355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Иосиф Линдер » Прыжок самурая » Текст книги (страница 25)
Прыжок самурая
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:02

Текст книги "Прыжок самурая"


Автор книги: Иосиф Линдер


Соавторы: Николай Абин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Оглушил Павла ударом по голове, полицейские скрутили его и поволокли к аптеке. Там тоже все было кончено, из дома выносили раненых и убитых.

Перед подъездом вальяжно прогуливались Дулепов с Сасо, будто бы и не было никакого боя. Павла опознал Ясновский, Сасо распорядился отправить захваченного в управление. Ротмистр подогнал машину и вместе с Клещевым кое-как впихнул безжизненное тело в машину. В это время в доме громыхнул взрыв и из окна второго этажа выпрыгнул человек. Кубарем прокатившись по мостовой, он выпихнул из машины водителя и запрыгнул на сиденье.

Все произошло так неожиданно, что ни жандармы, ни полицейские ничего не успели предпринять. Машина стремительно сорвалась с места. За рулем сидел Сергей Смирнов.

Глава 19

…Посол Японии в США адмирал Китисабуро Номура последние дни не покидал посольства и большую часть времени проводил в своем кабинете, ожидая экстренных указаний из Министерства иностранных дел. Пауза затягивалась невыносимо долго, на календаре было 6 декабря. Пошли уже семнадцатые сутки, как из Токио поступило зловещее сообщение «Ветры».

В тот хмурый ноябрьский день, казалось, ничто не предвещало грядущих роковых событий. В посольстве все шло своим чередом. После завтрака он, как обычно, связался с Токио. Обмен радиограммами был коротким, в текстах не содержалось ничего необычного. Министр Сигенори Того ограничился общими рекомендациями по спорным вопросам на переговорах с госсекретарем Корделлом Хэллом. Внимание акцентировалось на том, что окончательное предложение американцам следует передать 20 ноября, а предельный срок подписания соглашения наметить на двадцать пятое. И больше ни слова, ни намека на то, что в Токио зрели совершенно иные планы. Зловещая тень Пёрл-Харбора даже для близких лиц искусно пряталась в словесную дымовую завесу.

После доклада, просмотрев поступившую почту, Номура вместе с Курусу – спецпредставителем министерства – выехали в Государственный департамент для встречи с Хэллом. Несмотря на серьезные разногласия, возникшие в ходе предыдущих встреч 15 и 17 ноября, госсекретарь встретил их приветливо. То ли доброе расположение Хэлла, то ли что-то другое, но Курусу, выступавший в качестве главного лица, ведущего переговоры, неожиданно смягчил позицию. Он не стал настаивать на своих требованиях по Индокитаю, и переговоры перешли в конструктивное русло. В конце встречи стали ясно просматриваться контуры будущего соглашения. В посольство Номура возвращался в приподнятом настроении. Его напряженная, многомесячная работа по урегулированию отношений между США и Японией, направленная на исключение военного противостояния, стала приносить свои первые небольшие плоды.

Пообедал он позже обычного, но это нисколько не расстроило Номуру. В душе он радовался своей маленькой победе над токийскими «ястребами». Его настойчивость, его терпение в конце концов принесли долгожданные плоды. Появилась возможность предотвратить казавшееся неизбежным военное столкновение с Америкой. Теперь всего каких-то несколько дней отделяли Японию и США от подписания соглашения, которое должно было спасти жизни сотни тысячи людей – и японцев, и американцев, – и в этом была его немалая заслуга. Номура сгорал от нетерпения завершить работу над текстом, поэтому, отказавшись от традиционного послеобеденного отдыха, он поднялся в кабинет и с удвоенной энергией принялся шлифовать последние детали и пункты документа.

Работа спорилась, строчки легко ложились на бумагу, но Номура пытался отточить каждое предложение, каждое слово. За этим занятием он не заметил, как подошел к концу рабочий день. На дворе сгустились сумерки, небо заволокло свинцовыми тучами, и вскоре пошел по-осеннему мелкий дождь, перешедший в ливень. Шторм в близкой Атлантике набирал силу, шквалистый ветер сметал с улиц Вашингтона последнюю листву, угрожающе грохотал по металлическим крышам, пригоршнями мокрого, смешанного с дождем снега швырял в окна и разбойничьим посвистом отзывался в печных трубах.

В кабинете стало сыро и неуютно. Номура растопил камин, подсел ближе к огню и включил радиоприемник. Подошло время новостей, сквозь шум и треск эфира прорвался далекий голос диктора из Токио. Он сообщал о кровопролитных боях Красной армии под Москвой, перечислял потери русских и захваченные немцами города, труднопроизносимые названия которые мало что говорили Номуре и не откладывались в памяти. Быстро потеряв интерес к новостям, Номура рассеянным взглядом смотрел на огонь. Все сущее – русские и немцы, война, спутниками которой всегда являются смерть и разрушения, на время отступило, казалось, он существовал в другом измерении. В его душе ненадолго воцарил покой, глаза закрылись, тело стало невесомым и растворилось в тепле, исходящем от камина.

Новости закончились, эфир потрескивал электрическими разрядами, и рука Номуры непроизвольно повернула ручку настройки. Сейчас должно последовать сообщение о погоде. С 5 ноября, после завершения императорской конференции, принявшей решение начать военные действия против США, он каждый день, включая радиоприемник, с затаенным страхом ждал наступления этой минуты. В любой момент могло поступить кодовое сообщение о начале войны, но сегодня, судя по разговору с министром и поведением Курусу на переговорах с Хэллом, угроза, до этого витавшая в воздухе, миновала. Ожесточенное противостояние между «ястребами» и «голубями» в Токио, похоже, привело к победе последних.

В душе Номура уже предвкушал свой близкий триумф, когда 26 ноября их с Курусу подписи и подпись государственного секретаря лягут под текстом соглашения, поэтому сообщение о погоде он слушал вполуха. Голос японского диктора тонул в помехах, и он снова покрутил ручку настройки. Эфир отозвался легким журчанием, и в кабинете стало отчетливо слышно каждое слово. Диктор твердил прогноз, как хорошо заученный урок, но что-то в его тоне настораживало. Номура встрепенулся и теперь внимательно ловил каждое слово.

– На Хоккайдо ожидается снегопад, – монотонно говорил диктор.

«Рановато в этом году», – машинально подумал Номура.

– Штормовой ветер и пурга на Сахалине, – продолжал диктор, и здесь сердце адмирала ухнуло куда-то вниз.

«Ветер? Ветер!» – обожгло сознание.

Пальцы мгновенно вспотели и сжали рукоять настройки. Она жалобно треснула.

– …Восточный ветер. Дождь. Восточный ветер! – дважды проговорил диктор.

Дальше Номура уже ничего не слышал. То, чего он больше всего опасался, произошло, император окончательно принял решение начать войну с США!

Кодовое название сверхсекретной операции японских ВМС и авиации против американских войск, только что прозвучавшее в эфире, было понятно всего лишь десятку посвященных. Теперь они знали, что туго натянутая «ястребами» тетива была отпущена, и японская военная эскадра, возглавляемая вице-адмиралом Нагумо, взяла курс на Пёрл-Харбор.

Время новостей подошло к концу, в эфире зазвучала бравурная мелодия, но Номура не слышал ее. До этого рокового сообщения он еще питал себя иллюзиями, что благоразумие в Токио возьмет вверх и большой войны удастся избежать. Как посол, он понимал, что Америка пока не готова к серьезным боевым действиям в районе Тихого океана, но ее колоссальный экономический и людской потенциал позволял в случае затяжного конфликта провести полную мобилизацию всех ресурсов и в конечном счете выиграть схватку.

Несмотря на воинственные заявления премьера Тодзио, Рузвельт и Хэлл сохраняли выдержку, проявляя заинтересованность в сближении. И частных беседах, и в ходе официальных переговоров госсекретарь не раз говорил об этом. Более того, поступавшая к Номуре по неофициальным каналам секретная информация, добытая агентурой, говорила о том, что американцы готовы пойти на определенные уступки в Китае и Индокитае, видимо, втайне рассчитывая, что Япония нанесет удар русским.

Оснований для такого предположения у руководства США было более чем достаточно. Еще в конце 1940 года служба дешифровки проникла в тайну важнейших кодов Японии, и это положило начало особо секретной операции под названием «Магия». В Токио даже не подозревали, что дипломатическая переписка не составляла большого секрета. Расшифрованные радиограммы еще не успевали лечь Номуре на стол, как о их содержании уже становилось известно в Белом доме. Готовившийся в глубочайшей тайне Генеральным штабом японских Вооруженных сил план «Кантокуэн», касавшийся нападения и оккупации советского Дальнего Востока и Сибири, стал известен в Госдепе и Пентагоне еще летом 1941 года.

Спустя несколько месяцев, в сентябре сорок первого, была раскрыта еще одна тайна, вызвавшая в Белом доме переполох. Под напором воинственного министра Тодзио в Токио вызревал совершенно иной план – японский «самурай» пока не собирался бороться с русским «медведем», намереваясь совершить бросок в другом направлении – на юг, к нефтепромыслам британских, голландских и американских компаний. Такой поворот событий никак не устраивал Вашингтон, и потому, стараясь отвести от себя удар, в Белом доме были кровно заинтересованы в том, чтобы план «Кантокуэн» не остался на бумаге.

В еще большей степени в исполнении этого плана были заинтересованы в Берлине. После провала блицкрига под Москвой Гитлер не оставлял императора Хирохито в покое и торопил с началом военного выступления против большевиков. Деятельный и неугомонный посол Ойген Отт бомбардировал премьера – принца Каноэ, а затем и сменившего его генерала Тодзио личными посланиями фюрера с просьбами о немедленном начале войны против Советов и захвате стратегических центров Владивостока и Хабаровска.

Но в Токио не спешили на помощь союзнику, попавшему в тяжелое положение. Японский посол в Берлине генерал Хироси Осима и министр иностранных дел Сигенори Того отделывались туманными обещаниями начать военные действия против СССР сразу же после полного развертывания и отмобилизации частей Квантунской армии. Задержку они объясняли ссылками на нехватку горючего, которая возникла после введения США эмбарго на поставки нефти. Одновременно в глубочайшей тайне не только от союзников – Германии и Италии, – но и большинства собственных генералов по указанию премьера Тодзио в двадцатых числах октября особая группа офицеров Генштаба приступила к срочной подготовке плана нанесения ударов по военно-морским базам США и Великобритании на Тихом океане. При разработке этого плана соблюдались особые меры предосторожности. Завеса секретности была настолько плотной, что за нее не смогла проникнуть даже всесильная «Магия».

Поскольку об этих планах ничего не подозревали в Берлине, поведение Осимы выводило из себя Риббентропа. Время работало против Германии. Гитлер рвал и метал, невиданное упорство русских вкупе с их морозами убивали надежду на скорый захват столицы большевиков и победоносное завершение военной кампании на востоке. В своем стремлении любыми путями втянуть Японию в войну против Советов он был готов согласиться на заключение германо-японского договора, направленного против США.

Осима, 18 ноября приглашенный на прием в МИД, встретил это предложение с плохо скрываемой радостью. Но он ни словом не обмолвился о том, что решение о начале войны с Америкой уже принято военным кабинетом Тодзио. С типично восточными церемониями он заверил Риббентропа в том, что правительство Японии предпринимает все от него зависящее, дабы помочь своему союзнику и другу Германии. Но дальше слов дело не пошло.

В это же самое время подгоняемый истеричными угрозами из Берлина Отт исхитрился через свои связи в Министерстве иностранных дел и среди генералитета Генштаба пронюхать, что японцы ведут двойную игру. 23 ноября он телеграфировал Риббентропу, что неверный союзник готовится двинуться не на север, а на юг с намерением оккупировать Малайю и захватить голландские нефтеносные районы на Борнео. Но это была только одна часть правды, до другой, несмотря на все старания, немецкому послу так и не удалось докопаться.

После доклада Отта в Берлине пришли в бешенство. Разъяренный Гитлер тут же вызвал на ковер Риббентропа и устроил ему дикий разнос. Тот, накрученный фюрером, немедленно затребовал к себе Осиму. Японскому послу в тот злополучный день так и не удалось побывать на Моцартовском фестивале – пришлось срочно покинуть Австрию, чтобы возвратиться в Берлин. Разговор с Риббентропом затянулся до утра и напоминал перетягивание каната, но по сути уже ничего не решал. Русские смешали все карты в Большой игре. Контрнаступление войск Красной армии под командованием Георгия Жукова опрокинуло все тайные планы главных игроков великой драмы двадцатого столетия – Рузвельта, Черчилля, Гитлера и Хирохито…

Порыв ветра распахнул окно, тяжелые шторы вздулись пузырями, струя холодного воздуха прошлась по кабинету, смела со стола шифрованную радиограмму из Токио, нырнула в камин и с разбойничьим посвистом вылетела в трубу.

Номура очнулся. Тяжело ступая, он прошел к окну, закрыл его, подобрал с пола листы шифровки и, зябко поеживаясь, возвратился к камину. Зола, поднятая ветром, улеглась, тревожно загудевшее пламя сникло. Трепетные язычки проворно лизали сухие поленья, поигрывая бликами на мраморной облицовке.

Посол смотрел на огонь потухшими глазами. Непомерные амбиции императора, раздуваемые премьером, уничтожили все его труды, направленные на сохранение мира. Того самого мира, до которого, как ему казалось, оставалось сделать всего один шаг. Чего это стоило, знали только он сам и предыдущий министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока.

Направляя Номуру послом в Вашингтон, тот рассчитывал, что его отношения с Рузвельтом, сложившиеся еще в Первую мировую войну, когда Номура был военно-морским атташе в Вашингтоне, не только позволят разморозить японо-американские отношения, но и обеспечат бесперебойные поставки нефти и стали, в которых так нуждалась набиравшая обороты оборонная промышленность Японии. Первая же встреча с госсекретарем Корделлом Хэллом породила определенные надежды, казалось, что наконец забрезжил свет в конце туннеля.

Уже к концу марта 1941 года полным ходом шли интенсивные конфиденциальные переговоры, но жаждущие крови генералы надавили на премьера Коноэ, и тот потребовал от него невозможного: добиться от Рузвельта признания права Японии на весь Индокитай. При всем желании ему не удалось прыгнуть выше головы, попытки предпринять что-то оставались гласом вопиющего в пустыне. Тем временем начальник Генштаба Сугияма и начальник Главного морского штаба Нагано, не дождавшись результатов переговоров с Хэллом, бросили на чашу весов всю мощь японской армии и флота, и каток войны покатился дальше, на юг Индокитая.

Такое вероломство взорвало Хэлла, и он пригрозил перекрыть все «американские краны», подпитывавшие японскую экономику. Этим тут же воспользовались немцы. Ойген Отт с утра и до ночи обивал пороги МИД и Генштаба. Подстегиваемый Гитлером, он торопил с началом наступления на Дальний Восток. Но Коноэ и Мацуока, раздираемые генералитетом на части (Сугияма тащил на север, Нагано – на юг), вынуждены были до поры до времени, образно выражаясь, раскачивать маятник.

А Номура в это время лез из кожи вон, чтобы найти компромисс и восстановить былые отношения с Хэллом. Но Хэлл продолжал занимать жесткую позицию, требуя немедленного вывода японских войск с захваченных территорий. Перелом в лучшую сторону наступил в середине августа, после того как Коноэ предложил провести личную встречу с Рузвельтом в Гонолулу. Хэлл отреагировал положительно, и с сентября переговоры возобновились с прежней силой.

Но злой рок снова подстерегал японского посла. Под давлением сил, жаждущих войны, 16 октября правительство Коноэ пало, и на смену ему пришел кабинет во главе с Хидэки Тодзио, который также сохранил за собой и пост военного министра. Тодзио был полон решимости начать войну против США. И уже 5 ноября на императорской конференции под его давлением был принят план военных действий против американцев. Первые удары предполагалось нанести по военно-морским базам на Тихом океане.

Хэлл словно почувствовал грозящую опасность и стал вести себя крайне настороженно. Переговоры теперь напоминали бег на месте, из них ушел дух взаимопонимания, и Номуре понадобилось недюжинное актерское мастерство, чтобы хоть как-то сохранить отношения с госсекретарем. После встреч в Госдепе он возвращался в посольство как выжатый лимон и надолго забирался в ванну. Вместе с водой, казалось, уходили и те горы лжи, что пришлось вываливать на Хэлла.

15 ноября в Вашингтон неожиданно прибыл личный представитель нового министра иностранных дел Сигенори Того – Сабуро Курусу. Известие о его появлении, предварявшемся телеграммой самого министра, в которой тот настаивал на активизации переговоров с целью нормализации отношений, вновь возродили в Номуре слабую надежду на благополучный исход миссии. Но то, что визит Курусу в Вашингтон был тонкой дымовой завесой, знал только узкий круг из Тайного совета. На его заседании было принято окончательное решение – вступить в войну с США, Великобританией и Нидерландами.

Истинный смысл миссии Курусу, от которого за версту несло жестким милитаризмом, стал ясен Номуре уже на первых минутах беседы. Наивные иллюзии рассеялись – посланец Того приехал в Вашингтон, чтобы потянуть время, и ему, Номуре, ничего другого не оставалось, как дипломатично подыгрывать.

Последовавшая на следующий день встреча в Госдепартаменте заставила их пропотеть до нитки и стоила не одной минуты жизни. Хэлл проявил поразительную проницательность, он ни секунды не дал водить себя за нос. Все их заверения о мирных намерениях императора разбивались о железную логику фактов, которыми сыпал госсекретарь. Для него не было тайной концентрация военно-морских сил Японии на южном направлении. Заблуждались американцы только в одном – в конечной цели, полагая, что удар будет нанесен по Борнео и Таиланду, но не по США. Курусу понадобилось огромное самообладание, чтобы сохранить лицо при такой сложной и неприятной игре.

В посольство они возвращались как в воду опущенные – Хэлл категорически отказывался от продолжения переговоров. Время как будто остановилось, проходил день за днем, а Госдеп не подавал никаких сигналов. Наконец утром 26 ноября в кабинете посла Японии раздался долгожданный звонок: Номуру приглашал навстречу сам Хэлл.

Однако дурные предчувствия, не дававшие накануне покоя Курусу, не обманули. Госсекретарь встретил Номуру и сопровождавшего его Курусу в строго официальной манере, более того – необычайно холодно и сухо. На этот раз он не стал слушать никаких объяснений и жестко дал понять, что США не намерены больше мириться с агрессивными устремлениями Японии и ограничиваться пустыми переговорами. Подтверждением его слов стала ультимативная по своему характеру официальная нота протеста. Даже если она состояла бы из одного пункта, то и его вполне хватило, чтобы распалить воинственный пыл адмиралов и генералов кабинета Тодзио еще больше. Рузвельт требовал невозможного: чтобы правительство Японии отвело из Китая и Индокитая все военные, военно-морские, военно-воздушные и полицейские силы. Он и Хэлл больше не желали слушать ни одного слова завравшихся японских дипломатов, которым приходилось отдуваться за своих милитаризованных соотечественников в правительстве.

Но Номуру и Курусу крайне встревожили не столько характер ноты, сколько поразительная осведомленность Хэлла о маневрах и точном составе японского флота. Эту их тревогу более чем серьезно восприняли в Токио, и, опасаясь, что американцы каким-то образом сумели пронюхать о предстоящем нападении, Хирохито и Тодзио решили действовать немедленно.

26 ноября ударное соединение военно-морских сил Японии в составе двух линейных кораблей, трех крейсеров, девяти эскадренных миноносцев и шести авианосцев, на борту которых были размещены триста шестьдесят самолетов, скрытно покинуло базу вблизи острова Итуруп и взяло курс на юг. В режиме абсолютного радиомолчания эскадра вице-адмирала Нагумо подкрадывалась к своей цели.

6 декабря британская воздушная разведка обнаружила японские военные корабли в Сиамском проливе, и в тоже утро Черчилль срочной телеграммой известил об этом президента Рузвельта. Тот не стал медлить и уже вечером направил личное экстренное послание императору Хирохито, в котором предлагал незамедлительно приступить к поиску путей мирного разрешения неминуемого кризиса и предупреждал о непредсказуемых – крайне плачевных! – последствиях для Японии в случае нанесения ею удара по Юго-Восточной Азии.

И все же в Вашингтоне и Лондоне вопреки всему до последнего продолжали надеяться, что японцы не решатся развязать крупномасштабную войну на Тихом океане. Рузвельт и Черчилль упорно расценивали маневры эскадры как подготовку к нанесению удара по Таиланду и, возможно, Малайе. Даже дешифровальщики из ВМФ США, день и ночь дежурившие на «Магии», уже не могли ничем помочь. Шифрованное послание из Токио было отправлено Номуре и Курусу лишь тогда, когда эскадра скрытно сосредоточилась вблизи от американской военно-морской базы в Пёрл-Харборе.

Развязка неумолимо приближалась, и здесь, за тысячи миль от Японии, в теплом и уютном вашингтонском кабинете, Номура каждой клеточкой своего тела ощущал, как там, среди свинцовых волн Тихого океана, зарождается ужасающий военный тайфун, который сметет с лица земли тех, кто его породил.

Ветер снова тревожно загудел в трубе камина. Огонь, тихо потрескивавший поленьями, вдруг взметнулся яркими языками, озарив стены кабинета зловещими всполохами. Посол как завороженный смотрел на пламя, ему казалось, что в нем, словно в дьявольской пляске, извиваются фигуры императора Хирохито, генерала Тодзио и вице-адмирала Нагано. Мудрый и опытный дипломат, до этого не один год отдавший военной службе, Номура прекрасно понимал, к чему приведут Японию развертывающиеся события. Катастрофа была неизбежна, но страшнее этой катастрофы для национального самосознания японцев была потеря лица, что само по себе невозможно для самураев.

Номура еще долго смотрел на огонь, и горечь неизбежности все больше тяготила его.

Стук в дверь заставил Номуру встрепенуться. В кабинет ворвался Курусу, в его подрагивающей руке, подобно пойманной змее, извивалась бумажная лента. По взволнованно лицу можно было без слов догадаться, с чем он пожаловал.

«Значит, война… Война…» – обреченно подумал Номура.

– Китисабуро, это свершилось! Да поможет Небо нашему императору! – радостно воскликнул Курусу и протянул срочную радиограмму из Токио.

В ней за подписью министра иностранных дел Того подтверждалось кодовое сообщение о «Восточном ветре» и предписывалось завтра, 7 декабря, ровно в тринадцать ноль-ноль, вручить госсекретарю Корделлу Хэллу ответную ноту, в которой японская сторона отклоняла все предложения американской стороны и прерывала всякие переговоры де-факто.

Номура потухшим взглядом прошелся по тексту и печально произнес:

– Значит, Большая война? – озвучил он свою мысль.

– А что, прикажешь и дальше бить поклоны перед этими зажравшимися янки? – вспыхнул Курусу.

– Сабуро, но воевать против всего мира – это самоубийство и …

– Какого мира?! – не дослушав до конца, перебил тот. – Против Сталина, Рузвельта и Черчилля?! Да они только и ждут, чтобы вцепиться друг другу в глотку!

– Это заблуждение! Это величайшая наша ошибка! Гитлер пусть на время, но объединил их. И, пока он жив, и ему, и нам как союзникам Германии придется воевать на два фронта, – стоял на своем Номура.

– Гитлер?! Да он их всех переживет и если не сегодня, так завтра повесит Сталина на этом э… мавзолее.

– Повесит? А как же наступление русских под Москвой?

– Это последняя агония большевиков, – отмахнулся Курусу.

– Нет и еще раз нет! Мы очень плохо знаем русских, они еще себя покажут! Нам не хватит ресурсов выиграть затяжную войну. Мы уже сегодня задыхаемся от нехватки бензина, солярки и стали.

– Вот потому войну надо было начинать еще вчера! Когда нефть с промыслов Борнео и Малайи будет в баках наших самолетов и танков, они сразу станут шелковыми и сами приползут к нам на коленях!

– Это иллюзия! Продолжение переговоров давало нам шанс без больших потерь закрепиться на достигнутых позициях в Китае и дальше, не торопясь, протаптывать дорогу в Индокитай. Теперь у нас такой возможности уже не будет.

Курусу, и без того измотанный нервотрепкой последних дней, решил больше не спорить. Обхватив за плечи несговорчивого посла, он примирительно сказал:

– Китисабуро, я тебя прекрасно понимаю, ты отдал много сил, чтобы сблизить наши позиции с Америкой, и император ценит это, но…

– Это мой долг! Но сейчас какое это имеет значение, когда все полностью разрушено! – с горечью произнес Номура.

– Именно – долг! – ухватился Курусу. – Сегодня император требует от нас большего! Завтра мы должны сказать в глаза врагу, что объявляем ему войну. Это тяжелая ноша, и она легла на твои и мои плечи. Нам понадобится железная выдержка, враги не должны прочесть на наших лицах и тени сомнения. Они должны увидеть в нас непоколебимую уверенность в будущей победе нашего императора и устрашиться японской военной мощи!

– В этом, Сабуро, ты можешь не сомневаться! – заверил посол.

– А я и не сомневался! – сказал Курусу и поторопил: – Времени у нас осталось мало. Надо немедленно уничтожить все документы, касающиеся операции и нашей агентуры в США.

В ту ночь свет в окнах посольства Японии не гас до утра. Первой в огонь полетела шифровка Того, вслед за ней – секретные архивы разведки и донесения агентов. В углу обширного посольского двора полыхал громадный костер, в пламени которого догорали последние мирные надежды посла Китисабуро Номуры.

В это же время дешифровальщики ВМС США с помощью «Магии» приступили к раскодированию перехваченной депеши Того. Но уже ни они, ни сам президент Рузвельт, ни даже Господь Бог были не в силах остановить роковой прыжок «самурая». «Восточный ветер» вовсю раздувал паруса эскадры Нагумо.

…Густая чернильная мгла надежно укрыла японские военные корабли от воздушных разведчиков. Металлический корпус авианосца заскрипел и крупной дрожью отозвался на работу мощных машин. Маховики турбин набирали обороты, гребные винты вспенили воду за кормой, стрелки магнитных компасов заметались в своих медных котелках и застыли на курсе «Пёрл-Харбор». Эскадра на всех парах летела к американской военно-морской базе.

Тупой нос глубоко зарывался в волну и поднимал по бокам седые буруны. Мелкая изморозь оседала на крыльях и фюзеляжах самолетов, хищно нацеленных в небо жерлах орудий, поручнях капитанского мостика, фуражке и лице самого капитана. Вахтенные команды ни на минуту не покидали своих постов, так как никто не знал, когда с флагмана поступит боевой сигнал, но сердце подсказывало морякам, что бой может начаться в ближайшие часы.

Тревожно было и в кают-компании. Ужин давно закончился, но офицеры не расходились. Спонтанные разговоры возникали то в одном, то в другом месте и так же резко затихали. Говорили о каких-то второстепенных и несущественных вещах, вспоминали старые, полузабытые истории, но о том, что с ними будет завтра, старались не упоминать. Каждый понимал – этого завтра может у них просто не быть.

Внизу, в матросских кубриках, тоже чувствовали себя не лучше. Липкий и холодный страх остаться один на один с мыслями о близкой смерти заставлял моряков сбиваться в кучки. Молодые, полные сил и энергии, они не хотели умирать, все их существо противилось самой этой мысли. Необстрелянные новобранцы жались по углам и пугливо поглядывали на «стариков», те бодрились и нарочито громко рассказывали о боевых походах, об удачных стычках с противником.

Ближе к полуночи экипажи эскадры забылись в коротком и тревожном сне, лишь вахтенные и подвахтенные команды продолжали бодрствовать и вели корабли вперед, на встречу со своей и чужой смертью.

Океан тяжело ворочался и вздыхал, волна вскоре спала, и эскадра пошла на предельной скорости. Вода со змеиным шипением струилась вдоль бортов, укутанных сгустившимся туманом. Удача явно была на стороне вице-адмирала Нагумо и его экипажей: на пути к Пёрл-Харбору им не встретился ни один сторожевик, ни один воздушный разведчик американцев или британцев.

Перед рассветом подул порывистый ветер, туман поредел, и проглянули звезды. Вспыхнув трепетным светом, они быстро поблекли. Океан потемнел, и на какое-то время слился с небом воедино. Ветер утих, все живое замерло в ожидании нового дня.

Но затишье продолжалось недолго, океан ожил, где-то в его глубине зародилось движение, еле заметная рябь сморщила поверхность, и утренний полумрак на востоке разорвала яркая вспышка – над горизонтом показалась кромка багрово-красного диска. Новый день уверенно вступал в свои права, сизовато-молочная дымка быстро рассеялась, и перед взглядами вахтенных открылась пустынная гладь.

Океан словно вымер, не было видно даже слабых дымков рыбацких суденышек, нередко промышлявших в этих водах. Над бирюзовым полотнищем парили только чайки. Злой рок благоволил японцам – воздушная разведка противника в этот воскресный день отдыхала.

На флагмане оживились, капитанский мостик занял Нагумо, он отдал команду – и резкий гортанный голос колокола возвестил экипажам о боевой тревоге.

На кораблях все пришло в движение. Захлопали двери офицерских кают и матросских кубриков, металлические лестницы загудели от топота сотен ног. Расчеты рассредоточились по постам, канониры расчехлили орудия, механики засуетились у самолетов. Поднявшиеся на палубу из теплых кают пилоты, зябко поеживаясь, заняли места в кабинах. Гул множества моторов заглушил шум океана и мощных корабельных двигателей. Эскадра сбросила ход, и авианосцы легли в дрейф.

Пружина войны разжалась. Первый самолет вырулил на взлетную полосу и, хищно поклевывая носом, покатил к старту. В лучах солнца багровым светом налился его единственный глаз – плексигласовый колпак кабины пилота. Механик крутанул пропеллер и отскочил в сторону, винт нехотя провернулся и затем, сердито посвистывая, начал кромсать воздух. Судорожная дрожь затрясла фюзеляж, и истребитель, подобно громадному камню, выпущенному из гигантской пращи, сорвавшись с палубы, взмыл в небо. Вслед за ним одна за другой поднимались в воздух другие машины, выстраиваясь в боевой порядок. Стальные стаи хищных птиц, не встречая на своем пути преград, приближались к цели.

Военная база Пёрл-Харбор, на которой сосредоточились главные силы Тихоокеанского флота США, беспечно нежилась в лучах восходящего солнца. Стрелки часов на стене сторожевой башни с тихим шорохом ползли по циферблату, отсчитывая последние минуты и секунды мирной жизни. В казармах морской пехоты, береговой охраны и на кораблях подъем в воскресный день наступал на час позже. Солдаты и моряки нежились в постелях, наслаждаясь остатками сладкого сна и предвкушая веселую праздность выходного. Впереди были шумный вечер в пабе и зажигательные танцы с девчатами в морском клубе. На ногах были лишь дежурные службы, готовившиеся к сдаче вахт, повара и рабочие команды столовых – позевывая, они разогревали котлы и растапливали печи. Сиреневые дымы закурились над трубами, и вскоре потянуло аппетитным запахом свежеиспеченного хлеба. Перед казармами тоже царило оживление – это команды уборщиков лениво принялись мести плац, отдраивать до зеркального блеска все металлические предметы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю