Текст книги "Ошибка Бога Времени"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Я вот тоже хочу дачку прикупить у реки, хожу присматриваю, – доверительно сообщил Монах дежурному. – Может, Петр Семенович присоветует чего? Где он квартирует?

– В Дымерке, кооператив «Слобода», спросите Слотника Петра Семеновича, там его все знают.

– Спасибо, друг. Кстати, у вас тут аж три видеокамеры, опасная работенка, как я посмотрю! Террористов боитесь?

Дежурный засмеялся.

– Да работает только одна, две бутафорские. Не, тут у нас тихо.

– А кино кто смотрит?

– Какое кино?

– Отснятое. Кто-то проверяет посетителей, ну, там, эсбэ, омон, шмон… мало ли! Кому сдаете записи?

– При мне ничего такого не было. Вроде свой архив есть, не знаю, врать не буду. У нас два охранника, Владик Брыль и Вова Серый, они и заправляют хозяйством. Владик – мы вместе сюда поступили, он и починить может, если что. И свет, и сигнализацию, и видеокамеры… на все руки мастер.

– Владик, Владик… – задумался Монах. – Марат Николаевич говорит, вроде он дежурил, когда это случилось…

Ничего подобного Марат Николаевич не говорил.

– Не! – замахал руками дежурный. – Тогда еще был Рома Захарченко, мы с ним проработали всего ничего – он еще зимой уволился. Он способный был, в компьютерах здорово разбирался, работает сейчас программистом в какой-то крутой конторе.

– Программистом?

– Ну да! Забега́л с месяц назад, рассказывал. Говорил, новые горизонты открылись, и деньжат побольше…

– …Знаешь, Жорик, если бы я захотел грабануть это заведение, я бы справился играючи, – поделился Монах интересной мыслью со своим другом Зажориком вечером за ужином.

– Грабануть? – Зажорик даже перестал жевать. – А чего там брать? Электронику? А как вынесешь?

– Остынь! Гипотетически. Из трех видеокамер работает одна, дежурный спит. Ладно, не о том речь. Что пьем? Аманиту?

– Смерти моей хочешь? – фыркнул Зажорик. – Свою белену кушай сам. Я и так целый день под балдой был, чуть лапти не сплел!

– Да нет, живи пока. Нам еще бизнес-план по поставкам сочинять. Мне нужен твой посильный креатив.

– Каким поставкам?

– Целебных трав. Ночью и займемся. Нужно ковать железо, пока горячо.

– Марат согласился? – обрадовался Зажорик.

– Он пока не уверен, но лед тронулся. Согласится. Кстати, меня водка давно не вставляет… – Он задумался на миг. – А если мы водяры, а сверху лакирнем грибком? Пару капель всего? Как тебе? И сразу за бизнес-план!

– Бизнес-план за одну ночь? Ты чего, Монах?

– Две светлых головы, да еще и под этим самым делом… Не бойся, Жорик, пробьемся! У меня все тут! – Монах постучал себя пальцем по лбу. – Только изложить нужно грамотно, и тут необходима абсолютная ясность мысли.

– Ну, разве что капельку, – с сомнением произнес Зажорик.

…Спустя пару часов Монах растолкал Зажорика, уснувшего прямо за столом, и спросил:

– Твоя тачка на ходу?

– Чего… кто? – Зажорик застонал, схватившись за голову.

– Да что ж ты нежный такой, право, – попенял ему Монах. – Встать можешь?

– Ээээ… куда? – не понял Зажорик.

– На дело! Подъем! – рявкнул Монах. – Труба зовет!

– Дело? Какое… к черту… как же мне хреново… опять… чтобы я еще когда-нибудь… – невнятно бормотал Зажорик, вяло отбиваясь от Монаха.

– Хватит ныть, Жорик! Мне тут пришла в голову одна плодотворная идейка… я же говорил, что просветляет! Давай!

Он сдернул Зажорика со стула и радостно захохотал.

Глава 13
Событие

Над волной ручья

Ловит, ловит стрекоза

Собственную тень.

Тие из Кага (1703…1775)

– Я встречаю его в бассейне два раза в неделю, – начала Ирка. – Я ухожу, а он как раз приходит. Хорошо одетый мужик, в «серебристом» возрасте.

«Серебристый» возраст, по определению Ирки, – слегка за шестьдесят, вернее, в диапазоне пятьдесят – слегка за шестьдесят. Как-то она принесла Юлии журнал с потрясающе интересной статьей известного сексопсихолога о домах терпимости в Тайване. Специалист подробно рассказывал о тонких кисточках из меха рыси и перьях павлина, которыми восточные умелицы щекочут клиента, доводя того до экстаза, о необычных ласках, перемежающихся с массажем в определенных местах, нежном возбуждающем питье из трав и корней и курящихся благовонных палочках, от которых голова идет кругом. Этаж для престарелых клиентов там называется, в лучших традициях восточного уважения к старости, «дворцом снежного принца».

– Обалдеть! – восклицала Ирка. – Вот что значит придумать красивую этикетку! И он уже не старый столетний вонючий гриб-импотент, которого корчит от похоти, а снежный принц. И восприятие совсем другое. Как там сказал один умный англичанин: Восток – это Восток, а Запад – это Запад, и не сойтись им никогда! Вот тебе вопиющий пример нестыковки!

По теории Ирки, мужчина в «серебристом» возрасте обладает жизненным опытом, состоялся в финансовом смысле, прочно стоит на ногах и как раз созрел для повторного брака. Практика, правда, не всегда совпадает с теорией. Но бывает, что и совпадает. Побольше активности и нахальства – и он у нас в кармане!

– Здороваться начал, потом насчет погоды что-нибудь выдаст, дальше – комплименты пошли, мол, вы сегодня в отличной форме, прекрасный загар, или: как там водичка сегодня, хлора не много ли насыпали, или: а почему вас не было во вторник, я даже беспокоиться начал. И смотрит со значением, бровь приподнимет, теплота во взгляде. Никакого напора, ни-ни, глубоко порядочный. Но из тех, кто еще о-го-го! Глаз горит!

Ирка и Юлия удобно устроились на диване в гостиной Юлии. Они не виделись дней десять, и им есть о чем поговорить.

– И что же я вижу? – продолжает Ирка, отпивая из бокала вино и откусывая от шоколадки. – Нормальный мужик, не злыдень какой-нибудь, хочет завязать отношения. Я его, козла, насквозь вижу. Всех их насквозь вижу, к сожалению. И никаких иллюзий. Со связями и деньгами. Не сегодня завтра пригласит посидеть в баре, а там уже начнутся цеховые байки. Дома его не понимают, они давно чужие, только дети держат…

И понимаешь, Юль, всегда одно и то же! Сначала я думала, что они тебя за дуру держат, а потом поняла – они сами себе верят! Они смотрят вроде со стороны – и жалеют себя. Вернее, не то чтобы жалеют, а видят себя другими, более интересными, тонко чувствующими, необычными. И наш Марик проделывает то же самое. Игра такая. Помнишь, Светку Одинцову? Из нашей группы? Она еще замуж вышла за курсанта летного. Они тут в отпуске были. Столкнулись на улице, ну, я ее к нам и пригласила. С мужем. Шикарный мужик получился! Уже полковник. Воевал где-то за пределами, седи́ны, африканский загар, запах, какой-то особый мужской запах, какого не бывает у штатских доходяг. А был кривоногий тощий пацан, смотреть не на что. Ну, да я не о том!

Марик на нее запал, сидят на веранде – мы на даче их принимали, – уединились, любуются садом. Шампань в фужерах пузыри пускает. У Марика в пальцах сигарета красиво дымится – ты ж знаешь, он не курит, здоровье бережет, а тут для романтики закурил. В глазах грусть. Печальная улыбка, легкая ирония во взгляде! Полная противоположность полковнику, мужлану и грубияну, который привык по казармам команды отдавать, и никакого вам тонкого обращения. Светка тоже вся из себя. Обыкновенная курица, гарнизонная сплетница, а хочется романтики. Хочется мягкости, деликатности, нежности, которых так не хватает солдату-полковнику и которые просто прут из цивильного бездельника Марика. Оба играют. Оба хотят быть другими. Оба делают вид, что верят, что они другие. Вот оно! Видят себя другими. Ну, не все, конечно. Мы с полковником и пары слов не сказали, а он мне позвонил на другой день и сказал, что хочет прийти. Вот так, раз-два, левой. И я ему так же, без лишних слов: «Жду!» «Буду, – говорит, – в два ноль-ноль».

– И…? – спрашивает Юлия, недоверчиво рассматривая Ирку – словно видела впервые.

– И пришел. В два ноль-ноль. Никакой романтики, никаких игр, никаких подходов. Прост, как правда. Знаешь, удивительно, но мне с ним было хорошо. Не надо было притворяться, что ты порядочная, что ты в первый раз мужу изменяешь, не устояла, мол, перед бравым полковником. Как будто всю жизнь знакомы были, а не встретились всего во второй раз в жизни. Знаешь, Юль, – ее голос дрогнул, – это был мой мужчина!

– Любовь с первого взгляда?

– Про любовь не скажу, не знаю. Да и какая любовь в нашем возрасте? Просто почувствовала – это мое, родное. Уважение, а не любовь. У тебя было так?

– Женька был моим мужчиной, – говорит тихо Юлия.

– Нет! – отвечает твердо Ирка. – Женька – это детская любовь. Женька был твоим мальчиком. Он выбрал тебя, а не ты его. Ты думаешь, у него никого, кроме тебя, не было?

– Думаю, что не было.

Ирка хмыкнула, посмотрела на Юлию долгим взглядом, но промолчала.

– Это совсем по-другому в нашем возрасте, – сказала через минуту. – Это – настоящее. Ты говоришь себе: я хочу его, и идешь на все, чтобы его заполучить. Наверное, потому, что знаешь – это последнее.

– Ты в институте говорила: деньги, положение, связи, – напомнила Юлия.

– Одно другому не мешает, просто с возрастом акценты смещаются. Хочется и для души. И уже до конца – сколько нам там ни причитается!

– А что с мужиком из бассейна?

– А! Да ничего. Смотрю я на него и вижу как облупленного. Зануда, который тиранит жену за плохо выглаженную рубашку или пятно на тарелке. Чавкает. Заглядывается в каждое зеркало и в каждую витрину. Знаешь, социологи подсчитали, что мужики рассматривают себя в зеркале в два раза чаще, чем женщины. Декоративный пол! Щерит зубы и выковыривает ногтем застрявшее мясо. Страдает запорами и, в результате, геморроем. Храпит. Свиристит носом на вздохе и ревет как реактивный двигатель на выдохе. А жена, которая его не понимает, потому что он очень сложный, лежит рядом, не спит и представляет себе, как засовывает ему в рот плюшевую крысу на батарейках, забытую внуком Митенькой, и нажимает кнопку. И ни за что на свете они не разведутся. Ну, разве что его молоденькая хищница уведет, прельстившись деньгами, положением, связями. И на другой день рога наставит, потому что носить рога – естественное состояние этих козлов. А он будет сопли пускать, да еще к родной бывшей жене побежит жаловаться, что его опять не понимают.

Они смеются.

– Ирка, ты злая! – говорит Юлия.

– Станешь злой, – отвечает Ирка. – Я не злая, я опытная. Знаешь, как мне Марик надоел? Во как! – она проводит ребром ладони по шее.

– Разведись!

– И что дальше? Запасного аэродрома у меня нет. Сразу все прекратится – друзья, приемы, гости. Да и деньги тоже. Друзья уйдут с ним, а меня и приглашать перестанут, чтобы его не травмировать. А он нарасхват! И дня не пройдет – какая-нибудь стерва приберет его к рукам! А замужние приятельницы будут наперебой сватать за него одинокую племянницу или кузину. А я Новый год буду встречать в гордом одиночестве… Вот ты, Юлька, скажи, сколько у вас в доме людей крутилось, когда Женька был, друзей ваших? Часто они зовут тебя к себе? Только не говори, ради бога, что тебе и не надо. Я ведь не об этом! С днем рождения поздравляют? А сколько их тусовалось в «Английском клубе» каждый год десятого сентября? Я понимаю, тебе никого не хочется видеть, ты вон и телефон отключила. А если б не отключила, уверяю тебя, позвонил бы один Марик. Ну, может, еще Лешка Добродеев. И все! Ни одной собаке ты больше не нужна. Вот тебе и равенство!

– Так это ты о равенстве? – засмеялась Юлия.

– Это я о бабской доле. С кем угодно, лишь бы не одной. А если повезет и встретится тот самый, единственный, и сердце екнет, и в ногах слабость, тогда надо, как пантера, прыгнуть…

Ирка ставит бокал с вином на пол, распрямляется как пружина и подпрыгивает на мягком диване. Визжит, переворачивается на живот, хватает подушку и швыряет в Юлию. Юлия, хохоча, уворачивается.

– Ирка! – кричит она неожиданно. – Я вышла замуж!

Ирка в изумлении смотрит на Юлию, прижимая к груди круглую кожаную подушку цвета сливочной помадки, которую собиралась швырнуть вслед первой.

– Мы с Алексом поженились, – говорит Юлия, сияя глазами. – Вчера. И завтра улетаем в Мексику!

Глава 14
Ночные приключения, а также раздумья на тему «кому выгодно»

– …Какая, к черту, идейка? – простонал Зажорик, с трудом удерживаясь на ногах. – Который час? – он поднес к глазам руку с часами. – Три? Утра? Ты, Монах, совсем охренел от своих грибов!

– Руль можешь держать? – спросил Монах, когда они уселись в «Бьюик». – А то давай я! – он снова залился радостным смехом; движения его были слегка некоординированны. Он даже шутливо ткнул пальцем Зажорику под ребра.

– Не дам! – ответил Зажорик, уворачиваясь. – Куда?

– В «Торг»! Дорогу знаешь?

– В «Торг»? – изумился Зажорик. – Там же закрыто!

– Ага, закрыто. А мы откроем! Вперед, Жорик!

– Зачем?

– Хочу кое-что проверить. Одну свою идейку. Подождешь за углом, мотор не глуши, а то… мало ли!

– Ствол есть? – попытался сострить Жорик, нервно хихикнув.

– Ствол? – Монах повертел под носом Зажорика громадным кулаком. – Нам ствол без надобности. Мы, чуть что не так, – сразу в торец!

– В торец… – пробурчал Зажорик. – Ты хоть раз в жизни дрался, шишкобой? И что ты там забыл, интересно?

– Говорю же! Хочу проверить одну мыслишку!

– Какую еще мыслишку?

– Известно ли тебе, мой друг Жорик, что практически всякому химическому препарату соответствует растительный препарат? – Монах помотал пальцем перед носом Зажорика.

– Чего? – не понял Зажорик. – Какому препарату?

– Лекарству. Чтоб хворь лечить. Можно гробить пациента химией, а можно лечить травой. Только надо иметь терпение и знать дозу. Доза – самое главное! Ну и траву, конечно, надо знать. А с другой стороны, любое лекарство – яд, поэтому самое лучшее – обойтись компрессом, принять на грудь и надеяться – может, само рассосется.

– Чего?! Что ты мелешь? Какой, к черту, компресс? – Зажорик даже притормозил от обуревавших его чувств. – Ты чего, Монах?

– Образно выражаясь, Жорик. Аллегорический компресс. Но сейчас не об этом. Известно ли тебе, что в природе полно растительных препаратов, алкалоидов, имеющих прямой кардиотоксический эффект?! И если напоить клиента нужным зельем в известной пропорции… грибом, корнями, ягодами, – то с концами? Причем, что характерно, практически никаких следов в организме не остается. И что… эээ… опять-таки характерно, произрастают они вокруг нас в большом количестве! Прямо под ногами! Понял?

– Не понял! Это ты о чем?

– О том, что сердечный приступ можно вызвать… если очень захотеть.

– А при чем тут «Торг»?

– Проверить надо одну мыслишку, я же сказал! Ты… это, не виляй по дороге, держись середины! Главное – спокуха! В нашем деле главное не суетиться, Жорик. Сохранять спокойствие.

– Тайны мадридского двора, – буркнул Зажорик, выворачивая руль. – Сам держись!

Он запарковал машину наискосок от «Торга», за газетным киоском, и Монах, кряхтя, полез наружу, бросив:

– Сверим часы! Смотаешь удочки через двадцать пять минут.

– А ты? – вытаращил глаза Зажорик. – Без тебя? Я тебя не брошу!

– Даже не думай! По сговору огребем по полной. Я отобьюсь, Жорик, не переживай!

…Зажорик наблюдал, как Монах подошел к двери бывшего партийного учреждения и позвонил. Он был как на освещенной сцене, и Зажорик перекрестил его спину. Уселся поудобнее и приготовился ждать. Дверь открылась, появился охранник – здоровенный амбал. Они перекинулись парой слов, и амбал махнул рукой – проходи, мол. Монах переступил порог.

Зажорик не заметил, как задремал, и снилось ему, что он дальнобойщик, и едет по бесконечной пустыне, и вокруг только песок и кактусы. Гремит хард-рок, дело идет к вечеру, багровеет закат, а до ближайшего городка около двухсот миль. Ха, городок! Занюханная гостиница с баром, бензоколонка и десяток деревянных хибар! Пивко, правда, холодное, и «френч фрайз», по-нашему – картошка фри. И душ, и свежие простыни, и можно протянуть… то есть вытянуть ноги. И такое светлое предвкушение радости охватило Зажорика во сне, что он даже заулыбался и запрыгал в такт музыке. Но радость его продолжалась недолго – вдруг затарабанило в двигателе, не то в коробке передач, не то камешками по днищу, и Зажорик облился холодным потом. Он вырубил музыку и прислушался – вроде не стучит! Показалось! Но тут же снова раздался стук! Зажорик свернул на обочину, заглушил двигатель. Потом включил снова. Прислушался и явственно услышал: «Жорик… открой… твою…!» Голос и лексика были ему знакомы.

Монах плюхнулся на сиденье и приказал:

– Ходу! Ты чего, прикемарил на посту? Я чуть окно не вынес!

Взвизгнули тормоза на вираже, и Зажорик бросил:

– Пристегнись! А то штрафанут! А чего ты ему впарил? – спросил он, имея в виду охранника.

Монах рассмеялся.

– Что забыл мобильник в «Торге».

– И он повелся?! – поразился Зажорик.

– Ты же видел! Люди, как правило, мне верят. У меня внешность, внушающая доверие.

– Ага! – фыркнул Зажорик. – И что? Нашел что-нибудь?

– Вот! – Монах показал Зажорику блестящую упаковку какого-то лекарства.

– Что это?

– «Блопресс», от давления, произведено в Австрии. Видишь, наполовину использовано.

– И что? – Зажорик скосил глаза на упаковку. – Откуда?

– Там, в ящике стола, до сих пор лежат вещи Евгения, всякие мелочи вроде именного блокнота, ручек, брелоков без ключей, портмоне, таблеток, а на крышке написано: «Е.А. Литвин», аккуратненько так, не иначе – Марат изобразил. Все, что осталось, когда его увезли… Верный соратник! Сложил в коробку, закрыл и надписал. И с глаз долой, в нижний ящик правой тумбы. Когда мы с ним беседовали, я обратил внимание, что он бросает взгляды в ту сторону, и сразу сообразил…

– А почему он не отдал их Юле? – перебил его Зажорик.

– Должно быть, не захотел травмировать лишний раз. Он говорит о ней как о святой. Но это так, реплика в сторону. Сейчас не об этом.

– А о чем?

– О том, что таблетки были у Евгения под рукой! Он прекрасно знал о своих проблемах и держал лекарство на виду. Видишь, осталась половина. Значит, он его принимал, и оно ему помогало. Когда ему стало плохо, он принял лекарство, но оно не сработало. Это то, что лежит на поверхности, Жорик.

– Почему не сработало?

– Потому что причина, вызвавшая приступ, была достаточно сильной, и «Блопресс» не подействовал. Во всяком случае та доза, которую рекомендовал доктор. А принять вторую таблетку он уже не успел.

– Ничего не понимаю! – в сердцах воскликнул Зажорик. – Какая еще причина? И откуда ты знаешь, что рекомендовал доктор?

– Какая причина? Я думаю, он принял что-то, и в результате…

– Что значит – принял? Лекарство?

– Нет, я думаю, это было не лекарство. Он принял… что-то, возможно, какой-то растительный яд, даже не подозревая об этом. Допустим, ему предложили чай с отравой… Гипотетически!

– Монах, ты совсем двинулся! Кто предложил? Марат?

– Не обязательно. Я не знаю кто. Я даже не знаю, был ли это чай! Может, кофе. Это неважно. Хотя отравители больше любят чай или коньяк, как пишут в детективных романах.

– А что важно? – спросил обалдевший Зажорик.

– А важно – «кому выгодно». Мы с тобой это уже обсуждали. Делает тот, кому выгодно, как говорили древние. Супруге, Марату, конкурентам. Возможно, были еще желающие!

– Ты, Монах, со своими грибами совсем двинулся! Если бы его отравили, то при вскрытии это обнаружилось бы! Там же делают всякие анализы… И может, он вообще таблетки не принимал! Не успел – стало плохо, потерял сознание. И нечего тут играть в детектива! Из романа… Надо же!

– Ты меня не слушаешь, Жорик! Есть алкалоиды, которые не оставляют следов, мы это уже обсуждали. Хотя… – он задумался на миг. – Может, и не успел. Не знаю, может, ты прав. Но гипотетически… ты же понимаешь, что я тоже могу быть прав? Гипотетически? В принципе?

– Ну… можешь, – не мог не признать Зажорик. – В принципе, все могут. А доказательства?

– Доказательств нет, разве что умозрительные. Ладно, Жорик! На том и закончим… пока. А что тебе снилось? – переключился Монах.

– Не помню, фигня какая-то… пустыня, кактусы… – напрягся Зажорик. – Вроде я снова в Штатах. Не помню. И стук в двигателе…

– Это я стучал! Думаю, сейчас Эдик опомнится, надо делать ноги!

– Эдик?

– Охранник!

– Ты его… что? – испугался Зажорик. – Вырубил?

– Мы же не на Диком Западе, Жорик. Он задремал, и я не хотел его тревожить, пусть отдохнет. У него работа трудная.

– Шаманишь?

– Шаманю, – согласился Монах. – Но исключительно для пользы дела.

– Но там же камеры, ты все равно засветился!

– Да кто это кино будет смотреть? Никаких ЧП, ничего не вынесли, никого не убили, все на месте…

Глава 15
Камень брошен

С треском лопнул кувшин:

Ночью вода в нем замерзла.

Я пробудился вдруг.

Мацуо Басё (1644—1694)

Конверт был самый обычный, тускло-голубой, на бледной марке – лунные кратеры, какая-то космическая техника. Адрес написан печатными буквами. Для Ю.П. Литвиной. Обратного адреса нет, отчего письмо кажется голым. Юлия повертела конверт в руках, надорвала сбоку, вытащила сложенный вчетверо листок, развернула.

« За деньги, оставленные покойником, можно купить много полезных вещей, в том числе и молодого любовника. Стареющие бабы падки на молодую плоть. А проституток мужского пола ничуть не меньше, чем женского.

Всех благ,

Благожелатель».

Черные печатные буквы, такие же, как на конверте. Юлия опустилась в кресло прямо в прихожей, глубоко вздохнула, стремясь унять бешено колотящееся сердце.

Еще раз пробежала глазами по строчкам. Выделила одну – о «стареющих бабах» – и зацепилась за нее взглядом. Стареющие бабы… Юлии казалось, будто ее ударили по лицу. Задели походя. Несильно смазали рукой, но скулы загорелись. Тот, кто ударил, остановился, обернулся и теперь смотрит на нее с жадным и злобным любопытством.

Она сидела, бессмысленно глядя на лиловые цветы на обоях. Что делать? Куда бежать? Кому жаловаться? Некуда. Некому. Она ни за что не покажет эту подметную грамоту Алексу. Все равно он ничем не поможет. Она скомкала листок в кулаке. Поднялась с кресла и пошла в кухню. Зажгла газ, сунула листок в синевато-оранжевое легкое пламя и держала там, пока от него не остался лишь пепел. Она чувствовала себя вывалянной в грязи и больной от той ненависти, которой дышало письмо. «Словом можно убить, – подумала она. – Меня убили».

Зазвонил телефон. Юлия вздрогнула и подумала: а вдруг это тот, который написал письмо? Это вполне могла быть и «та», и, подумав «тот», она вовсе не имела в виду пол благожелателя, а только подлое безликое существо, старательной рукой изобразившее печатные буквы. Телефон звонил и звонил, а Юлия не решалась взять трубку. Ей было страшно. Наконец она заставила себя подойти к телефону.

– Юлька!

С облегчением она услышала Иркин голос.

– Ты дома?

– Ирочка, как хорошо, что ты позвонила! Мы вернулись вчера вечером, почти ночью. Хочешь – приходи!

– Хочу! Ты мне только скажи, у вас все нормально?

– Все хорошо!

– А то голос у тебя какой-то нехороший!

– Просто не выспалась.

– А где Алекс?

– На работе.

– Правильно, мужик должен работать. Сейчас приеду. Знаешь, мне тебя очень не хватало, – вдруг призналась Ирка. – Такая тоска смертная, не передать! И погода мерзкая. Хляби разверзлись и никак не сверзнутся обратно!

– У тебя все в порядке? – Ирка пытливо вглядывалась в лицо Юлии.

– Конечно, – ответила Юлия как можно беззаботнее. – Все в порядке!

Она еще не решила, сказать Ирке об анонимке или нет. Ей казалось, что если никто ничего не знает, то ее как бы и не существует. Сгорела, как и не было! Слушать Иркины охи и ахи ей тоже не хотелось. Хотя, с другой стороны, в проницательности Ирке не откажешь. Она этого подонка мигом вычислит. Так в чем же дело? Стыдно. Стыдно, потому что… справедливо. Если отбросить злобу и ненависть, то анонимщик прав. В принципе прав. Ведь не станешь рассказывать каждому встречному-поперечному, что у них с Алексом все по-другому…

Странное оцепенение овладело Юлией.

– Все хорошо, – повторила она и заторопилась: – Знаешь, я рада, что мы поехали не в Испанию или в Грецию, куда все ездят, а в Мексику. Мексика – удивительный мир, ни на что не похожий. Дорога, правда, утомительна, но раз в жизни можно выдержать. А краски! Карибское море ярко-бирюзовое, знаменитые кварцевые пески – ослепительно-белые. Они отражают солнечный свет и не нагреваются. В полдень, когда все раскалено, они холодные, представляешь? Идешь и чувствуешь холод…

Юлия говорила и говорила, боясь остановиться, прячась за свои слова, как за дымовую завесу, боясь Иркиного пристального взгляда и, самое главное, ее внезапного вопроса: «Юлька, в чем дело?» Но Ирка смотрела рассеянно и, видимо, думала о чем-то своем.

– Ты ни о чем не жалеешь? – Иркин вопрос прозвучал почти грубо и, как всегда, попал в точку. Кварцевые пески ее не заинтересовали.

– Нет! – коротко ответила перебитая на полуслове Юлия и замолчала. Рассказывать о Мексике ей больше не хотелось.

– Ну и прекрасно! У меня голова трещит от этого чертова дождя! Понаделали дыр в озоне, скоро всех в космос унесет. Давай, может, по кофеечку?

– Хочешь котлету? Лиза Игнатьевна готовит как на роту солдат. Как же, мужчина в доме! – Юлия попыталась улыбнуться.

– Котлету не хочу, хочу кофе, покрепче и без молока.

Когда они уже сидели за столом – как-то так получилось, что они, не сговариваясь, уселись по обеим сторонам «индийской гробницы», как называл массивное восьмиугольное сооружение ясеневого дерева о двух тумбах-ногах Женька, друг против друга, вместо того чтобы, как обычно, уютно расположиться на тахте. Юлия отметила некую перемену, отчуждение, что ли, в Ирке. Как будто кто-то невидимый и враждебный на мягких лапах пробежал между ними. Лицо Ирки было безрадостным, и была она на удивление молчалива. Юлия почувствовала растущее беспокойство.

– Марик тебе не звонил? – спросила вдруг Ирка.

– Он приходил. Утром, – ответила Юлия, которая успела забыть о Марике.

– Когда?

– Еще девяти не было.

– Зачем?

Юлии пришло в голову, что она не знает, зачем приходил Марик.

– Просто пришел. Проведать, – сказала она неуверенно. – Мы позавтракали вместе…

– Алекс тоже был?

– Нет, Алекс уже ушел. Ирка, ты что, с ума сошла? – Юлии вдруг показалось, что Ирка ревнует ее к мужу, и она едва не рассмеялась. – Он забежал всего на полчаса!

– Пока нет, – серьезно ответила Ирка. – Но крышу перекосило.

Они смотрели друг на друга: Юлия – озадаченно, Ирка – сосредоточенно, словно раздумывая, стоит ли сказать или промолчать. Наконец решилась.

– Юля, я даже не знаю, как сказать… ты должна узнать… чем раньше, тем лучше.

– Что?

Тоскливое предчувствие, даже страх, охватило Юлию. Она испуганно смотрела на Ирку, и где-то глубоко билась мысль: «Неужели… Неужели знает? Откуда?»

– Марик… Ты сама знаешь, что такое наш Марик, – начала Ирка, не глядя на Юлию. – Из него бизнесмен, как из… говна пуля.

Юлия недоуменно смотрела на приятельницу. При чем здесь Марик?

– Весь бизнес держался на Женьке, а потом… все это время, на его старых связях. Марик – дурак и ничтожество, он только щеки умеет надувать, – Ирка сжала кулаки. – Он провалил две сделки, и фирма заплатила неустойки. Хорошо, хоть до суда не дошло!

– Он мне ничего не сказал.

– Еще бы! Не посмел. Марик не боец. Он боится, что ты его вытуришь. Куда он тогда денется?

Она замолчала. Молчала и Юлия, чувствуя облегчение. Ее испуг уже казался ей нелепым. Ирка ничего не знает! Не может знать. «Люди знают о нас только то, что мы сами им говорим, – повторял Женька. – Не более!»

– Марик – игрок команды, а не лидер! – продолжала Ирка. – Вечный второй номер. Если не третий. Самое паршивое в нем то, что он страшно самоуверен. Он думает, что он не хуже Женьки или Ситникова. Связался с Речицким и сел в лужу. И жаловаться некому, договоренность была устная. А сейчас закатывает истерики, чуть не стреляться собрался, волосы на себе рвет: «Я привык иметь дело с порядочными людьми! Кто ж знал, что Речицкий подонок?» Все знали. И он тоже знал, но уж очень жирный кусок обламывался. Он отпустил главбуха, пожадничал накинуть пару сотен в месяц, тот и ушел к конкурентам. Ушел Кирюха, ушла Раиска, а такую бронебабу еще поискать. Бегут, как крысы. А этот придурок гордо заявляет: я никого не держу! Представляешь, он никого не держит! Да он им в ножки должен был кланяться! Раиска, кстати, к тебе рвалась, еще полгода назад, глаза открыть. Я ее на днях встретила, она мне все и выложила. Помнишь? А ты сказала, что плохо себя чувствуешь.

– Не помню, – пробормотала Юлия. – Я могу оказаться на улице?

Как ни странно, подобная перспектива ее не особенно испугала.

Ирка пожала плечами:

– Не знаю. Поговори с ним. Он теперь что угодно может выкинуть со страху. Ненавижу слабых мужиков!

– Что же делать?

– Я бы для начала вернула главбуха, – сказала Ирка неуверенно. – Нужна сильная рука, хозяин нужен. Ты теперь не одна, обсуди с Алексом…

– Алекс не станет вмешиваться.

– Почему?

– Потому!

– Ах, какие мы благородные! – Ирка раздула ноздри, голос почти сорвался на визг. – Нам чужого не надо! Дурак он, твой Алекс!

Юлия вдруг испытала странное чувство. Ее показалось, что стол стремительно удаляется от нее, а она сама летит куда-то вниз. Иркино лицо, красное и злое, стало маленьким и далеким. Юлия вцепилась пальцами в край стола. Из чашки с недопитым кофе показалась струйка дыма. Блюдце изогнулось и вытянулось. Чьи-то пальцы, холодные и жесткие, прикоснулись к затылку, укололи тонкими острыми лезвиями когтей и проникли внутрь, вызвав острую боль. Ей стало трудно дышать, горло словно одеревенело.

– Юлька? – Ирка привстала с кресла. – Юлька, что с тобой?

…Женька сидел на широких выщербленных мраморных ступеньках. Сквозь трещины в мраморе лезли белесые пики сорной травы. Неясный дрожащий свет был разлит в природе – не то раннее утро, не то ранние сумерки, не то лето, не то осень… Межвременье, межсезонье. Ни ветерка. За Женькой нависал старинный грязно-белый дом с темными провалами высоких арочных окон, стекла его тускло отражали темные деревья и неяркое низкое небо. Высокая дверь с позеленевшим медным молотком на таком же позеленевшем медном щите посередине была чуть приотворена. Густая чернота угадывалась внутри дома. За пределами крыльца сумрак был гуще, словно центр сцены освещался искусственно. Сбоку на крыльце стоял, покосившись, медный самовар с глубокими вмятинами; рядом, на земле – старинная беззубая пишущая машинка с расколотым фарфором клавиш, через которые проросла все та же белесая трава; чуть поодаль валялась металлическая телефонная трубка с забитыми пылью отверстиями микрофона. Грязная, бесформенная бальная туфелька, расшитая тусклым полуосыпавшимся бисером, выглядела смутно знакомой. Еще какие-то мелкие предметы едва угадывались в сумраке. Бочка с дождевой черной водой стояла на углу дома. На поверхности ее лопались пузыри, как будто кто-то прятался под водой и дышал там. Негромкий звук лопающихся пузырей был единственным звуком, нарушавшим тишину…