Текст книги "Закат цвета фламинго"
Автор книги: Ирина Мельникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– А я-то думаю, кто тебе врезал? – усмехнулся Мирон.
– Кто мне можа врезать, окромя вас, барин? – произнес обиженно Захарка. – Вы ж тут все подряд крушили. Вон шкуру медвежью сорвали, ножом порезали. Дворового кобеля чуть поленом не зашибли, а потом на колени перед ним упали и слезами уливались: «Эмма, прости! Виноват, подлец!» И все норовили его в морду чмокнуть. Стол уронили вместе с квасным жбаном. Письменного голову за бороду дергали и кричали: «Я те бороду вырву, козел сибирский! Пошто царев указ не блюдешь?»
Мирон озадаченно хмыкнул. Сегодня Сытов ни словом не обмолвился о том, что Петров посланник покушался на его бороду. Посчитал это за пьяное баловство? Испугался? Или все-таки затаил обиду и ждет теперь подходящего момента, чтобы отомстить по полной? Мирон крепко выругался про себя. Вот только чьих-то обид и мести ему не хватало! И так судьба держится на волоске. Придется повиниться перед Козьмой Демьянычем.
– Что? Сильно голова обиделся? – спросил Мирон.
– Да нет вроде. Осерчал маненько, это точно. Казаков велел позвать. Они вас схватили, в мыльню отнесли. Сам видел, ухи терли и холодной водой обливали, а еще поили чем-то, отчего вы блевали крепко, а потом заснули.
Мирон нахмурился. Надо же! Оказывается, грязная девка в его постели еще не самое стыдное, что он сотворил по пьяной лавочке. Он привстал на лежанке и в упор посмотрел на Захарку:
– А девка откуда взялась? Голова подсунул?
– Девка? – вытаращил глаза Захарка. – Не видал я никакой девки!
Взгляд лакея был чист и безмятежен. И Мирон понял, не врет Захарка, определенно девку не видел. Как же она пробралась незамеченной? И когда? Неужто голова ночью послал ее стирать белье, или это отговорки, чтобы подловить его на скверне, а потом отправить государю извет, де, посланник его больше пьянствует да девок насильничает, а то, что по цареву наказу должен исполнить, даже в голову не берет.
Вероятные последствия поклепа нетрудно было предвидеть. В лучшем случае его оставят на службу в Сибири, в худшем проведут сыск, и по возвращении в Москву им с большим удовольствием займется Федор Ромодановский…
– Пошел вон! – в сердцах бросил князь Захарке. – Вместо того, чтоб барина караулить, дрыхнешь без задних ног! Небось, когда вина поднесли, не отказался?
– Не пил я вина, – насупился Захар. – Каши чугунок слопал да молока попил, и не помню, вот вам крест, как в сенях очутился. Проснулся, в луже валяюсь. Озяб совсем. Волосья к земле приморозило!
Мирон хмыкнул, но по поводу лужи промолчал. Хотя в другое время всласть бы посмеялся над Захаркой.
– Ладно, иди! – махнул он рукой и закрыл глаза.
Заснул Мирон мигом. И не видел, как Захарка, подхватив кафтан и сапоги барина, задул светильник и на цыпочках удалился в сени.
Глава 12
Не прошло и двух дней, как вблизи острога появились конные посланцы бега и передали воеводе грамоту с новым приглашением Эпчея посетить его улус. Делать нечего, решили поехать. Под кафтаны надели на всякий случай бехтерц [37]37
Бехтерцы (у Даля – бахтерцы) – доспехи, кольчуга из плоских полуколец и блях, нашитых на суконный кафтан.
[Закрыть]и куяки. Мирону пришлось сменить служилое платье Преображенского полка на стрелецкий кафтан и порты. Куяк ему тоже подобрали. Пообещали, что хоть доспехи и с чужого плеча, и жмут немного в груди, но от стрелы и сабли защитят. Впрочем, Мирон быстро привык к непривычной тяжести и в новой одежке чувствовал себя превосходно.
Полсотни казаков сопровождали воеводу и его спутников вплоть до ущелья, вблизи которого поставили юрты родичи бега. Там казаки спешились и обустроили свой стан чуть в стороне от скопления юрт.
На Мирона все произвело впечатление. Он и впрямь был готов увидеть диких людей. Но в юрте Эпчей-бега было чище, светлее и, несомненно, богаче, чем в большинстве крестьянских, топившихся по-черному изб. Правда, Эпчей слыл хоть и кыргызским, но князем, и по здешним меркам – человеком знатным и богатым. А каково было в юртах простых кыргызов, того Мирону пока не довелось видеть.
Гостей Эпчей принимал в почетной южной части юрты, что располагалась от двери до очага на мужской половине. Потчевал разными яствами за низким круглым столом. Сидели на мягких кошмах, покрытых сверху коврами из собольих и лисьих шкур, в окружении подушек, чтобы было на что опереться сытому и пьяному гостью.
Мирон сдерживал себя, не выказывал удивления, но воевода вертел головой по сторонам и то и дело, склонившись к нему или к Козьме Демьянычу, шептал:
– А бег-то каков! С золотой посуды ест, на соболях спит…
После обильного угощения с трудом выбрались из юрты. Теплый покой разлился вокруг. Безмятежно светило солнце. Зеленела степь, усыпанная синими, голубыми, желтыми пятнами первоцветов. Голосили в небе жаворонки. В прозрачной вышине кружил ястреб, а может, орел. Очень высоко кружил! С земли не разберешь, что за птица!
Воевода и тут довольно щурился, но Мирон заметил его быстрый взгляд, которым он окинул Эпчеевых воинов, плотным кольцом окруживших юрту бега. На их фоне казаки, сопровождавшие воеводу и его спутников, казались жалкой кучкой.
Мирон не скрывал интереса и дотошно все рассматривал, ко всему приглядывался и все запоминал. Он впервые видел кыргызских воинов, правда, одетых не в железные доспехи, а в перетянутые поясами полукафтаны с короткими, до локтей, рукавами. В правом ухе у каждого – серьга, значит, воин прошел обряд посвящения. У молодых волосы подстрижены спереди и перетянуты ремешком, а сзади спадают на плечи. У старших и опытных лбы выбриты до темени, на затылке – одна или несколько кос, стянутых в узел. У многих воинов выше локтя и на шее виднелись татуировки. Знак особой доблести, как пояснил Сытов.
Большинство конных дружинников – лучники. Колчаны со стрелами у них под правой рукой, запасные – у чепрака, лук – на левом боку. Здесь же приторочен волосяной аркан, незаменимый в погоне за удирающим врагом. Конские уборы – узды, седла, повод – все приспособлено для быстрой стрельбы из луков. У многих воинов в руках длинные и легкие копья для сбивания противника с седла. А на древках – зеленые двухвостые флаги. Они развевались под степным ветром, отчего казалось, что войско тихо, незаметно для глаза движется на своих крепких, коренастых конях с короткими, зубчато подстриженными гривами и завязанными в узел хвостами.
У части державшихся особняком всадников – в руках массивные копья с длинными насадами и закругленными плечиками, а на спинах, как во время копейной атаки, круглые щиты на ремнях. Длинные обоюдоострые мечи подвешены с левой стороны…
«Тяжелая кавалерия, – подумал Мирон, – в доспехах – страшная сила!»
Колыхались султанчики на шлемах всадников и в гривах лошадей; серебрились на солнце чепраки; сверкали желтыми, синими, красными оторочками деревянные, крытые мехом седла; на сбруе каждой лошади – тамг [38]38
Клеймо.
[Закрыть]владельца, круглые, крестообразные, в форме полумесяца…
– Думаете, это кафтаны у них? – пробормотал рядом Сытов, отвлекая Мирона от зрелища. – Не иначе тегиляй.
– Тегиляй? – подивился новому слову Мирон. – Что такое?
– Да навроде халатов, стеганных на конском волосе или вате, а внутри прокладки – кожаные или железные. Не то что стрела, мушкетная пуля не пробьет.
– Опасаются, наверно, – так же тихо ответил Мирон. – Я на их месте тоже поостерегся бы.
– Это нам стеречься надо, – пробурчал снова голова. – Отправились, как по грибы, налегке, и стражи кот наплакал. В случае чего сомнут, на куски порвут. Стрелы у них тож знатные! Двухшипные да двурогие! Коль без доспеха, насквозь пробьет, коня наповал уложит! Кости ломают, как хворостинки, а из тела только с мясом выдирают! А срезни, те вообще любой панцирь, как орех, разделают. А топоры боевые заметили?
– Заметил, – кивнул Мирон.
Топоры с широким лезвием в форме полумесяца и длиною в четверть, которые сжимали крепкие всадники позади Эпчей-бега, и впрямь нельзя было не заметить.
– А в сапоге у них непременно тонара [39]39
От монгольского «тонгорог» – перочинный нож, бритва.
[Закрыть]припрятан, чтоб врага добить или в спину сразить, – продолжал шептать Сытов, косясь на хозяйскую стражу.
И тогда Мирон уже другими глазами посмотрел на воинов Эпчей-бега. Кажется, Сытов не ошибся. На поросшей хилым березняком горушке Мирон заметил еще одну группу вооруженных всадников, за спиной – третью и подумал, что перевес на стороне кыргызов, и надо бы скорее уносить ноги.
Но тут воеводе подвели белого тонконого скакуна с дорогим седлом, отделанным бархатом и серебряной чеканкой по коже. «Не иначе арабских кровей?» – подивившись, прикинул Мирон. До сей поры жеребец был привязан к коновязи возле юрты бега, где громко всхрапывал и нервно переступал ногами.
– Ай, хорош конь! – Воевода потрепал за холку скакуна. – Только для забавы он в наших краях! Живо ноги в каменьях переломает!
Эпчей хитро прищурился:
– Лучшего коня своих табунов отдаю тебе, Иван Данилович. Не знаю, откуда прибился, но люди говорят, что скакал на нем старший сын Алтын-хана – Бермес.
– Увел? – всплеснул руками воевода и расхохотался. А затем подмигнул Мирону. – Что я тебе говорил? – И снова обратил взгляд на бега: – Ловкие людишки у тебя, Эпчей-бег! Отважные! Не побоялись сына Алтын-хана обидеть!
Эпчей развел руками и с едва заметной усмешкой предложил Ивану Даниловичу опробовать араба на ходу. Но воевода замахал руками:
– Упаси бог, спину сломаю такому красавцу!
– Давайте я попробую, – неожиданно для себя предложил Мирон.
И только тут понял, как истосковался по прошлому, когда пропадал в ночном с деревенской ребятней и, сидя голышом на коне, на всем скаку загонял его поутру в воду, а затем переплывал реку Ворону, держась за конскую гриву…
– Пробуй, – покосился на него воевода, – но, чую, понесет чертушка! Как ты? Справишься? А то казаков кликну?
– Не надо! Не впервой! – отмахнулся самонадеянно Мирон.
Воевода крякнул сердито, но отговаривать не стал. Эпчей же хитро прищурился. И Мирон понял, дело здесь не в жеребце. Бег проверял, можно ли доверять русским, их силе, их смелости. Видно, все еще сомневался в своем решении.
Мирон, не спуская глаз с жеребца, приблизился к нему. Нет, что тут говорить? Красавец конь! Сухая маленькая голова, тонкие стройные ноги при широкой груди. Четыре крепких конюших едва сдерживали скакуна; он храпел, скалил большие зубы, уши прижимал к голове, глаза горели фиолетовым огнем.
Выбрав момент, Мирон схватился за луку седла и мигом оказался на жеребце. Эпчей кинул ему камчу. Мирон перехватил ее. И в этот момент араб так поддал крупом, что он едва не кувыркнулся через его голову. Что произошло дальше, отпечаталось в голове Мирона короткими вспышками. Вспышка – и только небо перед глазами! Вспышка – земля несется в лицо!..
Все в нем сжалось в тугой комок, а в голове билась одна-единственная мысль: «Не опозорься, Мироша!» Так, кажется, шептала матушка, когда он тайком от отца пробрался в сад, чтобы попрощаться с нею, как получилось, навсегда. Да, с таким строптивцем – сильным, хитрым, упрямым – ему еще не приходилось встречаться.
Жеребец, казалось, не знал усталости и продолжал бешено сопротивляться новому всаднику – становился на дыбы, взбрыкивал, крутился на месте, норовя укусить Мирона за ногу, лягался, потом вдруг бросился вскачь и, сделав крутой поворот, резко остановился, взрыв передними копытами землю. Мирон ожидал этого, но все ж едва удержался в седле. В ту же секунду жеребец снова поднялся на дыбы и сразу прыгнул вперед, вскинув задом. Опять бешеная скачка, крутой поворот и внезапная остановка. Неопытный всадник неминуемо перелетел бы через голову коня, но это были пока цветочки. Ягодки жеребец припас напоследок. Все вокруг – и русские, и кыргызы – замерли, а затем закричали одобрительно: жеребец упал и перекатился на спину. Но Мирон и здесь был начеку, успев выпростать ноги из стремян и отвалиться в сторону. И только жеребец поднялся на передние ноги, снова, как рысь, прыгнул в седло.
– Брось камчу! – крикнул воевода.
И действительно, стоило Мирону сбросить висевшую на запястье плеть, как жеребец сразу стих; он лишь гарцевал на месте, тяжело поводя взмыленными боками и роняя с губ желтую пену. Мирон ласково потрепал его за гриву, похлопал по шее. Жеребец фыркал, поводил ушами, принюхивался к рукам Мирона – знакомился. Но едва Эпчей протянул плеть, как конь снова взвился. Жеребец признал его на равных, но плеть посчитал за оскорбление.
– Смотри, Иван Данилович, никто камчу не любит, – расплылся в улыбке бег, – а воин твой молодец! Мои конюхи подступиться к жеребцу боялись: одного из них копытами до смерти зашиб. А твой справился!
– То не воин, – нахмурился воевода, – а посланник царя, самого Петра Алексеевича доверенное лицо.
– Да будет здрав многолетно Ах-Хан-оры [40]40
Белый царь русских.
[Закрыть]– склонил голову бег.
– Сильное войско на острог идет, – сказал Мирон. – За нас воевать будешь или здесь в ущелье отсидишься?
Эпчей не ответил, но выступившие на скулах красные пятна выдали: сильно разозлился бег. Но промолчал, стиснув зубы, лишь махнул рукой своим воинам. Те выстроились в одну линию, потянули из саадаков луки.
Бег блеснул зубами.
– Смотри, царев посланник! Мои матыры родились в седле и ни в чем не уступят калмакам. У нас с малолетства всех мальчиков купают в соленой воде, а тело растирают сметаной, чтобы выросли настоящими алыпами. От этого наши воины и холод, и жару легко переносят, и даже в самую сушь жажды не знают.
Он махнул рукой – и началось!
На этот раз не сражение, а самое настоящее чудо-зрелище. Позади юрт на большой поляне вспыхнул вдруг костер, да такой, что пламя рванулось в небо. Выскочили три диковинно одетых инородца в шапках с перьями на макушке и в жутко размалеванных масках. И принялись кружиться вокруг огня в неистовом танце, под рокот бубнов, в которые они исступленно били колотушками.
Развевались пестрые ленты.
Звенели нашитые на чудные одежды колокольцы и бубенцы.
Ухали бубны.
– Тэ-э-ир! – ревели танцующие.
– Тэ-э-ир! – вторили им зрители.
Эхо подхватывало рев толпы, множило и рассыпало, словно ледяной град, по скалам.
Ритм все учащался. У Мирона нервно подергивалась щека. Зашлось от тревоги сердце. Но тут бубны внезапно смолкли. Танцоры в беспамятстве повалились на землю подле костра. А на поляну вырвались конные лучники и вихрем понеслись по кругу. Крепкие невысокие всадники сидели в седлах как влитые, управляя конями только ногами. Когда-то старый конюх Аким рассказывал Мирону, что русских дружинников с малого возраста заставляли часами держать между коленями тяжелые камни, покрытые кожей быка. Это укрепляло ноги. А пошла эта наука от половцев, но, видно, кыргызы в ней тоже преуспели!
Тут воины все, как один, вскинули луки, потянули тетиву к уху. Стрелы полетели вперед с немыслимой быстротой: одна догоняла другую. Цель – желтый квадрат на воловьей шкуре – мигом ощетинилась доброй сотней стрел, а новые продолжали падать дождем, расщепляя древка долетевших раньше в лучину. При этом они жутко стонали и ныли в полете, отчего дрожь пробирала до костей, а волосы становились дыбом. Так воют стылой ночью голодные волчьи стаи, так голосят женщины по погибшим воинам…
А всадники, будто не зная усталости, показывали чудеса ловкости во владении луком: стреляли по цели и справа, и слева от шеи коня, назад с полуоборота и вскочив коленями на седло. Но стрелы неизбежно попадали в желтый квадрат.
Правда, одна из них взрыхлила песок у него под ногами. Мирон понял: умышленно. Очень уж выразительно покосился на гостей Эпчей-бег. Дескать, все в моей воле. Махну рукой, и ничего от новых друзей не останется. Но в этот раз не махнул. Состязания продолжались.
Козьма Демьяныч поднял стрелу и передал Мирону.
– Гляньте, – прошептал он, – самая убойная. Со смещенными лопастями. В полете вращается и непременно попадает в цель. Так что не промазала узкоглазая рать. Припугнули на всякий случай.
Мирон внимательно осмотрел стрелу. Хвостовая часть ее из орлиных перьев и украшена двумя яркими полосками красного и синего цвета. Железный, в три лопасти наконечник прикреплен к древку обмотками из тонких жильных ниток. Под ним – костяной свистунок с дырочками. Нехитрая штука, но жутким воем страху нагнала будь здоров!
– Орлиное перо у здешних народов пуще золота ценится, потому как не намокает, – снова пояснил Сытов. – Кыргызскую стрелу с мунгальскими да калмацками не спутаешь. Те чуть более аршина, а кыргызские на ладонь длиннее. Да и луки у кыргызов сильнее…
Голова не закончил объяснение. Другое зрелище привлекло их внимание. На смену лучникам выехали на поляну те самые всадники с тяжелыми копьями и мечами и выстроились в две длинные, друг против друга, и плотные, стремя в стремя, шеренги.
– Непременно копейный бой покажут, – покачал головой Сытов. – В этом кыргызы великие мастаки!
И впрямь конники начали разгон, пустив лошадей шагом, затем перешли на рысь и только за несколько десятков саженей бросили их в галоп. Низкий, протяжный рев сопровождал этот бросок. Словно огромный барс исторг рык – низкий, угрожающий, который растекся над степью, приводя в трепет все живое. Нет, не один барс, сотни барсов зарычали раскатисто. И вмиг притихла степь, как перед грозой, перед страшной бурей…
– Что это? – почему-то шепотом спросил Мирон.
– То оне горлом ревут, – совершенно спокойно ответил голова, – чтоб врага застращать. Когда лавой идут – жуть продирает, так вопят.
Но Мирон уже во все глаза смотрел, как атакуют друг друга копейщики. Одни – держа копье под мышкой, вытянув ноги и уперев их в стремена, другие, ухватив древко двумя руками и подняв его на уровень подбородка. В этом случае узда крепилась к поясу или к передней луке седла.
«У-э-э-эх! Э-эх!» – тяжело вздохнула и выдохнула степь. Это конники Эпчей-бега сошлись в ближнем бою. Пыль поднялась до небес, и в этом мутном месиве люди и кони сбились в один огромный живой клубок – воющий, рычащий, визжащий и улюлюкающий. Летели из-под копыт камни и клочья дерна, трещали то ли кости, то ли копья, хрипели кони и люди, звенели мечи и лязгали сабли…
– Кыргызы исстари на коне, с мечом да луком. Мы привыкли побеждать верхом, – приговаривал Эпчей с гордостью, наблюдая за схваткой своих воинов.
Воевода качал головой да поглядывал на Мирона: дескать, видал, на что способна дикая сила? У Мирона же захватывало дух от увиденного.
Затем пришел черед конных скачек, потом сошлись борцы, которые принялись кидать друг друга на траву и бросать на дальность тяжелые камни.
Воевода хмыкал озадаченно, хмыкал, затем взял да и махнул сотнику:
– А ну, Петро, покажь выучку!
Казаки тоже скакали на лошадях и, бросив шапки вверх, попадали в них из самопалов и кремневых пистолетов. А затем пришел черед луков. И здесь казаки ни в чем не уступили хозяевам, а в меткости даже превзошли кыргызов. Поставив посреди поляны шест, они промчались мимо него во всю прыть, выпустили по несколько стрел, и ни одна не прошла мимо цели, хотя шест был в два пальца толщиной да вдобавок раскачивался из стороны в сторону от ветра.
Теперь уже кыргызы охали и вопили от восторга. Даже танцоры, как пояснил Сытов, то были жрецы-язычники, по местному – камы, пришли в себя и пробились в первые ряды зрителей.
А еще гости показали хозяевам чудеса верховой езды. Особенно старались два черноволосых и горбоносых казака-черкаса. Они не только метко стреляли в цель при скачке на полном карьере, но, нагнувшись с седла к земле, чертили по ней рукой или мохнатой шапкой.
Промчали по кругу раз, другой… И тут черкасы приоткрыли чуток казачью хитрость – «отвагу», которую Мирону довелось видеть в приазовских степях. Неповторимое, восхитительное зрелище. Нырок вправо, и всадник мигом зацепился ногами за стремена, связанные под животом лошади. Голова его болталась возле задних копыт, а закинутые руки почти касались земли. Обычная боевая уловка, чтобы подстегнуть неприятеля поймать коня и обыскать убитого. А «мертвец» в это время удачно стрелял из-под живота или вдоль лошади, или, вскочив неожиданно в седло, не менее ловко орудовал саблей или короткой пикой…
В Краснокаменск возвращались, когда зарево заката уже запылало над дальними горами. Глухо шумела тайга. Ветер гулял по вершинам деревьев. Усердствовала желна над полусгнившим пнем; кедровка сопровождала всадников, перепархивая поодаль с ветки на ветку, – не птица, а божье наказание и для охотника, и для воина: не даст подкрасться незаметно, предупредит пронзительным криком. Кони фыркали, прядали ушами, шли неспокойно. Тайга была полна затаившейся жизни. И они чуяли ее.
Воевода ехал с довольным видом и помалкивал, но на другой день гонец повез втайне от Мирона важную грамоту на царское имя.
