талончик, который он получил сегодня от Тамары. Когда перед ним поставили сразу три миски: одну со щами, другую с горохом, а третью с кашей и белой булочкой, он дрожащей рукой взял ложку и быстро принялся есть, обжигаясь и почти не чувствуя вкуса пищи.

– Хотите, сударь, я подам вам чаю? Только без сахара, – спросила немка, убиравшая посуду.

– Благодарю, давайте и без сахара, – с готовностью ответил Штребль.

Он ел и чувствовал на себе завистливые взгляды соседей.

– Каша, кажется, с маслом? – осведомился один из них, когда Штребль оторвался от миски.

– Довольно порядочная порция, – заметил другой.

А чей-то злобный голос прошипел:

– За эту кашу некоторые собираются продать себя русским со всеми потрохами.

Штребль не успел ответить на это замечание, как раздался голос Грауера:

– Штейгервальд, не устраивайте здесь пропаганды!

Штребль оглянулся: Грауер стоял в дверях, сгорбившись и, как всегда, спрятав руки в карманы. Его крупные хрящеватые уши обладали поразительной способностью все улавливать даже в шуме голосов.

– Я и не думаю заниматься пропагандой, геноссе лагер-комендант, – проговорил, смутившись и поднимаясь со своего места, лысый Штейгервальд. – Просто мне кажется неразумным так много работать за миску кукурузы. Но это мое личное мнение, и я его никому не навязываю.

– Вы уже съели свой ужин?

– Да.

– Покиньте столовую. Я еще поговорю с вами.

Все недоуменно переглянулись. Тон Грауера немцам не понравился. Только недавно этот сорокапятилетний, ничем не примечательный Грауер ехал вместе с ними в одном поезде, а теперь ведет себя как большой начальник. Грауер тем временем уселся возле Штребля.

– Я слышал, камарад, что вы хорошо проявили себя сегодня в лесу, – сказал он покровительственным тоном. – Это похвально. Я буду вас ставить в пример другим.

– Никому я не собирался подавать пример. Просто хотел заработать лишнюю порцию к ужину и не попасть в карцер.

– Хауптман не так жесток: пока карцер пустует. Но от нас самих зависит, чтобы он и впредь пустовал. Если подобные разговоры, – он пальцем указал на дверь, в которую только что вышел Штейгервальд, – будут иметь место, не рассчитывайте найти во мне защитника.

Грауер наконец ушел, а Штребль мысленно послал его к черту и снова принялся за еду. Но аппетит уже был испорчен. Он получил ужин для Бера и отправился в свой корпус. На дворе сгущались сумерки, темные фигуры немцев вяло брели по двору. Вид у всех был усталый и печальный. Невольно это передалось и Штреблю. Правда, наевшись, он опять почувствовал прилив сил, но вечерний сумрак и грустная шопеновская мелодия, доносившаяся из красного уголка, навевали на него тоску. Он подумал о том, что на родине уже зацветают розы, а здесь лежит глубокий снег и до тепла еще, видимо, далеко.

– Ешьте, Бер, – сказал он, поставив еду на тумбочку. – Вы спите, что ли?

Бер спал, согнувшись калачиком. Он сильно похудел за последние дни. Штребль разбудил его. Бер поел и снова уснул.

Забравшись к себе на верхние нары, Штребль в рассуждении чем бы заняться оглядел комнату: рядом и внизу спали люди, хотя было лишь около семи часов вечера. Кое-кто разделся, большинство же спали прямо в верхней одежде, ничком, уткнувшись в подушку.

Со свистом храпел Франц Раннер. Он, бедняга, работал изо всех сил, но талона не заработал: подвели женщины. Справа от него тихо лежал Ландхарт. Вверху над ним – Шереш. Длинные ноги в пестрых носках торчали наружу. Он тоже еле до лагеря дотащился и почти на себе донес свою супругу. Во сне он всхлипывал. Напротив него – Эрхард. Этот спал на спине, вытянув по бокам огромные ручищи. Широкая грудь в коричневом жилете вздымалась ровно. Отто Бернард скорчился, утратив во сне наполеоновскую осанку и превратившись в жалкого старикашку, напоминающего побитую собачонку.

Поболтать было не с кем, и Штребль прилег, но тут дверь приоткрылась и появилась большая кудрявая голова старосты роты Вебера.

– Хауптман обходит роту, встаньте и приведите в порядок постели!

Штребль недовольно поднялся:

– Вот еще, черт побери! Нельзя и отдохнуть. Бер, вставайте!

Немцы с кряхтеньем и бранью поднимались со своих мест и поправляли смятые постели. Только один Ландхарт продолжал лежать, повернувшись лицом к стене.

– Вы что, Генрих, оглохли, что ли? – спросил его Шереш сверху.

– Идите к дьяволу! – глухо ответил Ландхарт.

– Полно, не дурите, Генрих, с хауптманом шутки плохи.

Хромов широко распахнул дверь. За ним появились одноглазый Петухов и Вебер. Комбат быстрым взглядом окинул комнату. Он сразу же заметил лежащего на нарах Ландхарта, но промолчал. После нескольких секунд полной тишины Хромов громко обратился к Веберу:

– Староста! Почему все люди сосредоточены по комнатам? Для кого организована библиотека, музыкальный уголок, танцкомната? Почему не посещают политбеседу? Что это за дрыхотня такая в неурочный час?

Вебер опустил глаза:

– Люди устал, господин лагеркомендант.

– Устали! Тут что, все лесорубы? Ага, ага, узнаю, – комбат покосился на Бернарда и Клосса. – Ну, я понимаю, тот устал, кто хорошо работал. А те, кто лодыря корчил? – он подошел к нарам, где лежал Ландхарт. – Староста, в роте имеются больные?

– Нет, господин лагеркомендант.

– Так почему же этот гад лежит? – все больше распаляясь, почти закричал Хромов.

– Ландхарт, штеен зи ауф, – зашептал Вебер.

Ландхарт приподнялся и повернулся к комбату. Его давно не бритое опухшее лицо было мокро от слез. Губы дрожали.

– Скажите ему, Вебер, – еле выговорил он, – что никакая сила не заставит меня снова идти в этот проклятый лес. Я им не работник.

Все испуганно замерли.

– Что он сказал? – спросил Хромов.

Вебер медлил с ответом.

– Он просить господин официр дать другой работа, – сказал он наконец. – Ландхарт есть автомеханик. Работа на лес нехорош.

– Ах нехорош! – иронически произнес комбат. – А мне вот нехорош командовать вашей свинячьей командой, а приходится. Еще каждый паразит будет мне свои требования выставлять! Вебер, скажи ему, этому болвану, пусть себя сначала в лесу хорошо проявит, тогда переведу в механическую мастерскую.

Хромов вышел, хлопнув дверью. Петухов немного задержался, подошел к Ландхарту и, тронув его за плечо, сказал:

– Не реви, не баба. Я поговорю с комбатом. А теперь, ребята, держите ухо востро! Кто и завтра норму не выполнит, комбат приказал в карцер садить без разговоров. Переведи-ка им, Вебер!

После ухода офицеров сон был забыт. Немцы принялись обсуждать случившееся и дошли до крика.

– Надо требовать, чтобы от нас убрали женщин! – громче всех кричал Раннер. – С ними мы никогда не выполним норму!

– И без женщин не выполним: слишком высокая норма!

– Однако же есть и такие, которые выполняют. Вот из-за них мы и будем страдать, – заявил Чундерлинк и покосился на Штребля и Бера.

– Вы бы лучше помолчали, Чундерлинк, – спокойно ответил Штребль. – Думаете, вас везли так далеко, чтобы вы здесь целый день в носу ковыряли? Скажите спасибо, что с нами как с людьми обращаются. Мы другого ждали.

До сих пор молчавший Ландхарт вскочил:

– И это вы называете человеческим обращением? Оторвали от семьи, завезли черт знает куда, загнали по колено в снег и заставляют выполнять невыполнимое! Чего же еще можно желать? Все прекрасно! Завтра вам не дадут жрать, если вы не выполните их проклятую норму, а если выполните, наградят миской вонючего пойла. Будьте довольны! Это, видно, идеалы коммунистов?

– Ну, вам не постигнуть идеалов коммунистов вашими профашистскими мозгами, – ответил все так же спокойно Штребль.

Сам он относился к коммунистам с некоторой симпатией, поскольку, как человек небогатый, считал, что мир устроен не совсем справедливо. Штребль с восьми лет был сиротой и после смерти матери жил сначала в доме деда-венгра, а потом у старшей сестры. Последние годы перед войной он неплохо зарабатывал на мебельной фабрике, и денег ему в общем-то хватало, чтобы прилично одеться, попить пива в воскресенье и в случае чего расплатиться с женщиной за доставленное ею удовольствие. Такая жизнь его вполне устраивала. Но если он задумывался о будущем, хотя это редко с ним случалось, то выходило, что ждать ему от судьбы подарков не приходится. Тогда он с завистью посматривал на богатые дома соседей, на их машины, а главное – на их красивых, ухоженных жен, и приходил к выводу, что коммунисты правы, когда говорят, что все должны быть равны. Но вступить в их партию ему бы никогда и в голову не пришло – у него были в жизни совсем другие интересы. Однако сейчас из чувства протеста он мог наговорить что угодно.

– А еще хотят, чтобы мы пели и танцевали, – не унимался Ландхарт, – это уж прямое издевательство! Вряд ли у кого-нибудь появится желание после этой адской работы петь и танцевать.

– Да, на голодный желудок много не натанцуешь, – поддержал его Чундерлинк. – Пусть уж танцуют те, кто талон заработал.

– А вас никто и не заставляет, – заметил Штребль, спрыгивая с нар.

Вся эта болтовня ему порядком надоела. Накинув куртку, он вышел во двор и незаметно шмыгнул в корпус, где помещалась женская рота. Через несколько минут он стоял, обнявшись с крошкой Мэди, в одном из тесных закоулков.

– Я так ждала тебя вчера, Руди, – шептала Мэди, прижимаясь щекой к плохо выбритому подбородку Штребля.

– Чтобы загладить свою вину, я принес тебе вот это, – шепнул он и вынул булочку, полученную в столовой.

– Спасибо, – пролепетала она и сразу же впилась острыми зубками в белый хлеб.

Прошла неделя. Потеплело, на пригорках начал подтаивать снег. Но все же весна наступала очень медленно. У Тамары заветрило лицо, лихорадочным румянцем подернулись щеки.

– Вы похожи на снегурочку, которая скоро растает, – сказал ей Лаптев.

Тамара только грустно улыбнулась. Она очень устала за последнее время: тяжело приходилось с немцами. Только крестьяне работали хорошо – сказывалось их умельство. Но и тут она скоро заметила, что они всячески пытаются обмануть Власа Петровича, который принимает у них дрова. Стоило старику зазеваться, бёмы выдавали чужие дрова за свои, раскидывали старые поленницы и, перекладывая уже заклейменные дрова, сдавали их снова.

Застав одного бёма за этим занятием, Тамара вырвала у него топор и прогнала совсем из леса. Когда она рассказала об этом Татьяне Герасимовне, та встревожилась.

– Ты ходи туда почаще, – приказала она. – Я на Власа не больно надеюсь. Он, старый хрен, только ругаться мастер.

– Неохота мне ходить-то туда, – смущенно проговорила Тамара. – Бессовестные больно…

Ей действительно было не по себе от бесстыдства бёмов, не стеснявшихся при ней справлять нужду. Она все время боялась наткнуться на кого-нибудь, усевшегося под кустом. Правда, в первой роте такие случаи бывали очень редко, но все же Тамара заметила, что иные горожане не далеко ушли от крестьян.

– Высшая раса, – сцепив зубы, шептала она. – У нас только скотина гадит на виду… Ну, я их, паразитов, быстро отучу.

Но она и не представляла, что ее еще ждет впереди. Как-то после обеда ее окликнул трескучим голосом Отто Бернард:

– Фрейлейн Тамара, будьте добры, подойдите ко мне.

Ничего не подозревавшая Тамара направилась к нему, и вдруг этот противный, сухой человечишка быстро расстегнул брюки и спустил их ниже коленей вместе с грязными подштанниками.

– Блют, блют… – прохрипел он почти в лицо Тамаре.

Девушка остолбенела, потом, крепко зажмурив глаза, она наотмашь ударила обер-лейтенанта по лицу. Тот попятился и сел в снег, не успев натянуть штаны. А она отвернулась и зарыдала.

Штребль, издалека увидевший все, что случилось, бросил топор и кинулся к Тамаре.

– Фрейлейн Тамара, – смущенно проговорил он, – не плачьте, не сердитесь, это же сумасшедший.

– Вы меня за человека не считаете! – рыдая, крикнула Тамара. – Свиньи вы проклятые!

Штребль готов был сквозь землю провалиться.

– Передайте всем, – вытирая слезы, сказала Тамара, – если еще кто-нибудь позволит себе… плохо будет. У нас это считается за позор. Неужели вы не понимаете?

Вечером Тамара снова пожаловалась Татьяне Герасимовне.

– Да, очень бесстыжие, – согласилась та. – Я на днях зашла в лагерь, гляжу – парочка любезничает прямо около уборной. Постояли, поговорили, за ручки подержались и разошлись каждый по своим местам: он – в мужскую, она – в женскую. Да наше дело, кажется, со стыда помрешь, если с парнем гуляешь да понадобится. А им хоть бы что!

– А этого проклятого обер-лейтенанта совсем надо из лесу выгнать, я его видеть теперь не могу, – сердито сказала Тамара. – И еще нескольких лентяев. Есть у меня такой Чундерлинк, на пестрого петуха похожий. Вот лодырь-то преподобный! А еще – Ландхарт. Красивый, высокий, здоровый, а работать не хочет. Как бы нам их, Татьяна Герасимовна, совсем с нашей шеи спихнуть?

– Поговорю с Хромовым, может, определит их куда… А что по морде съездила тому паразиту – правильно! Другим острастка.

На другой день Бернарда, Чундерлинка, Ландхарта и еще кое-кого из «лодырей» оставили в зоне для уборки помещения.

Как Тамара ни злилась на немцев, она не могла не признать, что есть среди них очень симпатичные люди. Особенно ей нравился седой полный немец Эдуард Лендель. Он работал с худощавой бледной женщиной, одетой совсем просто, почти по-крестьянски. По быстрым узловатым рукам немки видно было, что она знакома с физической работой. Лендель, или, как все его звали, папаша Лендель, по специальности был инженером-электромехаником. Тяжелым физическим трудом он занимался впервые в жизни. Однако он так старался, что уже к обеду вокруг него громоздилась довольно порядочная груда дров. Тамара забегала на делянку к Ленделю чаще, чем к другим, – ей доставляло удовольствие смотреть, как работает этот человек. Сейчас Лендель был в одном жилете, который стал ему заметно просторен, рукава его белой сорочки были засучены. Он обернулся, и Тамара увидела его приятное широкое лицо, покрытое капельками пота. Седые пышные волосы падали на лоб.

– У вас, я вижу, дело идет хорошо, – заметила она по-немецки.

– Мне досталась отличная напарница, фрейлейн Тамара, – весело отозвался Лендель, утирая лоб. – Может быть, сегодня нам удастся заслужить ваше одобрение.

Тамара взглянула на часы. Они показывали без четверти три. Через час кончался рабочий день. Тамара взяла колун и скинула телогрейку.

– Пилите быстрей, а я вам поколю. Раз, два – и фертиг.

Тамара колола, изредка поглядывая на Ленделя. «Ему бы белый халат надеть – настоящий профессор. Трудно ему, наверное», – думала она. К четырем часам у Ленделя была выложена аккуратная плотная поленница в четыре кубометра. Доставая из сумки талоны, Тамара сказала:

– Поздравляю, папаша Лендель. Вы у нас сегодня герой.

