332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ирина Мельникова » Отражение звезды » Текст книги (страница 16)
Отражение звезды
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:31

Текст книги "Отражение звезды"


Автор книги: Ирина Мельникова






сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 26

…Пир продолжался до утренней зари. Когда солнце выглянуло из-за синих сопок, его лучи осветили множество спавших вповалку людей и потухшие костры, чадившие сизым дымом. Только стражники-хэбтэуулы оставались на ногах, дозором обходя становище. Не дремали и хара ашыты, охраняя покой своего повелителя.

Контайша Равдан в эту ночь спал спокойно, но чутко. Как принято в походе, он не разделся, а лишь чуть отпустил пояс и положил рядом лук со стрелами и обнаженный клинок.

Солнце поднялось на ладонь, когда Равдан вышел из шатра. Два вестовых – нукеры из хара ашытов – Туйдэр и Нимгир ждали его, коротая время за игрой в кости, с чашками баданового чая в руках. Они первыми получали приказы контайши.

Подойдя ближе к увлеченным игрой нукерам, Равдан присел рядом на пятки, усмехнулся и произнес:

– Наши старики говорят: нельзя пить из двух чашек, стрелять из двух луков и ездить на двух жеребцах. Наверное, они правы, я сегодня ночью скакал на одной кобылице. И звали ее Айдына!

Туйдэр рассмеялся, решительно смешал кости:

– Все, Нимгир, ты выиграл!

– Туйдэр! Посылай гонцов, поднимай минган-багатуров и зайсанов, – приказал Равдан.

Окинув взглядом затянутые то ли дымом, то ли туманом ближние гряды холмов, степь, подернутую инеем, зеленые сосны на фоне редкого березняка, Равдан уже сделал шаг к почтительно согнувшемуся джалаху [83]83
  Раб, прислужник.


[Закрыть]
с медным кумганом в руке и мягким полотенцем на плече. Но вдруг насторожился и застыл, как зверь, заметивший добычу.

Два всадника на взмыленных конях вылетели из оврага за сопкой и понеслись наискосок, стремительно, точно чеглоки [84]84
  Небольшой степной сокол.


[Закрыть]
, едва касаясь верхушек сухих трав. На подходе к урге они разделились. Один из всадников, с белой повязкой на голове, поскакал к шатрам воинов. Равдан рассмотрел на крупе его лошади длинный вьюк из кошмы, из которого торчали ноги человека. Другой же всадник, в верблюжьем чекмене с надвинутым на лоб башлыком, осадил коня у самых ног контайши. Спешившись, он откинул башлык и встал на одно колено. Это был яртаул – совсем молодой нукер с едва заметными усиками и румянцем на щеках.

– Великий Равдан! – склонил голову лазутчик. – Новые вести мы принесли! Дозволь говорить!

– Говори! – приказал контайша.

– Всю ночь мы были в дозоре, – задыхаясь от быстрой скачки, сообщил яртаул. – Совсем близко к кыргызам подходили. Настолько близко, что слышали голоса их дозорных и видели пламя их костров. Узнали, что вместо трех кыргызских улусов только один выставил войско против ойратов. Езсерский улус откочевал на север, а люди улуса Эпчей-бега ушли к мунгалам…

– Даже так? – поднял бровь Равдан. И усмехнулся: – Чаадарская княжна просчиталась! Но не зря сегодня я скакал на кобылице! Она поплатится за свою глупость! Посмотрим на ее гордость, когда превращу ее живот и груди в подстилку для моих хара ашытов.

И спросил сквозь зубы, глядя поверх головы яртаула:

– Сколько у нее воинов?

– Около мингана, – ответил яртаул. – Ближе чем на полбэри к улусу подойти не удалось. Везде рыскают кыргызские харауулы. Нас заметили, пытались догнать, но ночь помогла нам скрыться.

– Откуда ж тогда известно, что у кыргызов почти минган воинов? – процедил Равдан. – Ты хочешь ввести меня в заблуждение?

– Нет! – в отчаянии вскрикнул яртаул. – Мы поймали кыргыза. Говорит, бежал из улуса. Это он сообщил о количестве воинов. Еще он сказал, что многое знает, но поведает об этом только великому Равдану!

– Веди его сюда! – приказал Равдан. – Немедленно!

Яртаул вскочил на коня – только его и видели!

Равдан кивнул головой, подзывая прислужника, и подставил руки под струю подогретой воды. Помывшись, он обтер полотенцем руки, шею, лицо и бросил его на траву. Затем рванул из колчана стоявшего рядом Нимгира стрелу, вертикально воткнул ее в землю, прищурившись, посмотрел на солнце и круто повернулся к вестовому, ждавшему приказаний:

– Бей в харангу, Нимгир! В полдень мы выступаем. Нужно повидаться с прекрасной Айдыной. В гости к ней лучше ехать с добрым туменом воинов. Но на этот раз нам и двух минганов хватит!

Нимгир махнул рукой. И тотчас два здоровенных нукера, голых по пояс, схватили деревянные колотушки на длинных ручках и принялись равномерно ударять ими то в харангу – громадный медный таз, висевший на шесте рядом с шатром, то в два небольших барабана-кенкерге.

Вестовой бегом бросился к куреням, зычными криками и пинками поднимая спавших.

Но и без его пинков воины вскакивали на ноги. Нукеры оглядывались по сторонам, перекликались, тормошили тех, кто никак не мог прийти в себя после ночного пира. Вскоре отовсюду послышался молодецкий посвист, крики зайсанов, возбужденные вопли. Барабанщики, подвесив на шеи кожаные дамары и выстроившись в ряд, били сбор. Погруженная в сладкую дрему ложбина вмиг ожила, пришла в движение, наполнилась голосами воинов и ржанием лошадей.

Равдан видел, как заклубилась пыль со всех сторон, как взметнулись туги и бунчуки, слышал, как загудели дунгары [85]85
  Большие раковины.


[Закрыть]
в руках арбанчи… [86]86
  Десятники.


[Закрыть]
В походе боевые кони привязаны к главному поясу кибитки или, стреноженные, пасутся рядом. Надеть доспехи, подхватить оружие и вскочить на лошадь – дело нескольких мгновений.

И вскоре всадники стали сбиваться в десятки и сотни.

В руках у каждого – копье, за спиной – круглый щит и два-три колчана со стрелами. На седле перед воином – боевой лук, на поясе – широкий, отделанный серебром ремень с мечом или саблей, тело прикрыто доспехами. На голове – островерхий шлем или шапка из затвердевшей бычьей шкуры. Его боевой конь уже готов ворваться, врезаться в гущу боя. Заслышав бой барабанов, он грызет удила, бьет копытами, чует близкую схватку.

Над строем реяли хвостатые знамена. Крепкие тугчи [87]87
  Знаменосцы.


[Закрыть]
сжимали в руках их древки. Развевались над джагунами пестрые бунчуки из конского волоса. Мелькали желто-красные одеяния и бритые головы лам. Без них не обходился ни один поход Равдана. Ламы поднимали боевой дух. Чем больше при войске буддийских монахов, тем крепче оно и сильнее.

У воинов на рукавах поверх доспехов виднелись повязки. У каждого арбана свой цвет. Завяжется скорый бой, воины потеряют привычные имена. Проявят отвагу – все отметят по этим повязкам удальцов. Но слабость или промах в бою заставит опустить головы весь арбан и даже джагун. Для воина нет большего срама, чем не уберечь своего нойона, своего коня, свою кольчугу, щит, саблю, ружье…

Военный закон одинаково строг и к контайше, и к простому воину. На голову трусу натянут женские штаны, вымажут лицо сажей и выставят в таком виде перед народом. Этой участи не избежит ни трусливый зайсан, ни арбанчи, ни последний лучник из пастухов-аратов…

Появление яртаулов заставило контайшу отвести взгляд от своего войска. Молодой лазутчик вел за чумбур коня. А за ним плелся связанный арканом человек с лицом, обезображенным страшными шрамами. Второй яртаул – седой, с выбитыми в схватке зубами – следовал за ними, не спуская глаз с пленного. Молодой спешился шагов за десять до шатра, схватил пленника за шиворот и толкнул его в ноги своему повелителю. И, подхватив коня под уздцы, отступил к товарищу.

Калека пополз на коленях, порываясь поцеловать пыль у ног контайши, но тот ткнул его носком сапога в лицо.

– Откуда явился, жалкий бродяга? – спросил высокомерно Равдан. – Кто послал тебя? Говори! И если хоть одно твое слово окажется ложью, я велю привязать твои кишки к колесной чеке. Пусть их размотает по степи!

– Меня зовут Алар. Я сын Сигбея – бега Чаадара.

– Сигбея? – нахмурился Равдан. – Но Сигбей давно уже в небесных чертогах! Ты врешь, бродяга! После Сигбея улусом правил мудрый Теркен, который никогда не ссорился с ойратами.

– Я не вру! – пленник поднял изуродованное лицо. Из-под века, прикрывавшего вытекший глаз, выкатилась слеза, второй же полыхнул гневом. – Мой отец перед смертью потерял голову и отдал власть безродному пастуху. Я бежал, иначе коварный Теркен убил бы меня.

Равдан хмыкнул, окинул пленного взглядом.

– Ты ж калека! Как мог Сигбей доверить тебе улус?

– Я не всегда был калекой, а свои шрамы получил в недавней схватке с орысами, – с угрюмым видом ответил пленник. – Зато я успел отомстить Теркену. Я зарезал его под стенами орысского острога. И почти добрался до его дочери. Но… не получилось! Пока! Правда, два дня назад я проник в стан Эпчей-бега и застрелил его из лука! Я правду сказал! По этой причине Тайнах-бег и сын Эпчея Хоболай увели своих воинов. Теперь никто не помешает тебе – о, великий Равдан! – расправиться с Айдыной и ее людьми. Я покажу безопасные тропы к ее становищу.

– Но это твой народ, калека! – задумчиво произнес Равдан. – Из-за низкой обиды ты готов отдать своих родичей на растерзание моим воинам?

– Мои родичи признали Теркена своим бегом, затем назвали вождем Айдыну! – вскинулся пленник и повысил голос, словно забыл, перед кем лежит ниц. – Это они предали меня! И, значит, я буду мстить им, пока дышу, пока мои ноги топчут землю!

– Уведи его! – приказал Равдан яртаулу и брезгливо сморщился. – Я приказал бы живьем содрать шкуру с этого грязного пса, но он может нам пригодиться. Определи его пока к кашеварам. Но смотри, упустишь – шкуру велю спустить с тебя…

* * *

…Когда тень от воткнутой в землю стрелы исчезла, войско Равдана было готово к походу. Верблюды с тяжелой поклажей, с разобранными шатрами и герами [88]88
  Монгольская юрта.


[Закрыть]
уже тронулись в путь, пыль заволокла половину неба.

Воины ждали своего повелителя в седлах. Ровными рядами выстроились они поперек широкой лощины. Равдан в желтом шелковом халате и желтых сапогах, в островерхой шапке с трехочковым павлиньим пером, как и подобало великому полководцу, неспешно уселся в седло Тарлана – быстрого, как сокол, белоснежного коня. Шаман Тюлюмджи, с бубном за спиной и мечом на поясе, подъехал к нему, звеня оберегами, и вполголоса сказал:

– Алаке, твой отец Сэнгэ перед походом всегда разговаривал с воинами, ободрял их и вселял храбрость в сердца. Последуй же его примеру.

Равдан одарил шамана недовольным взглядом – после вчерашнего Тюлюмджи раздражал его своими советами. Однако контайша сдержал гнев. Привстав в стременах, он сунул руку за пазуху, коснулся пальцами висевшего на шее мирде и весело прокричал:

– Нет большего наслаждения и удовольствия для воина, как подавить злобного смутьяна и победить врага! Вырвать его с корнем и захватить все, что тот имеет! Заставить его женщин обливаться слезами, а затем подмять их своим телом! Сесть на его крепких коней с гладкими крупами! Вдоволь напиться арке из его бурдюков. Опустошить его казаны с жирным маханом [89]89
  Мясной суп, бульон из конины.


[Закрыть]
! Вперед, ойраты! Пусть кровь непокорных кыргызов досыта напоит эту бесплодную землю!

Воины захохотали, высоко подняв копья и сабли в знак одобрения. Тюлюмджи недовольно проворчал что-то, но Равдан не обернулся. Вытянув Тарлана плетью, он пустил коня рысью. Дрогнуло и поплыло прочь от заходившего солнца хвостатое джунгарское знамя с желтым орлом, раскинувшим крылья на черном шелке…

Войско двинулось следом, и воины, покачиваясь в седлах, продолжали смеяться, пересказывая друг другу слова контайши…

Глава 27

Айдына смотрела на своих воинов и не могла сдержать счастливого волнения. Жестокие ветры гор, суровые морозы зимой и зной степей летом закалили их тела, выточили лица – так вода вымывает из камня все лишнее, ненужное, оставляя лишь твердую породу. Кыргызский воин не боится смерти. Что такое смерть? Айдына с младенчества знала, что смерти нет. Есть переход из земного состояния в небесное. Там, на вечных небесах, правит главный повелитель всего земного и небесного – могущественный и мудрый Хан-Тигир. Там же на небесах обитают и духи всех кыргызских предков. С небес они покровительствуют своим потомкам.

Там, на небесах, земные воины прямиком попадают в славное войско Хан-Тигира. Тому воину, который держал свое слово, слушался старших, был стойким в бою и, самое главное, не бросал в пылу сражения товарища и соседа по десятке, сотне, тысяче, уготована дорога в лучшие войска верховного божества.

Там, на небесах, погибшего воина ожидают умершие родичи и вечнозеленые пастбища. Белые высокие юрты, красивые девушки и много-много скота: овцы, тучные стада, табуны быстроногих белых лошадей. Там, на небесах, можно будет долго отдыхать от ратных дел и воинских занятий.

Но смерть должна быть прекрасной и славной. Надо воевать так, чтобы в течение веков о тебе слагали сказания и легенды, пели песни сказители у ночных костров и чтобы молодые воины слушали эти напевы о павших матырах с душевным трепетом и благоговением.

Нужно, чтобы после смерти о тебе помнили не только в твоей родной юрте, не только в твоем кочевье, но и в других кочевьях. Чтобы все говорили о тебе, как достойно ты прожил жизнь и как достойно принял неизбежную смерть, пополнив войска Небесного Хана.

Воины Чаадара были готовы к схватке. Решительные лица, крепко сжатые губы, спокойный прищур глаз… Спаянность и сплоченность – вот в чем сила войска Айдыны. Это умение без слов понимать и чувствовать друг друга, это железный уклад и непреложный порядок. Это верность и смелость, стойкость и мужество! Это сжатый кулак против врагов и надежный локоть, на который может опереться товарищ…

Шаман Аппах уже провел на поляне посреди аала обряд поклонения Кугурт-чаясы – громовержцу, чтобы тот защитил воинов Чаадара своими огненными стрелами. Воины, верховые и пешие, окружили огромный костер, рядом с которым ждали своей участи жертвенные бараны. Вскоре лезвия сабель, наконечники стрел и копий покраснели от их крови. Но все в округе знали, что осталось совсем немного времени до того мгновения, когда оружие эров и матыров обагрит кровь врагов и их коней.

– Готовы ли воины Чаадара к битве? Готовы ли они поразить врага в сражении? – прокричала Айдына.

– Готовы! – ответили воины, воздев копья к небу, подняв сабли и луки.

– Если в земли кыргызов приходит враг, то грива коня становится для мужчин кровом, кольчуга – женой, а копье – сыном! – звенел голос Айдыны. Он задевал душу, заставлял трепетать сердца и седых, иссеченных шрамами матыров, и молодых безрассудных хозончи.

Родная земля! Чаадар! С этим словом шли на смерть кыргызские воины. Это слово говорили они своим женам, отправляясь в поход. Одно слово. Не оглядываясь, не топчась с седлом в руках на пороге юрты. Растворялись в пыльной степи, привычно врастая в коня. Это слово кричали они на привале, рассевшись вокруг огня. Этим словом грелись, уходя в буран, в харауул. Брызгами крови вылетало слово в последние мгновения их жизни. Свистом из рассеченных легких змеилось оно по земле… Ча-а-да-а-ар!

– Жизнь и век свой предадим острию копья! Душу и страсти свои посвятим Чаадару! Постоим за свой народ, вырвем для него свое сердце! – летел над степью голос Айдыны.

И ей вторил многоголосый хор ее воинов:

– Постоим!..

Мирон и Никишка тоже были в этом строю и кричали вместе с кыргызами:

– Ур-ур-ур! Ча-а-да-а-ар!

Древний боевой клич несся над степью, и князь чувствовал, как стягивало скулы и рот, как сводило лицо пронзительным холодом в предчувствии близкой сечи. Айдына противилась, но он все-таки настоял на том, чтобы ему и черкасу выдали оружие и куяки. Но в одном она была непреклонна. Велела, чтобы Мирон и Никишка в бою находились рядом с ней. Но прежде многое случилось…

…Мирон лежал под березой. Он с трудом приходил в себя после пытки, устроенной ему Хоболаем. Дико болели суставы, горела спина, по которой прошлась жестокая плеть… Айдына склонилась над ним, посмотрела тревожно и велела отнести орыса в свою юрту.

Два дюжих хозончи подхватили его под руки и поволокли через поляну. От нового приступа боли Мирон опять потерял сознание и очнулся от мягких прикосновений ее рук. Айдына пыталась снять с него лохмотья рубахи.

– Лежи, лежи! – сказала она тихо, положив ладонь ему на плечо. – Проверить надо, вдруг ребра сломаны, а затем перевязать. Сядь, я посмотрю…

– Да целы его кости! – послышался голос Никишки. Оказывается, он сидел рядом с постелью на корточках. – Потискал я вас маненько, Мирон Федорыч. Ничего страшного! Зарастет как на собаке!

И все ж Айдына замялась, не зная, как подступиться, рука не поднималась причинить Мирону новую боль. Все лекарские умения, которые она переняла у Ончас, мигом вылетели из головы, когда она стащила остатки рубахи через голову Мирона.

Жалость стиснула горло. Левая рука любимого заплыла синяком от локтя до плеча, два синяка на груди – каждый в две ладони, не меньше, – почти сливались краями, а на животе и груди запекся след от каленого железа. А спина-то! Словно коркой, покрыта спекшейся кровью. И стоило Мирону чуть-чуть пошевелиться, как рубцы вновь закровили. Но все-таки он нашел в себе силы улыбаться, шутить, успокаивать ее и Никишку…

Всяких синяков и ушибов Айдына за свою недолгую жизнь повидала немало, знала, как выглядят следы от стрел, не пробивших доспех, видела колотые и резаные раны, но не зря Ончас говорила, как трудно бывает лечить близких людей. И надо бы прощупать суставы и спину – нет ли более страшных повреждений, – а руки не поднимались…

– Прости меня, Мирон, – сказала она тихо. – За все, что случилось! Я верю, ты не трогал Эпчея. Но слишком поздно вступилась…

– Да где же поздно? В самый раз успела! – сказал Мирон и улыбнулся. – Лихо ты Тайнаха отбросила!

– Ой, если бы…

Айдына совсем по-девичьи охнула и прижала ладонь к губам, не давая себе договорить.

– «Если» не считается, – твердо, даже зло, отрезал Мирон и тут же взмолился: – Придумай что-нибудь. Спина чешется, спасу нет. Мазь или снадобье какое…

– Мазь? Сейчас…

Айдына судорожно перевела дыхание, почти всхлипнула.

– Успокойся! – Мирон взял ее за руку, и голос его зазвучал ласково: – Ничего страшного не произошло! Не убит, не покалечен…

Айдына попыталась сглотнуть стоявший в горле комок, ничего не получилось, и тут у Никишки, похоже, лопнуло терпение:

– Ты воин или девка сопливая? Что нюни, как над убиенным, распустила? Лечи давай, коли знаешь как! А то бабку твою кликну, мигом Мирона Федорыча на ноги поставит…

Айдына принесла мазь – густую и такую вонючую, что Мирона затошнило, но он подчинился безропотно и даже пошутил, когда она наложила повязки на раны:

– Ну, спеленала, как младенца…

Боль ушла быстро, но вскоре поднялся жар, затрясла лихорадка. Нестерпимо хотелось пить. Пот заливал лицо, и Мирон никак не мог согреться даже под овчинным одеялом. Всю ночь Айдына и Никишка не отходили от него. И он, виновато поглядывая, божился, что ему лучше, а скоро и вовсе встанет на ноги. И, правда, уже под утро Мирон заснул, а когда лучи солнца заглянули в юрту, он и впрямь ощутил себя здоровым. Встретив закат полуживым, с рассветом он мог уже сидеть в седле и держать в руке саблю. Никишка перевязал раны чистыми тряпицами, и они почти не беспокоили князя. Лишь голова слегка кружилась, но вскоре и это прошло…

Примеряя куяк, Мирон удивлялся: руки двигались, как и прежде, словно и не было вывернутых суставов. Он несколько раз взмахнул саблей для проверки. Ничего! Не болит, не саднит, не ноет! Что ж это за мазь такая диковинная, после которой даже кровавые рубцы мигом затягиваются?

Поглядывая на него, Никишка качал головой.

– Колдовка она! Айдынка-то! Непременно колдовка! Почище бабки своей управилась!..

Мирон лишь посмеивался. Колдовство ли, любовь ли Айдыны поставила его на ноги. В этом ли дело? Главное, что он снова полон сил и может сражаться!

А враг был уже на подходе. Вспыхнули на сопках сигнальные огни, поднялись столбы черного дыма, а вскоре примчался гонец на взмыленном коне. Спешившись, он пошатнулся от усталости, но нашел в себе силы доложить Айдыне, что ойратских яртаулов заметили на берегу Енисея. Значит, основное войско тоже недолго осталось ждать.

В аале поднялась суматоха. Все, кто слаб и стар, немощен и мал, – все устремились в крепость на вершине Изылтах. Табуны и стада еще накануне спрятали в глухих логах и распадках. Так что на главном рубеже остались только воины…

Войско Айдыны приготовилось к отпору. Широкая лощина перед аалом просматривалась вдоль и поперек, ойратские яртаулы наверняка рыскали по всей округе, но одно знал точно Мирон: об укреплениях и ловушках им мало что ведомо. Слишком плотно стояли дозорные – мышь не проскочит, змея не проползет незаметно. Значит, ойраты пойдут на хитрости. В стане Айдыны никто в этом не сомневался….

Пробравшись ложбинами и оврагами, прибыли остальные дозорные, сообщив, что джунгары совсем близко.

Мигом, по взмаху руки чазоолов [90]90
  Есаулов.


[Закрыть]
чаадарские воины метнулись в укрытия, затаились в укромных местах за скалами и в кустарнике. Тысячное войско исчезло, будто растворилось среди густых зарослей и каменных глыб. И воцарилась тишина…

А затем послышался гул. Казалось, он рос из-под земли и, усиливаясь, заполнял собою степь, сопки, ложбины. За дальним лесом, точно грозовые тучи, поднялись клубы пыли, а гул распался на дробный топот множества копыт. Серая мгла затянула солнце. Синее, будто чистое озеро, небо потемнело и, утратив свою глубину, стало похоже на грязную лужу.

И вот, словно длинный язык, вывалилась из дальнего ущелья джунгарская рать. Тонкая и длинная цепь всадников, расправляясь, как веер, приближалась к реке. Частокол пик, сотни разноцветных знамен… Грозная сила, беспощадная, как пыльная буря, стремительная, как степной пожар…

– Давай, Никишка, беги к запруде, – приказал Мирон. – Как только калмаки начнут переходить реку, спускайте воду!

Черкас нырнул в заросли.

Тем временем передовые отряды ойратов уже достигли берега. Натягивая поводья и осаживая коней, всадники вглядывались в пересохшее русло. Пофыркивали кони и перекликались воины – больше ни единого звука не нарушало тишину. Застывшая на миг тяжелая рать тронулась дальше. Их приземистые, привычные к крутым склонам лошади легко преодолели спуск, ступили на камни. И тут обрушились прутяные и берестяные щиты, прикрывавшие ловушки…

Закричали истошно всадники, заржали отчаянно лошади, валясь на железные и деревянные иглы ловчих ям, на частокол, забитый вдоль реки… А черная лавина безудержно текла и текла сверху, подминая тех, кто тщетно пытался выбраться из ям, сама валилась им на головы, топча раненых и убитых…

Неслись от реки крики, проклятья и стоны. И тут, ломая подпорки, упали фашины, преграждавшие путь воде. Грязный, вперемешку с камнями, сучьями, обломками деревьев, высотой в две сажени вал ринулся на ойратов. Мигом затопив русло, он подхватил людей и коней и понес их, закручивая в бурунах, подбрасывая на волнах, ломая хребты, корежа мертвых, уродуя и убивая живых. Немногим удалось выбраться на противоположный берег. Но в эту жалкую, мокрую, окровавленную кучку ойратов тотчас ударили стрелы кыргызов. Звеня, как осы, тучей вылетели из-за каменных заплотов и скальных уступов, прибрежных зарослей тальника и кустов черемухи…

Как подкошенные падали люди. Освободившиеся от всадников кони из последних сил карабкались по склону и, сраженные стрелами, катились вниз, увлекая за собой камни. Вой, визги, вопли еще живых сливались воедино с ржанием лошадей, грохотом камней, свистом стрел и победным ревом кыргызских лучников. Казалось, сама Изылтах ожила и стала метаться, биться, кричать, визжать, скрипеть в исступлении зубами и проклинать тот ад, что творился у ее подножия. И лишь осеннее солнце смотрело вниз безучастно и отрешенно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю