Текст книги "Пуговица. Утренний уборщик. Шестая дверь"

Автор книги: Ирэн Роздобудько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

ЭпилогДжошуа Маклейн

Август, 2005 год, Сан-Франциско

1

Глубокоуважаемый мистер Северин!

Полагаю, что в ближайшее время Энжи не будет иметь возможности дописать это письмо. Поэтому я решил сделать это сам. Как это говорят у вас, расставить точки над «і». Откровенно говоря, я принуждаю себя писать это. Проще всего было бы «убить» текст. Но тогда бы я испытывал чувство вины перед Энжи. Да и прочтя все, что она написала (прочтя не намеренно, а по стечению обстоятельств), я не смог уничтожить ее слова. Ведь она полагала, что вы их прочтете… Кроме того, считаю необходимым кое-что прояснить. И надеюсь, что впредь вы не потревожите нас.

Мне хотелось бы сразу перейти к главному. Но я не знаю, с чего начать. Я хорошо понимаю те чувства, которые вы должны испытывать, читая то, что написала моя жена. Но поспешу пояснить: это лишь то, что сохранилось в ее воображении. На самом деле, как мне кажется, все было намного хуже.

Должен признаться, что, перечитывая все, что ей удалось написать вам, я с трудом сдерживал эмоции. Поэтому прошу простить меня за несколько неровный стиль.

Что же было на самом деле? Начну с конца. Я нашел Энжи на коктебельской набережной. Говорю «нашел» – хотя я не искал ее. Эта встреча была случайной, как и первая – в горах. Могу себе представить, о чем вы сейчас подумали…

Узнать ее было практически невозможно. Все, о чем она писала выше, лишь малая толика того, что было в действительности. Ее лицо и тело были покрыты синяками и шрамами. Вы должны об этом знать. Ведь, повторяю, она писала все это, когда уже родилась заново. Я и сам теперь с новой силой понимаю сущность этой девочки – не замечать зла, которым наполнен мир, и в который раз удивляюсь вашей черствости и благодарю Бога за то, что он свел Энжи со мной.

Первая наша встреча выглядела так: передо мной почти на самом краю скалы, с которой открывалось живописное море осеннего леса, стояло странноватое существо, испачканное красками, с копной длинных, скрученных трубочками волос. Я видел его со спины и не сразу понял, парень это или девушка. Мое внимание привлек рисунок. А когда она повернулась, я обжегся о глаза. Такие глаза обычно рисуют на иконах – большие, грустные и… пустые. Именно такими глазами смотрят на толпу – на каждого и в то же время ни на кого. Я не знаю, как это лучше объяснить. Если художник, скажем Рафаэль или Врубель, выбирал в качестве модели земную женщину, на их полотнах было живое выражение лица. А на канонических полотнах – образ обобщенный. Лица святых – неэмоциональные. И поэтому они менее понятны простым смертным. Вот такое лицо было тогда у девушки-художницы. Мне стало страшно. Потом я часто вспоминал это лицо, жалел, что не посмел познакомиться с ней…

А два года спустя, у моря, снова увидел ее. Хотя узнать ее было довольно трудно. Как я уже сказал, лицо, руки, ноги были покрыты синяками и царапинами. Некоторые были совсем свежими, другие уже заживали. Лицо, если смотреть на него в профиль, почти плоское, будто нарисованное на бумаге, запястья – тоненькие, как у ребенка. Взгляд, конечно же, изменился. В нем больше не было пустоты – только удивление. Видеть его было просто невыносимо.

Энжи сидела на набережной среди других уличных художников и рисовала портреты. Я заказал свой. Пока она рисовала, меня изнутри пожирал огонь. Вообще, в вашей стране – такой прекрасной и такой дикарской – этот огонь я чувствовал не впервые. Возможно, потому, что здесь родились мои прадеды… Но в этой девочке будто сконцентрировалась вся боль оттого, что я успел увидеть и испытать. Я не осмеливался заговорить с ней. Минут через сорок (я всячески оттягивал момент окончания работы – отходил покурить, вертелся на стуле) она закончила. Портрет получился хороший. Я заплатил за него вдвое больше, чем она попросила. Но Энжи вернула мне сдачу. Я отошел в сторонку и начал наблюдать за ней. Увидел, как к ней подошел какой-то тип в спортивных штанах, и Энжи отдала ему деньги. Тип отсчитал какие-то копейки и протянул ей. Она благодарно улыбнулась и снова замерла, глядя на поток отдыхающих. Она работала с удовольствием. Я наблюдал за ней до поздней ночи. В свете фонарей она была похожа на прозрачную ночную бабочку.

Потом она собрала вещи и пошла в сторону торговых палаток. Там купила чипсы, кофе в пластиковом стаканчике и пошла в глубь кипарисовой аллеи.

Огонь жег меня все сильнее. Она не должна быть тут! – я ощущал это каждой клеточкой тела. Вы же понимаете, о чем я говорю?

Я стоял в тени старого развесистого дерева и готов был простоять так до утра, если бы она (а это было вполне вероятно) легла спать прямо на скамейке. Но, съев чипсы, она направилась в сторону пляжа, где уже разожгли костры бродяги. Я едва успел перехватить ее у самых ступеней каменной ограды.

Не помню, что говорил…

Намного позже я понял, что слова для Энжи значили так же мало, как и деньги. Она доверяла чувствам. Она улыбнулась мне. В это мгновение мне показалось, что я попал под солнечный душ. Я предложил ей поужинать вместе. Со стороны это выглядело, наверное, грубовато… Но Энжи была далека от реальности. К ней протянули руку с куском хлеба – и она не могла ее оттолкнуть. Все просто…

Еще тогда я с ужасом подумал, что, воспринимая все так буквально, она пережила много неприятных, возможно, даже опасных моментов.

…Нас не пустили ни в один более-менее пристойный ресторан. Оборванные шорты и вылинявшая футболка – это все, что у нее было. Все, что ей принадлежало. Да еще полотняная сумка с бумагой и пастельными мелками.

Тогда я повел ее в круглосуточный супермаркет, набрал всего, что можно было съесть без особых приготовлений. Слава Богу, времена изменились, и я смог провести ее в свой номер в гостинице без особых проблем. Дал ей халат, показал, где ванная комната.

Когда она оттуда вышла, удивляться пришлось мне. Она была настоящей красавицей. Это я заметил еще там. В горах. А сейчас она вышла ко мне такая сияющая, с длинными рыжеватыми волосами, тонким нежным лицом, грациозная в каждом движении. Я растерялся, как теряются в присутствии коронованных особ.

Вот так это было, так начиналось…

Всю ночь я просидел в кресле, глядя, как она спит. Думаю, она впервые за время, которое прошло после нашей первой встречи, спала в нормальной постели. Больше я ее не отпускал.

Не знаю, романтик ли вы и способны ли понять меня, но я почувствовал, что мне в руки упала звезда…

Когда – утром – я спросил, как ее зовут, она произнесла странное слово, такое удивительное созвучие: «И-е-ла-нум»…

Тогда я еще мало знал о ней, но понял, что ее необходимо вывезти отсюда. Вывезти, как вывозят старинные иконы или антиквариат. Нет, не подумайте, что я считал ее ценной вещью или просто красивой женщиной. Поверьте, в своей жизни я видел и то и другое…

Прошло почти полгода, прежде чем я смог купить документы и вывезти ее отсюда.

Мы переезжали из города в город. Я занимался научной работой, которая позволяла мне свободно перемещаться по стране. К изучению искусства начала пятнадцатого века я добавил тему фольклора в старинной украинской вышивке, и это дало возможность путешествовать по самым отдаленным уголкам. На самом деле работу я уже закончил и совсем перестал ею заниматься. Все свое время я посвятил Энжи. Она наконец заговорила, начала нормально есть…

Тут я должен сделать признание. Однажды случайно (это было в парикмахерской какого-то маленького районного центра) я увидел вас по телевизору. Это было одно из многочисленных ток-шоу. Телевизор стоял посреди зала, и я мельком, как и другие клиенты, поглядывал на экран. Ничего не воспринимал, пока не увидел фотографию Энжи. Я едва удержался на месте!

Той ночью я не спал… К этому времени я уже знал, что Энжи ушла из дому, что у нее были вы. Но не больше. Я боялся расспрашивать ее. Мои расспросы вызывали у нее такие приступы отчаяния, что приходилось прибегать к лекарствам. Я мечтал как можно быстрее вывезти ее, показать лучшим психиатрам, которых знал лично.

В ту ночь после передачи меня мучил один вопрос: могу ли я отдать ее вам? Вопрос был риторическим. Мой ответ был однозначным. Но я видел ваши глаза! И если раньше считал вас деспотом и злодеем, то теперь это впечатление развеялось. Я понял: что-то не сложилось. Что-то на «высшем» уровне, о чем мне не стоит знать…

Вы, наверное, удивитесь, но я вас разыскал. Я хотел увидеть вас. Решение было нелогичным и почти женским. Ведь только женщины стремятся встретиться с соперницей. Чтобы убедиться, что она… моложе и красивее. Но у меня была другая цель: я хотел убедиться, правильно ли поступаю.

Перед отъездом у нас оставалось несколько дней, которые мы провели в столице. Энжи не выходила из номера гостиницы, я улаживал дела. Наверное, вы хотели бы узнать, пытался ли я разыскать ее родителей? Могу ответить: да. И тут все было мне на руку. Мать находилась в психиатрической лечебнице, у отца уже была другая жена, и, судя по телепередачам, он был погружен в политические игры. Итак, оставались вы. И я подстерег вас у подъезда. Да, я видел вас… Вы вышли, подошли к своей машине, постояли, закурив сигарету. Я впитывал каждое ваше движение. Только представьте, я подошел бы… и через час Энжи могла бы быть с вами. Я колебался всего одно мгновение. И в это мгновение я понял: не стóит. Не подумайте, что я говорю так, чтобы оправдать свой поступок. Нет. Если бы Энжи могла бы быть счастлива с вами, я бы отступился. Но в вашей стране я сделал много удивительных наблюдений: мужчины тут всегда требуют жертв. Этого я никогда не мог понять! У вас потрясающе красивые женщины, более того, они хотят вас, преклоняются перед вами, они стараются стоять в тени и подавать вам полотенце, несмотря на то что устают и страдают не меньше вашего. Из материнских рук вы переходите в руки своих невест, продолжая оставаться вечными детьми… Я не мог оставить Энжи в таком мире! Я не хотел, чтобы ей пришлось оправдываться перед вами… Ни сейчас, ни позже.

…Я отправлю вам это письмо, удалю ваш адрес и сразу же сменю свой. Когда Энжи вернется из больницы, она не будет помнить, что писала вам. Надеюсь, что это было последнее психотерапевтическое обследование…

Я заберу ее через несколько недель. Я знаю, что она сядет в кресло на нашем балконе, я заверну ей ноги пледом, и она будет смотреть на океан… А я буду смотреть на ее трогательную тоненькую шейку и чувствовать, что душа моя спокойна: я нашел то, чего мне не хватало в этом безумном мире.

И последнее. То, что труднее всего написать. Но я должен это произнести, а вы должны это знать: она не любит меня…

Прощайте!

* * *

Утренний уборщик

Я безумно боюсь потерять работу. С этой мыслью я просыпаюсь каждый день в пять часов утра. Иду на кухню, включаю кофеварку, закуриваю первую сигарету (привычка к «Мальборо» осталась еще с тех, давно вычеркнутых из жизни времен, когда за пачку приходилось отстегивать цыганам-спекулянтам не менее десяти рублей) и пытаюсь проснуться окончательно. Сигарета и крепкий кофе заводят мой уже слегка барахлящий механизм, я ощущаю толчки сердца (попросту – начинается аритмия) и легкое покалывание в желудке. Это значит, что организм ожил. Я иду в душ, бреюсь (обычно не обходится без двух-трех порезов), напяливаю джинсы и футболку. Все это я проделываю очень тихо, чтобы не дай бог, не разбудить мою квартирную хозяйку, миссис Стефанию О’Тулл, живущую на первом этаже так называемых «апартаментов». Миссис О’Тулл безумно гордится, что благополучно вписалась в круг «середняков», содержащих апартаменты, хотя, по-моему, других постояльцев, кроме меня, у нее не было и в помине.

Итак, я одеваюсь и выхожу на улицу. До сих пор не могу привыкнуть к тому, что эти узкие каменные коридоры между домами называются «улицами». Мне нужно пройти триста шагов вперед, свернуть в проулок, затем – еще в один, а потом я выхожу на площадь, вымощенную отполированными сотнями ног плитами (в некоторые впечатаны ракушки). В центре этой площади и находится мое место работы – пятизвездочный отель «Плаза Джонсон континенталь». Каждый раз, глядя на него (а здание это выглядит устрашающе респектабельно), я мысленно произношу: «Хвала тебе, старик Джейк!», ибо именно Джейк Стейнбек – этот безумец и заядлый морфинист, с которым некогда свел меня в Вашингтоне саксофон уличного музыканта-нигера, всплыл в моей жизни здесь, на Мальте.

Откровенно говоря, я не знаю, с чего начать эти записки и стоит ли вообще вести дневник, если его все равно никто здесь не прочитает, даже после моей смерти. С Джейка Стейнбека? С акул в Средиземном море? С этой страны, в которую меня занесло течение (в прямом смысле этого слова)? Или же – с промозглого вечера в Киеве, с кофейни «Три петуха», куда нет возврата?

Не знаю… Но мне хочется говорить. Наверное, потому, что я устал от чужого языка (который, впрочем, знаю теперь в совершенстве), от молчания на работе и дома, когда приходится часто прокашливаться, чтобы услышать звук собственного голоса…

Итак, я работаю в отеле «Плаза Джонсон континенталь» на очень смешной должности. Нет, она действительно смешна. Я – «горничная», точнее – горничный, а проще – утренний уборщик. Кажется, единственный в мире (мужчины служат разве что в азиатских странах и в отелях для геев). Моя работа довольно противная: по утрам я убираю в номерах. И все же я безумно боюсь ее потерять, это мой последний шанс выжить. Как получилось, что меня сюда взяли? Повторяю: благодаря Джейку и счастливому случаю.

Когда (после приключения с акулами) я оказался на этом каменном острове, так мало похожем на страну, – здесь в районе Пачевиль в Сент-Джулиансе, как чертик из табакерки, передо мной возник старик Джейк.

Он приехал сюда из Лос-Анджелеса со своими лабухами. Отчасти – дать парочку оглушительных концертов в ночных клубах, отчасти – оторваться в чилаут-рум, но скорее всего – проведать давних подружек по колледжу для деток богатых родителей (кстати, только тогда я и узнал, что этот добровольный отброс общества, как он сам себя называл, – «золотое» дитя, некогда бегавшее по стриженым газонам закрытого заведения в длинных форменных шортах и белой сорочке).

В тот вечер я околачивался в самом злачном (если это слово вообще применимо к стране, где преступность сведена к нулю) месте на пересечении улиц Биргу и Борго и пил пиво, отчаянно тратя последние мальтийские лиры своего временного пособия.

– Майкл (меня, кстати, зовут Михаил), как дела? – заорал Стейнбек, едва ступив на порог паба. Это прозвучало типично по-американски, но в устах старика Джейка вопрос был неформальным и предполагал подробный отчет.

Стоит ли говорить, что я безумно обрадовался, увидев знакомое лицо. Нет, не так. Я даже возненавидел себя в ту минуту, ибо напоминал ребенка, которого нашли… Даже в горле закипело. И я сделал большой глоток пива, чтобы залить огонь, заполыхавший внутри и грозящий вырваться наружу.

Когда я до конца исповедался Джейку, была уже глубокая ночь и паб опустел.

– Что ты собираешься делать дальше? – спросил Джейк.

– Поищу работу… – вяло отозвался я.

– Может, вернешься в Штаты?

– Я там уже был…

– А хочешь, устрою тебя здесь на шикарное место? – Джейк как всегда был полон энтузиазма.

– Что за место?

– Пятизвездочная богодельня. Кажется, «Плаза Джонсон».

– Как ты это собираешься сделать?

– Без проблем! Его хозяйка – моя бывшая гёрл-френд. Одна из… Правда, это было хрен знает когда. (Джейк до сих пор с удовольствием практиковал словечки и выражения, которым научился у меня в нашу лос-анджелесскую бытность. И слова типа «сука», «хрен», «б…» и множество других употреблял в совершенно правильном контексте.)

– Кем же я там могу работать?

– Да кем угодно! Коридорным! Портье! Лифтером! Официантом! Если повезет, упадешь на хвост богатой дамочке, ты ведь для них – экзот. И судьба твоя решена! А?

Мы сидели в пабе, пока первые лучи жаркого мальтийского солнца не начали сверлить наши затылки. Разошлись на том, что завтра в это же время Джейк сообщит мне о результатах переговоров со своей бывшей подружкой.

Переговоры, очевидно, были бурными, так как на следующий день Джейк появился с расцарапанной рожей и блуждающей улыбкой на слегка припухшем фейсе.

– Все о’кей, – радостно сообщил он, – Моника осталась такой же сумасшедшей. Боюсь, что за пару лет она завалит весь папашкин гостиничный бизнес.

– Ну, а как насчет меня?

– Договорился. Будешь убирать в номерах!

– Какого черта? Ты же знаешь, что я и квартиры-то менял только из-за того, что пепельница была забита окурками! – возмутился я. – Кроме того, это – женская работа.

– Спокойно, Майкл, это единственное, что она может предложить. Все остальные места занимают аборигены, и тебе с ними не тягаться. Или ты хочешь здесь засохнуть, как кактус?

Словом, сопротивлялся я не долго.

* * *

Я забываю свое лицо. Мне необходимо время от времени смотреться в зеркало, иначе совершенно забуду, с кем имею дело. Но когда я захожу в зеркальный лифт гостиницы, стараюсь опустить глаза – четыре мудака, окружающие меня со всех сторон, кажутся монстрами: запавшие глаза, выгоревшие волосы, совершенно сожженная кожа и подобострастная маска, прилипшая к лицу. Смотреть на это все довольно противно. Особенно на белую униформу и тележку с чистым бельем и набором моющих средств.

В подсобке, где я переодеваюсь, всегда царит необузданное веселье. Зная, что я еще не совсем хорошо освоился в диалекте, мои сослуживицы лопочут что-то непонятное, используя сленг, и заразительно хохочут, поглядывая в мою сторону. Уверен, они обсуждают меня. Я для них – бесполое существо, перед которым они запросто могут подтянуть колготки, срезать мозоль на ноге или похвастаться перед остальными новым бельем.

Служебным лифтом я поднимаюсь на свой этаж. Главное – не дай бог застать постояльцев в номере и даже в коридоре! Как правило, с восьми до двенадцати в отеле завтрак. За это время нужно успеть обработать все номера, по мере появления на дверях синих табличек, свидетельствующих о том, что клиент вышел. Иногда, правда, попадаются идиоты (иначе не назовешь!), изо дня в день вывешивающие надпись: «Просьба не беспокоить!». Это меня безумно раздражает, ибо потом на уборку номера мне требуется по меньшей мере полчаса, что в наших условиях совершенно неприемлемо: я обязан убрать номер минут за пятнадцать! И это включая перестилание постели (без единой морщинки!) и чистку ковра!

Если бы Светка увидела меня за этим занятием, она, наверное, сошла бы с ума от смеха. «И это все, чего ты добился?» – так и слышу ее презрительный голос. Она всегда считала, что в жизни нужно чего-то добиваться. У меня само это понятие вызывало картинку: человек долбит стену тяжелой кувалдой, и стена постепенно обрушивается на него.

Я предпочитал плыть по течению. Единственное важное решение, которое я принял и которое круто изменило мою жизнь, – эмиграция в Канаду. Впрочем, все получилось практически помимо моей воли. Там работал мой давний приятель-компьютерщик. Он долго писал мне письма, пока я не решился зайти в бюро по эмиграции и подать документы на выезд. Тогда, лет десять назад, время было благоприятное, и совершенно неожиданно через три месяца мне пришел вызов. К тому времени я уже год жил один и брать с собой Светлану мне совершенно не хотелось. Она, очевидно, до сих пор дуется на меня, считая, что я работаю у Сереги (это тот мой приятель) на фирме по обслуживанию телекоммуникаций и живу на собственной вилле с бассейном…

…Я отпираю универсальным ключом первый номер и вкатываю в него тележку. Постели почти в буквальном смысле – взорваны, широкие одеяла валяются на полу. На моем этаже все номера одноместные, но в каждом почему-то стоит два «сексодрома». В номере этого постояльца каждое утро я вижу две использованные постели. Может быть, он половину ночи спит на одной, а потом переходит на другую? Это в лучшем случае. В худшем я вновь найду в ванной кучу пустых бутылок, использованных презервативов и окурков, валяющихся прямо на полу. На белоснежно-кафельном балконе то же самое. Да еще и алые пятна от пролитого вина, въевшиеся в щели между плитками. Я распахиваю двери балкона, чтобы немного выветрился тяжелый запах, и принимаюсь за уборку. Мощный пылесос с режимом влажной чистки втягивает в себя абсолютно все – и окурки, и пепел, и присохшие винные пятна. Я смутно помню, что мать когда-то говорила: «Главное в уборке – полы. Если они чисты – можно считать, что в доме порядок!» Кто бы подумал, что через энное количество лет я приду к этому, как к незыблемой аксиоме. Действительно, через несколько минут ковролин сияет первозданной чистотой, и смятое постельное белье, разные бумажки, огрызки и использованные салфетки уже не создают столь отвратительного впечатления. Справиться со всем этим – пара пустяков! Остается протереть пыль, развесить новые полотенца (четыре для тела, два – для лица, два – для ног и две скрученные в трубочку махровые салфетки у рукомойника), сменить банные халаты, отполировать тумбочки и журнальный столик и оросить комнату освежителем воздуха. И обязательно протереть бархоткой зеркала и трубку телефонного аппарата.

Тишина в коридоре и в номере стоит такая, что мне кажется, я попал в отель для мертвых. Мне хочется нажать на кнопку пульта телевизора. Или же передохнуть с минуту в мягком кресле, воспользовавшись сигаретами клиента, лежащими на столе, закинув ноги на журнальный стол, или заглянуть в холодильник и выудить оттуда банку пива, а если повезет – чего-нибудь повкуснее или покрепче… А еще больше мне хочется (особенно после конца ненавистной работы) помочиться в унитаз люксовских апартаментов и… не слить после себя воду. Вот был бы номер! Естественно, ничего из вышеперечисленного я сделать не могу, более того – я должен быть «святым духом», ангелом чистоты и порядка, незримо и бесшумно порхающим из комнаты в комнату, доброй феей, плодоносящей мылом, шампунем, кондиционером для волос, рулонами ароматизированной туалетной бумаги и кремом для бритья или же – для рук (в зависимости от пола постояльца).

Моя работа заканчивается рано: около часу дня. К этому времени я должен испариться из отеля до следующего утра. Что, в общем-то, меня очень устраивает: я могу съездить на пляж в Меллиху, могу обойти три-четыре бара, переходя из города в город пешком или же, взяв за лиру-другую такси, отправиться в Валлетту. А то и просто полежать у себя в комнате, поплевывая в потолок. И это даже лучше, ибо за время, что нахожусь здесь, я обошел и объехал остров вдоль и поперек. И уже утратил дилетантское туристское любопытство. Меня вполне устраивает эта маленькая страна, состоящая из шести островов, из которых обжитыми считаются только три – Мальта, Гозо (или Гоцо, как произносят местные) и Комино. На остальных – Коминотто, Филфа и Святого Павла – можно разве что поджарить яйца прямо на голых камнях.

В первые месяцы пребывания здесь у меня еще были силы мотаться по мегалитическим храмам – они манили к себе как магнит (видимо, сказалось мое давнее, еще детское, увлечение древними цивилизациями). Даже истории о пиратах и мальтийских рыцарях не увлекали так, как эти странные постройки, опередившие египетские пирамиды на несколько веков. Почти каждый день я брал такси и методично объезжал храмы, не отличающиеся, впрочем, архитектурным разнообразием. На крошечной каменистой территории страны этих непонятных объектов – более двадцати, все они имеют форму трилистника и сложены из гигантских плит, идеально подогнанных одна под другую. Предназначение этих объектов не разгадано до сих пор, да и древние строители исчезли с лица этой земли бесследно, ибо, кроме двух «трущоб», в которых они жили всем скопом, – не найдено ничего, ни малейшего намека на то, что они занимались чем-то другим, кроме фанатичного строительства. Лично я выдвинул свою гипотезу: по завершении некой миссии их забрали инопланетные братья по разуму. Хотя здесь считают, что их постигла неведомая болезнь или же попросту смыла гигантская волна. Как бы там ни было, храмы производят странное впечатление… После скитаний по ним я даже выбрал любимый – Мнайдра, что в двадцати минутах езды от Зугрии и минуте ходьбы от еще одного, почти такого же неолитического гиганта – Хагат Ина. Это совершенно колдовское место, официально считающееся «энергетической точкой мира». Сюда со всех концов света съезжаются маги, йоги, экстрасенсы и прочая нечестивая братия. Я попал сюда во вторую неделю пребывания и искренне поверил, что смогу подзарядиться хоть какой-то энергией, даже проконсультировался по этому поводу с миссис О’Тулл.

Я выехал в Мнайдру рано утром и не застал там ни одного туриста (по правде сказать, здесь практически никогда не бывает сутолоки, как, скажем, в Луксоре или нильской «Долине мертвых»). Я сел в центре трилистника и закрыл глаза. Тишина стояла такая, что казалось, находишься в середине солнечного шара. Через несколько минут мое тело словно приобрело округлость, утратило контуры и нагрелось изнутри. Я был уверен, что просидел всего несколько минут, но когда глянул на часы, к своему удивлению обнаружил, что время катится к полудню, а вокруг меня уже расхаживают туристы… Была ли в том магия, не знаю. Может быть, и правда, время в этом месте останавливается.

Позже я спускался в Гипогей – такой же храм, только выдолбленный в камне на сотни метров вглубь. Кто-то неизвестный веками вгрызался в остров, пока не создал трехъярусный подземный лабиринт, в котором даже кровь стыла в жилах от холода. Пока у меня не было работы, я целыми днями только то и делал, что строил свои догадки по поводу увиденного, и даже плохо спал по ночам, ибо мне снились эти люди – фанатики или же гении. Любили ли они? Боялись ли смерти? Чего желали?

Местные жители, мои соседи, с которыми я иногда встречался в пабе и перебрасывался ничего не значащими приветствиями, были намного равнодушнее ко всем этим загадкам. И если глаза их и загорались, то только при упоминании о золотом соколе… Первым эту историю поведал мне Аль Венетто – хозяин паба, в котором я стал завсегдатаем с первого дня пребывания здесь. В его исполнении легенда звучала приблизительно так. Когда в 1530 году рыцари-иоанниты, эти скитальцы и изгои, получили пристанище на Мальте из рук испанского короля Карла I, платой за этот каменистый участок, затерянный в Средиземноморье, тот назначил одного охотничьего сокола, которого рыцари должны были посылать ему каждый год. Отлов и выучка такой птички по тем временам были работой многосложной. К тому же, остров рыцарям не понравился – тогда это вообще была необъятная скала в море без малейшей растительности и пристойного жилья. Но со временем иоанниты, они же – рыцари Мальтийского ордена, – освоились, научились справляться со стихией, понастроили городов-крепостей и настолько полюбили свою новую родину, что отослали королю поистине царский подарок: золотого сокола с бриллиантовыми глазами, инкрустированного изумрудами, рубинами и топазами. По дороге в Испанию на корабль напали пираты, потопили его, и золотой сокол пропал. Это случилось неподалеку от берегов Мальты, поэтому многие местные жители до сих пор считают, что стоит только нанять катер и водолазов, как затонувшая драгоценность окажется в их руках.

Наслушавшись этих баек, я и сам мог бы стать одним из охотников за золотым соколом и искать его до конца своих дней. Все же это намного лучше, чем покупать лотерейные билеты. Но я давно утратил вкус к поискам приключений. Хотя золотой сокол снился мне не реже, чем мегалитические храмы…

А уж после, кроме тележки, мелькающих перед глазами бутылок и банок с моющими средствами, мне практически ничего не снилось. Да и легенду о соколе в каждом пабе рассказывали по-своему, и я окончательно запутался.

Итак, после работы я чаще всего еду в ресторанчик пообедать. Можно было сделать это и в Сент-Джулиансе, но я не люблю шумных мест – а здесь целая улица, на которой рестораны плотно примыкают друг к другу. И слишком много разных запахов. А на запахи я реагирую, как охотничий пес.

Обычно я отправляюсь в Марсальфорн или Рабат. В первом городке у меня есть любимое местечко – ресторанчик с винными погребами во внутреннем дворике городской ратуши. Снаружи – это обычный двор, огороженный деревянным забором, увитым виноградом, внутри – довольно-таки респектабельный ресторан со столами, поставленными на открытом воздухе и в затемненном, сделанном «под старину», павильоне. Хозяин Марио приветливо улыбается мне и вопросительно подмигивает: «Как обычно?» В мое «как обычно» входят равиоли с начинкой из овечьего сыра «рикотта» и свежей петрушки с томатным соусом и базиликом (это идет на так называемое «первое»), осьминог с салатными листьями – на «второе» и касателла (национальный творожный пирог) на десерт. Все это, естественно, сопровождается бутылкой «Пино Гриджо» – сухого фруктового вина. Потом я выпиваю из фарфорового «наперстка» два глотка крепчайшего кофе. Все это обходится мне в пятнадцать лир, сумму, возможно, большую для туристов из бывших соцстран, но вполне приемлемую для такого третьесортного работяги-гурмана, как я. Ведь особенно тратиться мне не на что.

В Рабате я предпочитаю есть мясо – тушеного кролика в винном соусе или ягненка с грибами. За длительным обедом проходит два-три часа (здесь по традиции все готовится на медленном огне, и в этом есть особый кайф – между сменами блюд можно почитать газету и поразмыслить о жизни, наблюдая за шумными компаниями туристов), а там и до вечера рукой подать. В своем Пачевиле я еще успеваю выпить пива в пабе или зайти в кино, а потом (если есть настроение, а главное – желание) забежать к Марии де Пинта, девушке, работающей гидом в соседнем отеле. Иногда я думаю, что если окончательно осяду здесь, женюсь на ней. А может быть, и не женюсь…

* * *

В следующем номере все идет по плану. Сразу видно, что здесь живет солидный господин: даже зубная щетка стоит на своем месте, в стаканчике, использованные салфетки, как и полагается, сложены в целлофановый пакетик. Я обновляю полотенца и халаты, еложу по чистому полу пылесосом и поправляю шторы. В ванной пахнет хорошим одеколоном (скорее всего, от Кензо) и – ни одного окурка.

У постояльца добротная кожаная обувь – несколько пар выстроены аккуратным рядком на полке в прихожей. С таким же педантизмом разложены на прикроватной тумбочке газеты, верхняя из которых – «Daily news». Мне любопытно порыться в этой стопке, но я не имею права даже прикоснуться к ней. Взгляд мой падает на фотографию, стоящую в рамке на столе (у американцев принято везде таскать с собой изображения своих домочадцев), – прямо на меня глядит нежный выводок разнополых подростков, окруживших полную мерлин-монронистую блондинку неопределенного возраста. За их спинами виднеется двухэтажный коттедж с бассейном – такие домишки часто показывают в мыльных мелодрамах. Газоны неправдоподобно зеленые, небо неправдоподобно голубое, улыбки белозубые, словно приклеенные к лицам. Я переворачиваю рамку и читаю: «С папочкой – душой всегда!» – и осторожно ставлю фото на то же место.