Лендель сидел на пне, красный, смущенный, и вытирал пот клетчатым носовым платком. Напарница его тоже улыбнулась.

7

Весна пришла, вопреки предположениям, рано. Только по утрам морозец задергивал ледком ручейки и калужины, а к полудню дороги распускались киселем; с гор катились мутные холодные ручьи, обнажая чахлую прошлогоднюю травку и камни-голыши. В лесу вода хлюпала под ногами, березовые пни источали розовую пену, обнажалась земля, усыпанная сучьями и хвоей, зеленели листики прошлогодней брусники.

Немцы сменили валенки на ботинки. Выходили из лагеря рано, чтобы поспеть в лес по заморозку. Над кострами целый день сушились носки и портянки. Армия лесорубов заметно поредела: часть немцев забрал совхоз, начавший подготовку к севу, часть отправили на работу в механические мастерские и на драги. В лесу уже создался порядочный запас дров, и Татьяна Герасимовна подумывала о том, чтобы временно прекратить заготовку и начать строительство лежневых дорог и лотков для спуска дров с гор.

По вскрывающемуся Чису плавали три крупные паровые драги: «Голубая», «Алая» и «Изумруд». Драга «Изумруд», самая большая, плавала под высоким берегом километрах в пяти от поселка. Она уже проделала несколько рейсов вниз и вверх по течению, медленно поворачиваясь и черпая породу со дна реки. Скрипели гигантские ковши. Через носовую часть высыпались обратно в воду камни и галька, образуя каменистые хребты-отвалы, которыми была загромождена вся река.

С высокого обрыва, заросшего кустами вереска, нужно было строить стопятидесятиметровый лоток для спуска дров прямо к драге. Отсюда же Татьяна Герасимовна намеревалась проложить трассу для автомашины. Раньше тут вилась только узкая горная тропа, уходившая в болото, где когда-то была стлань. Сейчас весенняя вода размыла и разметала набухшие скользкие бревнышки.

– Сколько думаешь здесь проработать? – спросила Татьяна Герасимовна Тамару. – Смотри, сроки у нас сжатые, до покоса должны мы с дорогами управиться. Ты уж подгоняй немцев.

Накануне Тамара приказала немцам подчистить свои делянки и забрать с собой инструмент.

– Жалко мне, фрейлейн Тамара, уходить отсюда, – сказал Штребль. – Смотрите, какой прекрасный осиновый лес!

Тамара улыбнулась. Она понимала уже почти все, что говорили ей немцы. Сама, правда, говорила с трудом, но чувствовала, как день ото дня копится у нее запас слов, как легче ей становится работать, когда ее понимают.

Наутро на склоне горы застучали топоры. Мужчины рубили деревья, выкорчевывали пни, женщины сжигали кустарник, откатывали камни. Штребль с Бером корчевали здоровенный пень, который никак не поддавался, плотно впившись корнями в каменистую почву. Штребль то и дело чертыхался.

– Дай-ка сюда лом! – услышал он над собой голос Татьяны Герасимовны.

Она взяла у смущенного немца железный лом, повертела его в руках, бросила и, выбрав из кучи нарубленных жердей самую крупную, затесала ее топором и глубоко воткнула под пень. Потом подкатила под жердь толстый сосновый чурбак.

– А ну навались, ребята! – приказала Татьяна Герасимовна, сама всей тяжестью наваливаясь на конец жерди. – Жми, жми, перехватывайся!

Пень зашевелился и пополз из земли.

– Вали его на костер, дьявола этакого! – весело сказала она, когда пень с облепленными землей корнями отвалился в сторону.

Штребль с удивлением смотрел на нее.

– Что шары-то свои голубые уставил? – с усмешкой спросила Татьяна Герасимовна, поправляя сбившуюся косу. – Ты думаешь, если я – начальство, то и шея у меня зажирела? Еще могу работать-то.

– Скажите вашей начальнице, фрейлейн Тамара, что мы все восхищаемся замечательными русскими женщинами.

Татьяна Герасимовна, выслушав Тамару, недобро улыбнулась:

– Ты им скажи, паразитам, если б они мужиков наших не переубивали, мы бы сейчас тоже, как ихние бабы, гладью юбки расшивали, а не здесь с ними торчали… Да уж ладно, Тома, ты им этого не переводи, бог с ними!

Солнце было еще высоко, когда Тамара повела немцев в лагерь. Под горою разлился бурный ручей. Еще утром он был затянут ледком и казался совсем небольшим ручейком, а сейчас и думать было нечего перейти его вброд. Немцы столпились на берегу, не решаясь вступить в ледяную воду. Тамара позвала Штребля и вместе с ним, вырубив три толстые жерди, попыталась сделать переправу. Но вода снесла жерди. Недолго думая Штребль разулся, засучил брюки и влез в воду. Перейдя ручей, закрепил камнями жерди на другом берегу, а потом, стоя по колено в ледяной воде, галантно стал подавать руку женщинам, которые тихонько визжали, неуверенно ступая по колеблющимся мокрым бревнышкам.

– Вылезайте из воды! – сердито крикнула Тамара. – Ведь посинел весь!

Она перешла последней, с неохотой протянув Штреблю руку. Он крепко сжал ее пальцы.

Вскоре Штребль почувствовал, что страшно замерз, ноги сводило судорогой, и как он ни старался идти быстрее, все не мог согреться. Когда пришли в лагерь, он дрожа разулся и повесил ботинки к печке. Его лихорадило, зуб на зуб не попадал.

– Угораздило вас в воду забраться, – укоризненно сказал Бер. – Рыцаря из себя разыгрываете! Фрейлейн Тамара, конечно, очень красивая девушка, но зачем такие глупые подвиги? Ложитесь, я вам ужин принесу да в госпиталь забегу, может быть, порошок какой-нибудь дадут.

– Нет, – все еще храбрился Штребль, – я сам пойду в столовую.

Горячий суп немного взбодрил его. Он выпил несколько стаканов ягодного чая и взял банку кипятку к себе в комнату.

– Как мне эти зеленые щи надоели! – жаловался Бер, стягивая ботинки и ложась на нары. – Неужели в России больше никаких овощей нет?

– Однако благодаря этим щам вы от всех болезней избавились, – заметил Штребль.

– Да, просто удивительно! Сначала думал, умру, а потом, наоборот, все обошлось к лучшему. И это со многими, дома всю жизнь лечились, а в России выздоровели. Никаких гастритов, запоров, изжоги. Должно быть этому какое-то научное объяснение… Возможно, отсутствие белков и жиров так благотворно влияет на пищеварительный тракт…

Штребль достал чистую рубашку и посмотрел на себя в маленькое зеркальце. Надо было бриться. Тут он еще раз пожалел, что продал свою бритву. Но табак у него подходил к концу, и невольно возникала мысль: что бы еще продать?

– Наверное, придется бросить курить, – произнес он вслух. – Менять хлеб на табак, как это делают некоторые, я не собираюсь. Я себе не враг.

– Посмотрим, как ты бросишь, – усомнился Эрхард.

– Хауптман строго запретил продавать какие бы то ни было вещи, – предостерег Бер. – Грозил в карцер за это посадить. А то бы я продал, пожалуй, мои часики. Молока бы купил или кусок сала. Хоть это, как выяснилось, и вредно для желудка.

Штребль отправился вниз. Не успел он перешагнуть порог, как его за руку схватила маленькая Мэди.

– Руди, я тебя повсюду ищу!

– Что с тобой? Ты такая взволнованная.

– Меня переводят на кухню, – возбужденно и радостно зашептала Мэди. – Сам Грауер обещал мне это. Теперь, Руди, тебе не нужно будет носить мне свои булочки. Я сама буду носить их тебе, вот увидишь.

У Штребля это энтузиазма не вызвало.

– Ну, а что ты обещала за это Грауеру? – спросил он язвительно.

Мэди вздрогнула, пролепетала что-то несвязное, потом положила руку ему на плечо и виновато заглянула в глаза.

– Извини, я должен пойти к себе, я совсем болен, – сухо сказал Штребль, отводя ее руку.

Он повернулся и ушел, полный самых злобных мыслей. Штребль прекрасно понимал, какой ценой можно было добиться у Грауера подобного повышения, и к тому же ему противна была сама мысль о том, что он может извлекать из любви какие-то выгоды. Штребль никогда слишком не идеализировал женщин и за получаемые от них ласки всегда предпочитал платить сам. Сколько завистливых толков будут теперь вызывать его отношения с Мэди! Вернувшись к себе в комнату, он разделся и залез под одеяло, но заснуть не смог. Сильно болела голова, к тому же разговор с Мэди вывел его из равновесия.

На нижних нарах любезничала парочка: лысый Штейгервальд и одна из девушек, работающих на кухне. Они сидели спиной к Штреблю, но ему были хорошо слышны их шепот и беспрестанная легкая возня. Постепенно это хихиканье и чмоканье Штреблю так надоели, что он заорал:

– Штейгервальд, тебе что, не известно о распоряжении хауптмана? Женщинам запрещается оставаться в мужской роте после девяти часов!

– С каких это пор ты взял на себя обязанности циммеркоменданта? – невозмутимо спросил Штейгервальд.

– Мне осточертела ваша возня! Дай людям возможность спокойно уснуть!

Девушка, бросив на Штребля презрительный взгляд, выскользнула за дверь, а Штейгервальд возмущенно зашагал между нарами.

– Всякий хам, всякий идиот берется устанавливать свои порядки! Давно ли сам из публичного дома вылез, а еще смеет других поучать, как себя вести!

– Ну, счастье твое, Штейгервальд, что я болен, а то бы я тебе показал хама и идиота, – проворчал Штребль. – А в публичном доме мы с тобой частенько встречались. Только ведь я холостой, а ты и тогда уже был женат.

– Ладно вам, – сонно пробурчал Бер. – Пока они целовались, я спал, а как вы заорали, сразу проснулся.

Штребль проболел до самых майских праздников. Докторша нашла у него воспаление легких и уложила в госпиталь.

Он лежал на койке под окном, за которым росла зеленая разлапистая ель. Дальше высился забор, и больше ничего не было видно. Штребль болел впервые в жизни и впервые впал в меланхолию, особенно вначале, когда с трудом мог подняться, болела грудь и кружилась голова. Но как только стал поправляться, все страхи отступили, он повеселел и принялся вытачивать из дерева маленькую шкатулочку, которую собирался подарить фрейлейн Тамаре.

Бер навещал его каждый день. Перед праздником он принес ему большую бутылку молока и пышный пшеничный пирог.

– Где вы это взяли? – удивился Штребль. – Неужели купили?

– Это большая русская начальница вам послала, – таинственно сообщил Бер. Имени Татьяны Герасимовны Бер, как и другие немцы, выговорить не мог. – Пусть, говорит, кушает и поскорее выздоравливает. Как вас, Рудольф, все-таки любят женщины! Фрейлейн Тамара тоже вам кланяется.

Штребль чуть не прослезился:

– Бер, вы помните, как нас пугали русскими? Обещали и пытки, и побои. А кто нас хоть пальцем тронул?

– Мы же не враги русским. За что им нас обижать? – Бер пожал плечами.

– Да, но друзьями нас тоже не назовешь. По правде говоря, большинство банатских и трансильванских немцев спали и видели, как бы оказаться под крылышком у рейха. Спросите-ка Бернарда. Он с каждого сочувствующего коммунистам шкуру бы спустил.

Когда Бер собрался уходить, Штребль смущенно попросил его:

– Передайте, пожалуйста, мою благодарность большой начальнице и фрейлейн Тамаре.

«Бедный мальчик! Болезнь его совсем доконала и сделала даже сентиментальным. Впрочем, все мы тут изменимся так или иначе, если выживем, конечно… – думал Бер, тяжело спускаясь по крутым ступеням госпиталя. – Не забыть бы мне снести старые башмаки Рудольфа к сапожнику и попросить Розу починить ему белье… Надо хоть чем-нибудь порадовать парня».

А Штребль долго лежал молча, держа в руках принесенный пирог и не решаясь съесть его. Наконец разломил. В середине был желтый творог.

Вислоусый бём на койке у стены покосился на Штребля и сглотнул слюну. Крестьянин был на строгой диете: кроме сухарей и рисового отвара, ему ничего не давали. Лицо его было пергаментно-желтым, а глаза совсем бесцветными, без всякого выражения.

Подавив неприязнь к соседу, Штребль сказал:

– Я бы дал вам кусочек, Туслер, но ведь вам нельзя.

Бём высвободил из-под одеяла худую желтую руку.

– Дайте, – произнес он глухо. – Все равно я не выживу.

Проглотив кусок пирога, Туслер заговорил слабым голосом:

– Тяжело помирать одному. Вот к вам, я вижу, товарищи ходят, носят вам еду. И этот Бер, и Вебер, и Роза, а я лежу один, как собака. Разве здесь, в лагере, у меня нет родни или односельчан? В каждой комнате у меня родня и соседи. Я из Вальденталя. Дома, когда кому-нибудь нужны были волы или пшеница, все шли ко мне. А теперь…

Штребль не нашелся, что сказать ему в утешение. Бём замолчал и пустыми глазами смотрел в потолок.

Ночью, когда Штребль задремал, в соседней комнате поднялся переполох. Он вскочил и прислушался. Стонала женщина, часто вскрикивая:

– О вее, вее!

Послышался голос немца-фельдшера:

– Позовите фрау докторин! Я никогда не принимал родов.

Через некоторое время раздались быстрые шаги и звонкий женский голос. А немка стонала все громче и громче. Потом завыла. Штребль заткнул уши и закрыл голову подушкой. Бём спокойно произнес:

– Видно, какая-нибудь городская. Наши бабы так не кричат.

Штребль попытался себе представить, какова же должна быть боль, чтобы так выть. Ему казалось, что женщина кричит уже несколько часов.

Только перед рассветом раздался писк ребенка. Штребль вздохнул с облегчением.

– Какой прекрасный младенец! – сказал за стенкой фельдшер.

А роженица-немка плакала и время от времени повторяла:

– Бедная, бедная моя крошка, что тебя ждет!

Заснув наконец, Штребль и не слышал, как утром в госпиталь пришел командир третьей роты Мингалеев. Он принес роженице кулек с сахаром и белый хлеб.

– Кушай, дорогая! – он широко улыбнулся. – Здоровый дочь нада растить. Покажи его сюда. Хорош, хорош девка! На тебе похож. Лучше сын, нет сын, дочь тоже хорош. Как звать будешь?

– Лейтенант спрашивает, какое имя вы хотите дать своему ребенку? – помог фельдшер, который, как и все немцы, понимал Мингалеева гораздо лучше, чем других русских.

– Анна, – чуть слышно ответила немка. – Так зовут мою мать.

– Анна так Анна, – согласился Мингалеев. – Ты, Арнольд, молоко давай три раз в день. Сколька кушать хочет, столька давай. Моя говорит Грауеру: белый материал давай, пеленка шить нада! – И заметив, что немка заливается слезами, Мингалеев озабоченно спросил: – Ну чива ты плачешь? Ну чива?

– Она боится, чтобы ребенок не забрали, – тихо зашептал Арнольд.

– Дура! – разозлился Мингалеев. – Куда забрали, зачим забрали? Ее ребенок – никому не нада. Плакать не хорош, ребенок плохой будет.

Арнольд что-то зашептал немке. Та вдруг приподнялась, схватила полу шинели Мингалеева и прижалась к ней губами. Лейтенант отскочил и покраснел.

– Глупый баба! – сказал он дрогнувшим голосом и, подойдя к двери, строго приказал фельдшеру: – Ты смотри, чтобы была порядок!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю