Текст книги "Герман и Доротея"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

ТАЛИЯ
_{ГРАЖДАНЕ}

 
Так от сердитых попреков послушный юноша скрылся.
Но продолжал отец разглагольствовать в этом же духе:
«Если чего-либо нет в человеке – того и не будет.
Вряд ли дождусь исполненья своих задушевных желаний,
Чтоб не таков, как родитель, был сын мой, а много повыше.
Ибо что сталось бы с домом, что сталось бы с городом, если
Каждый из нас не старался б поддерживать их, обновлять их
И украшать на манер иноземный, по нынешней моде.
Ведь человек не гриб, чтобы где-нибудь вылезть в овраге,
Покрасоваться да сгнить на том же месте, где вырос,
Бренного существованья ничем на земле не отметив.
Глядя на дом, без труда угадаешь, каков здесь хозяин,—
Так же как, в город въезжая, поймешь, кто его опекает.
Там, где обрушились башни и стены, где в каждой канаве
Мусор скопился и мусор на улице каждой навален,
Там, где кирпич отстает и на место его не посадят,
Балки прогнили и дом месяцами ждет не дождется
Новой подпоры, – там явно блюстители города плохи.
Где чистоту и порядок внедрять не стараются свыше,
Там привыкает легко обыватель к будничной грязи —
Так же, как исподволь нищий к лохмотьям своим безобразным.
Вот почему я хотел, чтоб теперь же Герман поездил,—
Пусть он своими глазами увидит хоть Страсбург да Франкфурт
И живописный Мангейм, где царят прямизна и опрятность.
Ибо любой, побывав в городах, просторных и чистых,
Город свой, как он ни мал, не замедлит и сам приукрасить,
Разве не хвалит приезжий ворот починенных наших,
Свежеокрашенной башни, отделанной заново кирки?
Разве, к примеру, не славим своей мостовой иль подземных,
Водообильных каналов, с которыми без опасений
Можем огонь потушить тотчас же, при самом начале?
Новшества эти у нас не с того ль пожарного года?
В ратуше я шестикратно строителем был; благодарность
И похвалы снискал обывателей добросердечных.
Всякое дело начав, до конца доводил я, а также
Планы болтливых людей, что забросить они собирались.
Так, наконец, захватило усердье всех в магистрате,
Захлопотали теперь и уже приступают к постройке
Новой дороги, что нас неразрывно свяжет с проезжей.
Но молодежь, боюсь, такой расторопной не будет,
Ибо одних влечет к щегольству да к праздным забавам,
Ну, а другие сидят но домам, забившись за печки.
Вот и боюсь я, чтоб Герман таким навсегда не остался».
 
 
Тотчас в беседу вмешавшись, разумная мать возразила:
«Знаю, всегда ты горазд принизить нашего сына,—
Вряд ли подобным путем своего ты добьешься. Не можем
Мы приневолить детей по-нашему мыслить и думать,
Мы принимать их должны такими, как бог нам послал их,
С толком, с любовью растить, не глуша природных задатков.
Этот одним одарен, а другой тяготеет к иному.
Каждый призваньем своим дорожит, и по-своему каждый
Счастлив. Я сына родного хулить ни за что не позволю.
Право ж, мой Герман достоин того, что получит в наследство.
Он и отменный хозяин, и славный работник. Я верю,
Что и в совете сограждан он также не будет последним.
Но ежедневной хулой и попреками ты человека
Бодрости всякой лишаешь, как сделал, к примеру, сегодня».
Комнату тотчас покинув, она поспешила за сыном,
Чтобы его постараться найти и сочувственным словом
Приободрить хоть немного, – ведь юноша этого стоил.
 
 
Только она удалилась, промолвил с усмешкой хозяин:
«Экий чудной народ эти женщины – чистые дети!
Каждой хочется жить по собственной прихоти только,
Да потакай им к тому же, да гладь их еще по головке,
Но справедлива всегда и везде поговорка латинян:
«Кто не стремится вперед – всегда позади!» Это верно…»
 
 
Выслушав эти слова, задумчиво молвил аптекарь:
«С вами, сосед, соглашаюсь охотно, я сам постоянно
Рад улучшенью, коль это и ново и дешево стоит.
Но, извините, что пользы, мошны не имея тяжелой,
Пыжиться, лоск наводить на все, что внутри и снаружи?
В средствах стеснен обыватель; и, даже охоту питая
К новшествам, он провести их не в силах, – ведь средств не хватает,
Ну, а потребностей много, вот в этом-то вся и загвоздка.
Кое-что я бы предпринял, но кто не боится издержек
На переделки, тем паче в такое суровое время?
Мне уж давно представлялся мой дом, одетым по моде:
Блещут мне уж давно в полукруглых оконницах стекла…
Только угнаться ль кому за купцом, который, помимо
Денег наличных, имеет и доступ к отменным товарам.
Гляньте на новый дом, что насупротив, как там чудесно
Белая вязь штукатурки бежит по зеленому полю,
Рамы окон широки, и так ослепительны стекла,
Что затмевают собою все прочие зданья на рынке.
Даром что лучше других считались после пожара
Дом, где «ангел» над входом, и тот, где «лев» на фасаде.
Также в местности нашей мой сад был известен когда-то.
Каждый проезжий, бывало, подолгу стоял у решетки,
Глядя на каменных нищих и ярко раскрашенных гномов.
Если ж кого приглашал я на кофий в грот свой чудесный,—
Правда, теперь этот грот обветшал и запущен изрядно,—
Тот без конца восторгался цветистым блеском ракушек,
Дивно подобранных, – даже знаток затуманенным оком
Часто глядел на кораллов сверканье, свинца переливы.
Также и в зале была восхитительна роспись плафонов,
Где разодетые дамы гуляют в садах с господами,
В тонких перстах поднимая и нюхая томно цветочки.
Кто ж залюбуется этим теперь? И сам я с досады
Редко туда захожу. Ведь нынче иное по вкусу,—
Так рассуждают они, – лишь белые планки да скамьи —
Ни позолот, ни резьбы. Все, видите ль, друг мой, должно быть
Просто и гладко. В цене иноземное дерево только.
Я-то, конечно, не прочь новинками обзаводиться,
С модою в ногу шагать и частенько менять обстановку,—
Только ведь всякому страшно безделицы даже коснуться —
Кто в состоянье платить мастерам в настоящее время?
Давеча вздумалось мне Михаила-архангела латы,—
Он мой хранитель усердный, – украсить опять позолотой,
А заодно и дракона, что он попирает стопою…
Бурыми так и остались: ценою я был озадачен».
 

ЭВТЕРПА
_{МАТЬ И СЫН}

 
Так толковать продолжали мужчины. Тем временем, выйдя
Из дому, мать поспешила сперва за ворота, надеясь
Сына застать на скамейке, где сиживал он на досуге.
Германа там не найдя, заглянула она мимоходом
В двери конюшни, – авось лошадей убирает, которых
Он стригунками купил и под собственным держит присмотром.
Тут отозвался работник: «Он в сад пошел, не иначе».
Длинным, двойным двором пройдя, она миновала
Крепко сколоченный хлев и амбары и тихо вступила
В сад, который далеко до стен городских простирался.
И, углубляясь в него, любовалась растением каждым
Да по пути поправляла высокие колья, на коих
Ветви покоились яблонь и груш, отягченных плодами.
Несколько гусениц также сняла мимоходом с капусты:
Женщина с глазом хозяйским минуты зря не потратит.
Так достигла она и закраины сада, беседки,
Жимолостью обвитой, – только сына там не было видно,
Как ни в одном уголку он досель ей не повстречался.
Полуоткрытой стояла калитка, что из беседки
Сквозь городскую ограду пробил с разрешенья совета
Предок хозяина в пору, как был он еще бургомистром.
Вот, через высохший ров без труда перебравшись, достигла
Холмика, где виноградник взбирался по склону крутому,
Щедро плоды подставляя лучам полуденного солнца.
Также и здесь, подымаясь, с довольством она примечала
Пышные гроздья, что еле под темной листвой укрывались.
Посередине тянулась в тенистой прохладе аллея.
Мать туда поднялась по ступенькам из дикого камня:
Здесь «мускатель» с «гудетелью» висели кругом, и меж ними
Рыжий, подернутый синью, особенно крупного сорта.
Их посадили затем, чтоб гостям предлагать на подносе.
Все остальное пространство иная лоза покрывала:
Тут виноград был помельче, для вин предназначенный тонких.
Так, на пригорок взбираясь, она предвкушала заране
Близкую осень и день, в который начнут повсеместно
Гроздья сбирать и давить, вином наполняя бочонки;
В пору такую ночами повсюду трещат фейерверки,
Радостно тьму озаряя, прекрасную чествуя жатву.
Но беспокойство она ощутила, дважды и трижды
Сына окликнув и только услышав, как там, в отдаленье,
Многоголосое эхо от стен городских долетало.
Было в диковинку ей разыскивать сына: доселе
Не уходил он далеко, на то не спросив разрешенья
Любящей матери, чтобы напрасно ее не тревожить.
Все же с ним повстречаться надежды она не теряла;
Ибо дверцы внизу и вверху виноградника были
Настежь открыты. И тут перед нею раскинулось поле,
Склоном отлогим с холма спускалось оно на равнину.
Все еще мать продолжала идти по собственным землям,
Радуясь на урожай, на колосья, что, низко склоняясь,
По полю вширь и вдаль золотыми волнами ходили.
Так, меж хлебов пройдя по тропинке узкой, хозяйка
Грушу большую признала, венчавшую дальний пригорок,
Где за чертой межевою соседей поля начинались.
Кто посадил эту грушу – неведомо. Но отовсюду
В поле виднелась она и манила плодами своими.
В полдень под нею жнецы отдыхать и обедать любили,
И, полулежа в тени, пастухи стерегли свое стадо.
Скамьи были под нею из дикого камня и дерна.
Мать не ошиблась, – там Герман сидел, погруженный в раздумье.
Голову стиснув руками, казалось, недвижно глядел он
На отдаленные горы, а к матери был он спиною.
К юноше мать подошла и плеча его тихо коснулась,
Он обернулся и поднял глаза, налитые слезами.
 
 
«Матушка, – вымолвил Герман, смутясь, – вы меня изумили».
И торопливо смахнул благородного чувства слезинку.
«Как! Ты плачешь, сыночек? – воскликнула мать, растерявшись. —
Это мне внове, таким я тебя никогда не знавала.
Что тебе сердце теснит? Что заставило нынче под грушей
Уединенья искать? Отчего на глазах твоих слезы?»
 
 
Тотчас собой овладев, отозвался, юноша честный:
«Вправду, сердце из камня у тех, кто не чувствует ныне
Жалости к бедным скитальцам, лишенным защиты и крова.
Истинно, тот безрассуден, кто в тяжкую эту годину
Не помышляет о благе отчизны и собственном благе.
То, что сегодня я видел, что слышал, запало мне в душу.
Вот я сюда и забрался и вижу простор беспредельный,
Где, горизонт застилая, раскинулись тучные нивы,
Вижу, как гнется пред нами сверкающий золотом колос,
Как обещают плоды в кладовые до крыш понабиться,—
Только, увы! Недалеко враги! И хоть Рейна стремнины
Нам и защита, но что и воды и горы народу
Этому страшному, – он, словно туча грозовая, мчится,
Ибо они заодно молодых и старых сзывают
И устремляются массой несметной вперед. Этим толпам
Смерть нипочем: прибывают и ломят рядами густыми.
Смеем ли мы в эту пору в покое сидеть за стеною
Наших домов, полагая спастись от общего горя?
Милая матушка, если б вы знали, как мне досадно,
Что при наборе и нынче я в рекруты не был зачислен
По настоянью сограждан. Все так: единственный сын я,
Наше хозяйство обширно, и наши занятья полезны,
Только не лучше ли было б стоять мне сейчас на границе,
Чем у себя в дому ожидать цепей и бесчестья?
Да, мне и разум твердит, я и в сердце своем ощущаю
Силу и смелый порыв затем, что готов для отчизны
Жить и пожертвовать жизнью, других ободряя примером.
Право, если б собрать воедино юношей наших
И на границу отправить, они б за себя постояли.
И не посмели б враги попирать нашу милую землю
И на глазах у нас расхищать урожай изобильный,
Женщин наших неволить и гнать мужей, как скотину.
Видите, матушка, я поумнел, заглянув себе в душу.
Без промедленья свершу, что кажется мне наилучшим,
Ибо иной тугодум не всегда выбирает удачно.
Знайте же: я домой не вернусь, а прямо отсюда
В город направлюсь и там предложу военным в услуги
Эти вот руки и грудь, чтоб они послужили отчизне.
Пусть убедится отец, присуще ли мне благородство
И не стремлюсь ли к тому, чтоб выше ступенью подняться».
 
 
Тут дальновидная мать с укоризною молвила сыну,
Тихие слезы у ней на глаза навернулись невольно:
«Что это в сердце твоем и в тебе, мой сын, изменилось,
С матерью не говоришь, как, бывало, всегда говорил ты —
Прямо, от чистого сердца ей помыслы все открывая;
Если бы кто посторонний подслушал тебя, то, бесспорно,
Он похвалил бы решенье твое за порыв благородный,
Будучи сам увлечен возвышенной речью такою.
Я же тебя лишь могу порицать, ибо знаю поближе:
Думаешь ты о другом и от матери сердце скрываешь.
Знаю, тебя привлекают не трубы, и не барабаны,
И не мундир щегольской, чтобы им восхищались девицы,
Ибо твое назначенье, хоть мужеством ты не обижен,
Все же свой дом охранять и мирно возделывать поле.
Вот и ответь мне открыто: зачем ты на это решился?»
 
 
«Матушка, здесь вы ошиблись, – ответствовал Герман спокойно.—
День не приходится на день. Становится юноша мужем.
Часто в тиши он скорей созревает для дела, чем в этой
Дикой и шаткой жизни, что юношей многих сгубила.
Хоть от природы я смирен и тих, но исподволь сердце
Всякое зло и неправду сильней презирать научилось
И разберется во всем, что в мире теперь происходит.
Так же руки и ноги мои в труде укрепились.
Все это чувствую ясно, и в этом я твердо уверен.
Вы укоряли меня не попусту, матушка, ибо
Правды в словах моих половина и столько ж притворства.
Чистосердечно признаюсь: меня из отцовского дома
Вовсе не голос тревоги зовет и не мысли благие —
Родине стать оплотом, врагу-супостату – грозою.
Это все были слова; говорил их затем, чтоб вернее
Скрыть от зоркости вашей в душе накипевшее чувство.
Лучше оставьте меня: если сердце это напрасным
Чувством полно, то пускай и жизнь понапрасну проходит,
Ибо вполне я уверен, что, личным сколько ни жертвуй,
Только себе повредишь, если к общему все не стремится».
 
 
«Что ж, продолжай, сынок, – прозорливая мать отвечала,—
Все ты мне должен открыть до мельчайшей подробности, Герман,
Ибо мужчины пылки и видят лишь цель пред собою,
А затрудненья подчас совращают пылких с дороги.
В женщине хитрости больше, она не забудет о средствах,
Хоть бы окольным путем, а желанного все же добьется.
Вот и признайся мне, Герман, о чем ты печалишься нынче,
Что на себя не похож, – от волненья совсем раскраснелся,
И на глаза вот-вот навернутся жаркие слезы».
 
 
Горю тогда отдавшись, расплакался юноша добрый.
Плача, упал он на грудь материнскую, молвив от сердца:
«Право, попреки отцовы меня оскорбили до боли,
Повода к ним не давал я и нынче, и в прежние годы.
С детства благоговейно родителей чтил я, ну, кто же
Мог мне казаться мудрей и достойней тех, кем рожден я,
Кто озарял мне заботой младенчества темные годы?
Много мне приходилось терпеть от сверстников грубых,
Что на мое добродушье коварством подчас отвечали,—
Да, получал я частенько от них и щелчки и удары.
Если ж дерзали они над отцом поглумиться, когда он
Шел, погруженный в раздумье, полуднем воскресным из кирки,
Или высмеивать ленту на шляпе, цветы на халате,
Столь украшавшем его и подаренном только сегодня,
Сразу же грозно сжимались мои кулаки и со злобой
В драку кидался, точно ослепнув, и без разбора
Бил их сплеча, и с носами, разбитыми в кровь, убегали,
Плача и воя, они, от моих зуботычин спасаясь.
Так вот я вырос затем, чтоб отец мой родной, не жалея,
Мне расточал оскорбленья не меньше обидчиков прежних.
Если в совете, бывало, его ненароком взволнуют,
Мне доставалось за все – за тайные козни и споры.
Сами ж о доле моей вы печалились, матушка, часто.
Я ж от души ценил попеченье родителей милых,
Что об одном помышляют – умножить для нас достоянье.
И, о потомстве заботясь, себя стесняют во многом.
Только, увы, в сбереженьях во имя будущей пользы
Счастье еще не сокрыто. Оно не в том, чтобы груду
К новой груде прибавить, хоть нам и приятен достаток.
Ибо не только отец, но и дети старятся также,
Светлой минуты не видя, печась о дне предстоящем.
Гляньте вокруг и скажите, не правда ль, раскинулись дивно
Наши угодья: внизу виноградник и сад, а подальше
Службы, амбары – во всем домовитость, зажиточность всюду.
Но погляжу я на дом и увижу под самою крышей
То небольшое оконце каморки моей, и невольно
Мне представляется время, когда по ночам дожидался
Поздней луны или ранних лучей восходящего солнца,
Лишь на часок-другой в глубоком сне забываясь.
Ах, как мне было тогда одиноко; какою пустыней
Веяло в душу от стен, от полей на холмах отдаленных!
Все мне постылым казалось – с тоской я мечтал о супруге».
 
 
Речью сочувственной мать отвечала, выслушав сына:
«Верь, не с таким нетерпеньем и сам ожидаешь невесты,
Той, что ночь обратит в половину лучшую жизни,
Вознаградив с лихвой за дневные труды и заботы,
Как ожидают того и отец твой и мать. Мы ведь сами
С выбором верной подруги тебя торопили частенько,
Только я знала и прежде и чует теперь мое сердце —
Если пора не пришла, если девушки нет на примете
В пору урочную, – значит, все поиски наши напрасны,
Ибо страшиться ты будешь ошибки при выборе друга.
Сын мой, скажу тебе прямо: мне кажется, выбор твой сделан.
Сердце твое смятенно, потому и чувствительней стало.
Начистоту говори, хоть без слов для меня очевидно:
Суженая твоя и есть изгнанница эта».
 
 
«Матушка, вы угадали! – взволнованно Герман воскликнул.—
Это она! И если сегодня же в дом свой невестой
Я не введу ее, то она затеряется завтра
В вихре войны, в суете переездов с места на место.
Матушка, будет не в радость глядеть мне тогда на достаток,
Изо дня в день растущий, не в радость мне будет и жатва,
Этот устроенный дом и сад мне станут постылы.
Ах, материнская нежность – и та не утешит беднягу.
Ибо любовь разрешает, поверьте мне, всякие узы,
Если скрепляет свои. Ведь не только девушек участь —
Мать и отца покидать и за избранным следовать мужем,
Нет, и юноша также отца и мать позабудет,
Видя, как вместе с любимой уходит и счастье навеки.
Так отпустите ж страдальца, куда его горести гонят!
Высказал батюшка ясно решенье свое, и отныне
Стены этого дома мне чужды, если супругу,
Милую сердцу, ввести в свой дом отец запрещает».
 
 
Добрая, умная мать возразить поспешила на это:
«Двое мужчин стоят, словно скалы, друг против друга.
В каждом упрямство и гордость, один не уступит другому.
И примиренья слова никто не вымолвит первым!
Сын мой, на слово верь мне, еще не теряю надежды,
Что и отец, если вправду она хороша и достойна,
Бедность ее не осудит и в дом свой возьмет и такую.
Мало ль что вырваться может из уст его в гневе, однако
Он и отходчив; поверь мне, все может еще измениться,
Доброго слова он ждет от тебя, и ждать его вправе:
Он ведь отец! Да к тому же, ты знаешь, в застольной беседе
Многое он говорит сгоряча, не терпя возражений,
Ибо вино воспаляет в нем кровь, возбуждая охоту
Всем прекословить… Он глух к речам посторонних. Напрасно
Спорить с ним в это время. Себя одного он и слышит,
Но свечереет, и все, что успел собутыльникам с пылу
Высказать он, между ним и меж ними потом остается.
Тотчас смягчается он, протрезвев, и тогда вспоминает
Все, чем обидел других, и не прочь покаяться в этом.
Так поспешим же, сынок; быстрота приносит удачу.
Должно застать нам друзей, что сидят еще с ним за бутылкой,
С жаром беседуя. Пастор теперь особливо нам нужен».
 
 
Так закончила мать и, решительно с камня поднявшись,
За руку сына взяла; он за нею последовал. Оба
К дому молча пошли, погруженные в замысел важный.
 

ПОЛИГИМНИЯ
_{ГРАЖДАНИН МИРА}

 
Так за бутылкой, как прежде, втроем они и сидели:
Добрый священнослужитель, аптекарь, а с ними хозяин.
Так же беседа у них оживленно текла, и чредою
То одного, то другого предмета их речи касались.
Но добродетельный пастор обоим сказал в назиданье:
«Спорить не буду… Я сам сознаю, человеку пристало
К большему в жизни стремиться, и мы замечаем, что вправду
Он и стремится к тому, иль, по крайности, нового ищет,
Но далеко не идет, потому что с наклонностью этой
Нам от природы дано и пристрастье к старому тоже —
Ибо привержены мы ко всему, что сызмальства привычно:
Ведь положенье любое прекрасно, если разумно.
Многого смертный желает, а нужно для счастья немного.
Жизнь коротка, и предел бытию поставлен судьбою,
Я осуждать не стану того, кто, покоя не зная,
Дерзок и смел, проникает во все закоулки земные,
Пересекает моря, довольный прибылью щедрой,
Что собирает впрок, о себе памятуя, о близких.
Дорог, однако, мне и живущий в тиши простолюдин,
Неторопливой стопой обходящий отцовские земли,
Чтобы возделывать их, сообразно со временем года:
Та же земля под ним, что привык он встречать ежегодно;
Здесь деревцо молодое не сразу потянется к небу
Кущей ветвей, отягченных листвой и цветом роскошным,
Нет, ибо здесь человеку потребно терпенье и чистый,
Невозмутимый разум и смысл спокойный и трезвый;
Ибо лишь горстку семян он вверяет кормилице-пашне,
Разнопородных животных для дома разводит немного,
Лишь приносящее пользу его целиком занимает.
Благо тому, кто нравом таким наделен от природы,
Всех нас он кормит! Блажен городишка безвестного житель,
Мудро свое ремесло сочетавший с трудом землепашца,
Чужд ему тайный страх, что гнетет поселян каждодневно,
И не смущает его и бюргеров поползновенье
С теми вровень идти, у кого достатку побольше,
С теми, кто выше, важней, – особливо их жены и дочки…
Благословите ж, сосед, натуру скромную сына,
Девушку, сходную с ним, что себе изберет он в супруги».
 
 
Так говорил он, и тут показалась мать на пороге,
За руку сына ввела и, поставив его перед мужем,
Молвила: «Часто, отец, меж собой на досуге болтая,
Мы о веселом дне помышляли, в который однажды
Герман, выбрав невесту, порадует нас и утешит.
Так и этак старались, – ему то одну, то другую
Девушку мы предлагали в родительском нашем усердье.
Но наконец наступил долгожданный день, и невесту
Небо послало ему, и сердце его полюбило.
Вспомни, мы говорили: пусть сам для себя выбирает!
Ты ведь недавно желал, чтобы он привязался покрепче
К девушке! Вот и настала минута! Он девушку выбрал!
Да! Полюбил он, избрал и решился на все, как мужчина:
Девушка та – чужестранка, с которой он встретился нынче.
Благослови их! С другою к венцу никогда не пойдет он».
 
 
Вырвалось тут у сына: «На ней разрешите жениться!
Сердце избрало ее; вам невестку достойную выбрал».
 
 
Но не ответил отец, и тогда, поспешно поднявшись,
Пастор вмешался и молвил: «Одно лишь мгновенье решает
Жизнь человека и правит его дальнейшей судьбою.
Сколько ни думай, а все же решенье верное будет
Делом одной минуты, и примет его лишь разумный.
Но одного опасайся: о том и другом помышляя,
Время терять на сомненья – от этого чувство мельчает.
Герман душою чист. Я ребенком знал его. Отрок,
Он и тогда не тянулся руками за тем и за этим.
Брал он лишь то, что по силам, но крепко за это держался,
Так не смущайтесь теперь, что вот наконец и свершилось
Столь долгожданное вами. Ну, что ж, оно не похоже
Обликом необычайным на облик ваших желаний!
Наши желанья часто желанное нам застилают.
Свыше исходят дары и свой собственный облик приемлют.
Не отвергайте ж девицы, которая вашему сыну —
Доброму, умному парню – затронула душу впервые.
Благо тому, кто впервой полюбил и встречает взаимность, —
Лучшие чувства его не увянут в душе бесполезно.
Да, по нему я вижу: решен его жребий сегодня.
Юношу сильная страсть превращает в мужа мгновенно.
Герман упорен. Боюсь я, что, с вашим отказом столкнувшись,
Лучшие годы свои проведет он в тоске и унынье».
 
 
Тут поспешил вмешаться в беседу также аптекарь,—
Видно, словечко давно у него наготове имелось.
«Думаю, лучше и здесь золотую избрать середину.
«Поосторожней – надежней!» – говаривал, помнится, Август!
Был бы я искренне рад услужить дорогому соседу.
Разумом скромным своим пособить ему постараюсь.
В опытном поводыре особливо нуждается юность.
Если хотите, пойду и о девушке все разузнаю,
Мненья о ней соберу, расспросив обо всем потолковей,—
Я-то не дамся в обман, ведь не всякому слову я верю».
 
 
Тут, окрыленный надеждой, порывисто вымолвил Герман:
«Что ж, поезжайте, сосед, разузнайте, но мне бы хотелось,
Чтобы сопутствовал вам и пастор достопочтенный.
Этаких двух мужей свидетельство неоспоримо.
О мой отец, поверьте, она не из тех безрассудных,
Ветреных тех иноземок, что странствуют всюду
И легковерных юнцов уловляют в искусные сети.
Нет, это буря войны, сокрушительной силой своею
Поколебавшая землю и множество зданий крепчайших
В прах обратившая, – также ее заставляет скитаться.
Разве подобных лишений не терпят и знатные люди?
Нынче бегут и князья, и в изгнанье живут государи.
Ах, и она, из сестер своих наилучшая, тоже
Бегством спасаться должна; но, несчастья свои забывая,
Служит опорой другим, хоть самой не хватает опоры.
Да, велики лишенья и беды, постигшие землю,
Но ведь несчастье порой обернуться может и счастьем,—
И долгожданным объятьям невесты и верной супругой
Буду обязан войне, как пожару когда-то – отец мой».
 
 
«Ишь как, – хозяин сказал, удивленно рот раскрывая.—
Что это вдруг у тебя язык развязался, который,
Долгие годы коснея, во рту ворочался тяжко.
Видно, и мне не избегнуть того, что отцам угрожает.
Свойственно всем матерям потакать сыновним желаньям.
Каждый сосед готов сочувствовать этому тоже,
Ежели против отца иль супруга они в заговоре.
Я им противиться даже не стану: что в этом толку?
Ибо в ответ я встречу одно лишь упрямство и слезы.
Что ж, бог в помощь, идите да все разузнайте. Иль дочку
В дом ко мне приведете, иль пусть он о ней позабудет!..»
 
 
Так он сказал. А сын, от восторга зардевшись, воскликнул:
«Солнце еще не зайдет, как дочь приведу вам такую,
Лучше которой нельзя пожелать человеку со смыслом.
Думаю, счастлива будет и добрая девушка эта,
Будет признательна мне, и отца и мать получая
Вновь от меня, да таких, о которых детям послушным
Только мечтать! Так мешкать не буду, – коней запрягу я
Тотчас же и друзей повезу на розыски милой.
Там предоставлю им поступать, как разум подскажет.
Честное слово даю на решение их положиться,—
Девушку я не увижу, ее не назвавши своею».
С этим Герман и вышел, меж тем как другие поспешно
Мненьями там обменялись о разных делах предстоящих.
Поторопился Герман в конюшню, где добрые кони
Стоя жевали отборный овес, засыпанный в ясли,
Вместе с сеном сухим, что на ближнем лугу накосили.
Быстро им Герман вложил удила блестящие в зубы,
В посеребренные пряжки ремни продернул проворно
И пристегнул к ним после широкие длинные вожжи,
Вывел коней на двор, где работник, живой, расторопный,
Вмиг подволок экипаж, легонько взявшись за дышло.
К ваге они потом привязали потуже постромки,
Чтобы вернее направить коней быстролетную силу.
Герман взмахнул кнутом, и ландо покатило к воротам.
Только друзья разместились удобно на мягких сиденьях,
Быстро ландо понеслось, позади мостовую оставив.
Вскорости города башни и стены назад отступили,
И по знакомой дороге к шоссе направился Герман.
Вожжи коням отпустив, он с пригорка гнал на пригорок.
Но, увидав пред собой деревушку с ее колокольней
И недалеко дома, обнесенные тесно садами,
Герман подумал и стал лошадей придерживать быстрых.
 
 
Тенью своей величавой широковетвистые липы,
Здесь не одно столетье корнями враставшие в землю,
Дерном покрытый луг окружали пред самой деревней,—
Местом веселья служил он селянам и бюргерам ближним.
Тут, под навесом дерев, неглубокий вырыт колодец;
Только спустись по ступеням, увидишь скамейки из камня,
Коими ключ обставлен, ирающий резвой струею.
Стены кругом низки, чтобы черпать было удобней.
Мысленно Герман решил лошадей под этой тенью
Остановить на минуту. Управясь, он спутникам молвил:
«Ну вот, друзья, теперь и подите разведайте, вправду ль
Девушка эта достойна руки, что ей предлагаю.
Впрочем, едва ль меня удивите вы чем-нибудь новым.
Будь я один, в деревню тотчас поспешил бы, и, верно,
Милая в два-три слова мою бы участь решила.
Сразу ее из всех вы сумеете выделить, ибо
Трудно другую найти, добронравьем схожую с нею.
Кроме того, назову и приметы опрятной одежды:
Красной шнуровкой у ней приподнята выпуклость груди.
Плотно черный корсаж облегает стройную спину.
Ворот рубашки лежит, аккуратными складками собран,
Белой каймой обводя подбородка округлость живую.
Ладной ее головы очертанье гордо и смело.
Ловкой рукой многократно на шпильки навернуты косы.
Синими сборками – ниже шнуровки – красуется юбка
И при ходьбе обнимает высокие стройные ноги.
Только прибавить хочу да еще особо прошу я:
К девушке не обращайтесь, пускай ей не будет вдогадку,
Но опросите других и послушайте, что вам расскажут.
Как наберете вестей, чтоб отца и мать успокоить,
Спешно ко мне возвращайтесь, и речь поведем о дальнейшем.
Вот что надумал сейчас, дорогой, едучи с вами».
 
 
Так говорил он. Тем часом друзья зашагали к деревне,
Где по садам, домам и сараям толпились пришельцы
Или же вдоль дороги стояли – повозка к повозке.
Корм задавали мужчины коням и скотине мычащей,
Женщины всюду усердно белье на заборах сушили,
И ребятишки, резвясь, у ручья плескались беспечно.
Так, пробираясь бочком меж повозок, людей и животных,
Вправо и влево глядели лазутчики, встретить надеясь
Где-нибудь облик девичий, согласный с тем описаньем.
Только нигде не являлась прелестная девушка эта.
Пуще стала кругом толчея. Расходившись, мужчины
Крупный затеяли спор о повозках; с криком вмешались
Женщины. Тут какой-то старик решительным шагом
Быстро приблизился к ним, и немедля шум прекратился,
Лишь замолчать он велел, по-отечески голос возвысив.
«Разве несчастья, – вскричал он, – нас всех не настолько смирили,
Чтобы друг к другу терпимей мы были, стараясь поладить
Даже и с тем, кто своих поступков не соразмерил?
Подлинно, в счастье любой несговорчив. Ужель и несчастье
Нас наконец не научит не ссориться с братом, как прежде!
Место на чуждой земле уступите друг другу; делите
Поровну все добро – и заслужите вы милосердье».
 
 
Так говорил он. Все приумолкли и, успокоясь,
Дружно взялись приводить в порядок скот и повозки.
Слово судьи чужого прослушав с глубоким вниманьем,
Разум недюжинный в нем отметил священнослужитель
И, подойдя, обратился к нему со значительной речью:
«Истинно так, отец мой, покуда народ проживает
В счастье отменном, питаем землею, плодоносящей
Вовремя, с каждым годом и с каждой новой луною,
Все неизменно приходит само собой, и любому
Мнится: он и хорош, и умен. Согласье – меж всеми.
Тут и разумнейший муж выдаваться из прочих не может,
Ибо событья идут потихоньку дорогой обычной.
Стоит, однако, беде изменить течение жизни,
В прах низвергнуть устои, пройти по садам и посевам,
Жен и мужей согнать с насиженных мест и заставить
Денно и нощно скитаться с тоской и отчаяньем в сердце,—
Ах, тогда наконец мы к разумному взор обращаем,—
Тут уж слово его понапрасну не пропадает.
Право, скажите, отец мой, уж вы не судья ль среди этих
В страхе бегущих людей, чье волненье так скоро смирили?
Да, вы мне нынче явились одним из древних вожатых —
Тех, что народам гонимым пути возвещали в пустыне.
Будто бы вправду с Навином беседую иль Моисеем».
 
 
И отвечал на это судья, выразительно глянув:
«Подлинно, наше время тождественно тем стародавним,
Памятным тем временам, в истории запечатленным.
Ибо кто прожил вчера иль сегодня в такую годину,
Прожил целую вечность; событья-то вихрем несутся.
Если назад оглянусь я, мерещится, будто седая
Старость меня одолела, а силы во мне еще бродят.
О, мы смело себя уподобим людям, которым
Некогда, в грозный час, в купине горящей явился
Бог. Нам также предстал он в огне и облаке темном».
 
 
Только священнослужитель собрался беседу продолжить
И про судьбу скитальцев судью расспрашивать дальше,
Тайное слово проворно шепнул ему на ухо спутник:
«Вы, не стесняясь, толкуйте с судьей да на девушку речи
Свесть постарайтесь, а я поброжу, поищу и немедля
К вам возвращусь, лишь замечу ее». Кивнул ему пастор,
И по садам и амбарам пошел, озираясь, лазутчик.