Текст книги "Мужчины любят грешниц"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 12
В театре

Пьеса не просто глупая, она утомительно глупая. Какой-то престарелый рефлексирующий англичанин начала прошлого века рассказал миру о своей любви к молоденькой девочке. Он – отец семейства, вес, седины, благородный профиль, должность – не то министр, не то член парламента. И вдруг такая напасть! Жена – породистая англичанка с зубами, ногами, руками, всего этого в избытке, и пронзительный голос в придачу. Взрослые дети – нахальные бездельники; жених дочери – тоже бездельник, но денежный, которого все обхаживают. В общем, скучная дрянь. Хотя допускаю – я отвык от условного мира театра. Единственное светлое пятно – малолетняя «лолита», племянница старшего дворецкого. Невинное дитя, соблазняющее старого придурка. Зовут ее Кэти. И мысль произведения – эти малолетние невинные девочки на самом деле демоны разврата. Она его соблазняет, действие балансирует на острие приличного и неприличного, этакое скрытое педофильское порно. Как я потом узнал, пьеса была запрещена чуть не полвека – свет, как заявила критика, узнал себя будто в зеркале и ужаснулся. Зато сейчас уже никто не ужасается, а просто скучает.

Кэти-Лолита – актриса Ананко. Солнечный зайчик лет тринадцати, прыгающий со скакалкой, усаживающийся старому джентльмену на колени, дергающий его за бакенбарды. Диалоги, допускаю, в прошлом веке казались острыми и забавными. Или в позапрошлом.

Актриса Ананко хороша, но немного чересчур. Чересчур кокетничает, чересчур надувает губы, не забывает нагнуться, от чего старый джентльмен хватается за сердце, закатывает глаза и впадает в ступор. Но хороша. Я испытываю невольную гордость оттого, что она моя женщина. Мы встречаемся глазами, и эта чертовка подмигивает мне!

Четыре акта, один перерыв. Два кресла рядом свободны, и я им завидую. Не креслам, разумеется, а отсутствующим зрителям. Билет мне подарила Рената и приказала быть по случаю премьеры. Я подозреваю, что этот спектакль навсегда останется премьерой.

Публики полно – аншлаг! Вечерние платья, шуршание программок, шепоток, некоторые даже смеются в избранных местах.

Ко второму акту к пустым креслам проталкиваются опоздавшие. К моему изумлению – это Казимир и прекрасная Елена. Казимир вытаращился на меня, Елена мило улыбнулась и кивнула. Ни тени смущения, ни краски на ланитах – с того самого вечера, когда она сделала роковое признание, мы не виделись. Казимир застыл столбом, и на него тут же зашикали. Он упал в кресло, задергал себя за галстук, завертел головой. Он любит театр еще меньше, чем я. Ему бы комиков, да с шуточками из «Комеди-клаба», а не эту тягомотину. Со мной он не поздоровался. Дуется. Я не пустил его на день рождения. Анечка, красная от смущения, стояла на тротуаре у своего дома с букетами, мы топтались рядом, я извинялся, говоря, что вечер у нас занят и мы никак не можем. Я до сих пор не понимаю, почему брат послушался. Может, понял, что я не шучу. Я готов был стоять насмерть и драться, что сейчас мне кажется просто нелепым. А тогда у меня было такое настроение, что я не задумываясь вполне мог ему врезать. Анечка ушла, нерешительно оглядываясь, а этот паршивец нырнул в машину и удрал, оставив меня на улице. Это было так по-детски, что я засмеялся, и меня отпустило. Маленький пакостный Казя! Люди не меняются, подумал я. Они не меняются, они просто стареют…

Минут через пятнадцать Казимир толкнул меня локтем и предложил принять по пивку, пока не набежал народ.

– Идиот! Что я тут забыл? В этом гребаном театре! – произнес он с отвращением, постучав себя по лбу кулаком.

Билеты, как я понимаю, им подарила мама, а ей – актриса Ананко.

Пиво было хорошее. Мы зашли по второму кругу.

– У тебя что, серьезно с ней? – спросил брат, глядя на меня круглыми совиными глазами.

– С кем?

Я с досадой подумал, что матушка прокололась насчет актрисы, но ошибся. Мама – кремень, разведчик, у которого под пыткой не вырвешь признания. Брат говорил об Анечке.

– Ну, с этой… – Он сделал вид, что забыл, как ее зовут. – Малолеткой.

– Анечка! О господи, нет! – Я рассмеялся.

– Откуда ты ее знаешь?

– Случайно познакомились.

– Кто она?

– Воспитательница в детском саду.

– Молодая… – протянул он с тоской.

– У нее есть жених, – зачем-то сказал я. Он не ответил и вытянул губы трубочкой, что служит у него знаком затеваемой каверзы.

– Может, свалим? Обстановка тут… – Он обвел глазами скромный театральный буфет с неразличимыми эскизами под стеклом и громко цыкнул зубом.

– Не могу, я должен досидеть, – ответил я с сожалением.

Он уставился подозрительно.

– Билеты! – догадался. – Маме ты дал? Откуда?

– Не я. Подарила знакомая актриса… – неубедительно соврал я.

– Не свисти! – разоблачил он меня. – Кто? Молодая?

Он имел в виду Кэти-Лолиту. Я кивнул. Брат оживился, заблестели глаза.

– Может, поужинаем потом? А? – Он умоляюще смотрел на меня.

– А Лена?

– Ленка? Ленка тоже…

Он бы с удовольствием сплавил жену домой, но не знал как.

Ужин, можно сказать, удался. Казимир размахнулся на «Английский клуб». Актриса Ананко была приятно удивлена – на людях мы с ней еще не бывали. Лена с ее акварельной красотой поблекла, разговоры за столом никогда не являлись ее коньком. Она из рода молчаливых красавиц. Рената щебетала, Казимир острил, сыпал рискованными анекдотами, как бы случайно касался ладонью руки актрисы, заглядывал в глаза. Эти двое спелись мгновенно. Мы с Леной оказались в одном лагере.

Она нагнулась ко мне:

– Где ты ее откопал?

– Друзья познакомили. – Я не собирался посвящать ее в детали знакомства с Ренатой.

– Вы встречаетесь?

– Да.

– Интересная женщина!

– Интересная, – согласился я. – Как у вас дома? Порядок?

Она кивнула, не глядя на меня.

– Как Костик?

– Вернулся в институт. Ты извини меня за тот вечер…

– Мы еще поговорим об этом.

Лена не ответила.

Рената подмигнула мне. После шампанского она «раздухарилась», как говаривал дед, хотя, казалось, куда уж больше. Поминутно запрокидывала голову и хохотала, Казимир, открыв рот, глаз с нее не сводил, начисто позабыв обо мне и супруге.

Лена вдруг поднялась и сказала:

– Я хочу домой!

Казимир запнулся на середине фразы, раздул ноздри, повел бешеным взглядом на жену. Актриса Ананко посмотрела на меня и (я в который раз подивился ее умению схватывать обстановку!) мягко произнесла:

– Да, да, пора, я тоже устала как… собака! – Она рассмеялась, шуткой сглаживая напряженность, возникшую за столом, и зевнула.

Бедный Казимир! Я невольно посочувствовал брату – ему так не хотелось домой.

Всю дорогу мы молчали. У их дома мы постояли немного, прощаясь. Казимир поцеловал Ренате руку. Я ткнулся носом Лене в щеку, ощутив приторный запах ее духов, и шепнул: «Привет Костику!» Она на секунду приникла ко мне, тут же выпрямилась, с достоинством пожелала нам спокойной ночи и ушла первой. Казимир был не прочь покалякать еще, но Рената, тяжело опиравшаяся на мою руку, снова зевнула. И мы распрощались.

В почтовом ящике белел конверт, и я вздрогнул от неприятного предчувствия.

Рената упорхнула в душ, а я вскрыл конверт. Меня обдало жаром, я впился глазами в неровные, бегущие книзу строчки, с трудом вникая в их смысл. Я знал этот почерк, помнил эти летящие вкривь и вкось строчки, в моем письменном столе до сих пор лежит целая пачка набросков и отдельных фраз, выхваченных Лиской из воздуха, из космоса и в уличной толчее и наспех записанных на первом попавшемся клочке. Это была ее рука!

Я опустился на диван. Листок, косо вырванный из блокнота, дрожал в моей руке, строчки расплывались. Я поднес его к глазам. Написанные шариковой ручкой фразы были слегка размыты и нечетки.

«Тимочка, дорогой мой! Я так много не успела тебе сказать! Но ты и сам все знаешь – я люблю тебя, родной мой, люблю, как никогда и никого… Я никого не виню, я понимаю…

Прости меня.

Будь счастлив, Тим, и до свидания! Твой Красный Лис…»

Не может быть! Этого просто не может быть. Мелькнула мысль, что письмо подделка, но… Красный Лис! Об этом не знал никто! Да и я сам едва помнил. Я назвал ее так, когда она купила себе костюм ядовито-красного цвета… Я помню, как закрыл лицо руками и сказал:

– Твой народ ослеплен, о Красный Лис, и не может прийти в себя от восторга!

Лиска содрала с себя обнову, и больше я ее не видел. Никто не мог об этом знать! Или, вернее, знали только двое – она и я.

Рената появилась на пороге, как Афродита из пены. Я совершенно забыл о ней. Она осторожно потянула листок из моих пальцев, прочитала. Присела рядом. Не знаю, сколько мы просидели так.

Потом она сказала:

– Это… она?

Я кивнул.

Она снова помолчала.

– Но это же… Тема, что происходит? – Она, как всегда, ухватила суть. Что-то происходило, но что именно, я не имел ни малейшего понятия.

Я рассказал ей о компакте, полагаясь на ее здравый смысл. В Ренате, как во всякой женщине, уживались удивительный здравый смысл и готовность поверить в Колдуна. У нее богатое воображение, что начисто отсутствует у меня. На все случаи жизни у Ренаты готовы рецепты: «помню, в одной пьесе», говорит она, протягивая ниточку от театра в жизнь. Все уже было, ничто не ново. Обо всем уже успели написать. Как сказал один писатель – жизнь прекрасна, жизнь печальна, вот и все, что вам нужно знать.

Она попросила показать ей видео. Мы смотрели, и я чувствовал ее теплое плечо.

– Фильм снят давно, – вдруг сказала она. – Кинотеатра еще не было, там был парк, помнишь?

Я пожал плечами – идиотское замечание! Конечно, давно!

– А письмо написано, как будто она… есть. О какой вине идет речь? Что значит «никого не виню»?

Я не понял, что она хочет сказать, и обалдело уставился на нее. Как еще оно могло быть написано? Когда Лиска писала его, она была жива…

– Но где же оно было до сих пор? И потом, если это ее… последнее письмо, то как оно попало к нему? И почему только сейчас? И зачем? Ты уверен, что это писала она?

Она действительно оказалась чутким человеком, Рената, хоть и с вывернутой логикой. Я, кажется, понял, что она хочет сказать – фильм был снят когда угодно, а письмо написано в последнюю минуту…

Она сказала «последнее» о письме, употребила нейтральное слово, пожалела меня. Письмо было прощальным.

Я кивнул – письмо Лискино! Никто не знал про Красного Лиса… Я снова увидел ее бескровное лицо на больничной подушке, снова почувствовал неподвижную холодеющую ладонь в своей руке. Врач вышел, сочувственно потрогав мое плечо. Для него Лиска была уже мертва. А мы остались, и я держал ее за руку…

Я достал из ящика письменного стола пачку Лискиных бумаг. Рената деловито разложила их на журнальном столике. Положила рядом полученное письмо. Это была, несомненно, одна рука, до мельчайших деталей. Даже блокнот оказался Лискин – в тонкую голубую линейку, и страница, наполовину оторванная, была оттуда же.

Почему только сейчас? Семь лет спустя? Зачем? Мы смотрели друг на друга, ходили по кругу, и ответов не было. Диск, письмо… Но разница есть – фильм снят кем-то, письмо написано Лиской. Как оно попало к нему? Если прощальное… «Он» – абстрактная фигура без лица и глаз. И что дальше?

Рената внимательно посмотрела на меня.

– Ты же понимаешь, что письмо и фильм из одного источника? Кви продест. Кому выгодно?

Откуда я знаю кому? Никому…

Глава 13
Химеры памяти

Я помню Лискин материал о гениях, который ее бульварный листок отказался публиковать – для всеядной газетенки это оказалось слишком. Лиска доказывала, что все гении – пришельцы! Откуда, она пока не определила – не то из космоса, не то из параллельного мира, но одно ей ясно: они не отсюда.

Все знаменитые люди, определившие ход истории, гении. Они жили в своем собственном мире, не замечая реальности, вне времени. Как этот знаменитый математик из фильма «Игры разума». Их не понимали и боялись, чувствуя их чужеродность. Считали сумасшедшими. Ломброзо, например, был уверен, что все гении – шизофреники. Некоторые считают, что наш мир несется к гибели, так как путь определяют гении, которые над добром и злом, и совершают открытия, которые ведут к гибели всего сущего. Всякие бомбы и лазеры.

И тут возникает вопрос: зачем они здесь? Каким образом они попали к нам из своей параллельной или космической реальности? Добровольно или насильственно? Может, это беглые рабы или изгнанники из развитой цивилизации. Ссыльные. Преступники. Их выбросили из общества, и они нашли себе место у нас. Встроились в человеческий мозг… Кстати, мозг у гениев отличается размером и строением, в генный код, и в результате – гениальность! То есть аномалия.

– Диссиденты, – подсказал я коварно. – Почему обязательно преступники? Не все же гении выдумывают бомбы на погибель человечеству, есть и композиторы, и художники. Их там не понимали, и они прилетели сюда.

– Да! Непонятые таланты! – подхватила она. – Моцарт, например!

– Именно. А здесь их поняли и обласкали. Ими гордились при жизни, а не триста лет спустя, их не побивали камнями, не строили рожи за спиной, не издевались – мы же добрые и мягкие люди, не то что их соотечественники.

Лиска задумалась.

– Ты считаешь, они несчастны с нами?

– Почему же… К счастью, не всех побивали камнями или сжигали. Некоторых даже любили, хотя и крутили пальцами у виска. А то, что они с нами, – им просто деваться некуда. Их талант как цепь, они прикованы к нам, как к столбу. Но опять-таки, к счастью, не сознают этого.

– То есть ты хочешь сказать, они не подозревают, что они гении?

– Возможно, чувствуют, что они другие… не знаю. Они просто живут в своей гениальности, которая как…

– …воздух! – воскликнула Лиска. – Они не могут иначе!

– Я даже знаю одного такого пришельца, – сказал я.

– Знаешь? – поразилась она. – Кто?

Я загадочно молчал.

– Леша Добродеев? – предположила она.

Я расхохотался. Лешка Добродеев – гений?

– С чего ты взяла?

– Ну, он добрый, – сказала она неуверенно. – Всегда поможет. Играет на пианино, поет.

– И наше светило из мира театра Виталик Вербицкий тоже гений – у него свой взгляд на классику, – добавил я. – Кроме того, они дружат. Представляешь, два гения на одном жизненном пространстве? И ты знакома с обоими. Везуха!

Лиска фыркнула.

Виталий Вербицкий, главный режиссер местного молодежного театра, человек явно аномальный, с заскоками, попросту говоря – городской сумасшедший, хотя не исключено, что все это игра на публику и притворство. Билетов, во всяком случае, на его спектакли не достать.

– Правда, ты его не оценила, – ехидно добавил я.

– Виталик – надутый дурак! – фыркнула она. – Я серьезно, а ты со своим Виталиком!

– Моим? Ко мне он лапы не тянул.

Я вздыхаю… Была у нас театральная история! Как много всего уместилось в столь ничтожный отрезок времени…

…Однажды Лиска записалась в драматическую авангард-студию при городском молодежном театре, чем страшно гордилась, а кроме того, собиралась писать статью о ее воспитанниках. Подозреваю, ей хотелось попробовать себя в роли великой актрисы.

Я помню ее восторг, когда ей сразу же предложили роль Элизы Дулиттл из «Пигмалиона». Она немедленно начала репетировать, предварительно натянув на себя линялые джинсы, мою старую рубашку и синюю бейсбольную шапочку. Я имел представление об этой пьесе – видел когда-то в ранней юности в нашем драматическом театре – и спросил, почему Элиза так странно одета, ведь действие происходит, если мне не изменяет память, в девятнадцатом веке. Лиска сказала снисходительно, что я в драматургии и режиссуре ничего не понимаю, что их руководитель Виталий Вербицкий – гений и пьесу он переосмыслил и осовременил. Потому что Бернард Шоу безнадежно устарел и ему не хватает динамики. Кроме того, она сообщила мне, что режиссер уже осовременил и даже дописал другую пьесу драматурга, «Орлеанскую деву», в результате чего весь город выпал в осадок.

Необходимо заметить, что в то время гениальный и самобытный мастер Виталий Вербицкий не шел у нее с языка, и на мир в течение нескольких недель она смотрела его глазами.

Она громко выкрикивала роль, заворачивая при этом словеса, от которых покраснел бы и биндюжник, о чем я не преминул ей заметить. Оказалось, я ничего не понимаю также и в урбанистической языковой субкультуре той социальной среды, к которой принадлежала уличная цветочница. Что такое «биндюжник», Лиска не знала.

Она так презрительно щурилась и трясла головой, так упирала «руки в боки» и говорила с таким утрированным местечковым акцентом, что я немедленно бросил компьютер и, принеся с собой кофе, уселся в гостиной в качестве зрителя – пропустить подобное зрелище было бы просто обидно.

– Куда прешь, придурок! Тебе что, повылазило? Как шмякну в торец, не зарадуешься! Я, блин, честная девушка! – кричала Лиска страшным голосом, потрясая кулаками. Бейсбольную шапочку она надела козырьком назад для выразительности.

Я не поверил своим ушам и взял у нее из рук листки с ролью. Все верно. Там были такие интересные субкультурные находки, как «слететь с нарезки», «брызгать соплями», «готично», «бляха-муха» и «фигасе». Последнее оказалось особенно в масть.

Меня впечатлило выражение: «Западло дать пару уроков клевой герле?» – и я поинтересовался, есть ли в театре какой-нибудь цензор. На что Лиска обвинила меня в узколобости, зажиме свободы слова и свободного выражения творческой личности. И добавила, что Леша Добродеев, который дружит с мэтром Вербицким, уже делает материал о премьере. Кое-что о культовом режиссере я слышал раньше, хотя в его театре никогда не бывал. Вербицкий, несомненно, являлся украшением городской богемы, хотя его поклонники никак не могли прийти к единому мнению: притворяется этот гений и блажит или действительно он психопат с манией величия. Был это двухметровый самец с длинными белыми волосами, заплетенными в косичку, густым басом и эпатажным поведением. Ему ничего не стоило идти по улице и громко петь, причем в костюме римского патриция – тоге, лавровом венке и сандалиях, спать на траве в парке, переть на красный свет, величественно помахивая рукой матерящимся шоферам. О его романах, женитьбах и разводах ходили легенды, говорили даже, что он бисексуал. Что в этом правда, что нет – можно только догадываться. Я же считаю, что реноме неформала он поддерживает сознательно: он так заигрался в своем театре, что ему теперь без разницы, где лицедействовать, а истеричное внимание толпы для него то же, что маковая соломка для наркомана.

Лиска играла с упоением, я изо всех сил старался сохранить серьезный вид и не рассмеяться. Я приносил чашку с кофе, ставил на журнальный столик, отпивал неторопливо и получал «охренительное» удовольствие. Я вдруг поймал себя на мысли, что с упоением валяю дурака вместо того, чтобы заниматься делом. Мысль эта меня позабавила, и я подумал, что с тех пор, как Лиска переселилась ко мне, я поглупел, стал легкомысленным, терпимым к молодежному сленгу и почти перестал быть занудой-банкиром. Я даже стал читать желтоватый «Вечерний курьер», где она печатала свои опусы. А однажды мы отправились за реку в сторону Магистерского озера искать круги на траве и остатки космического горючего – какой-то приколист позвонил накануне на «горячую линию» «Курьера» и побожился, что видел там ночью странные вспышки света. Кругов мы не нашли, зато выкупались в озере, а потом лежали на песчаном пляжике, и я уснул и обгорел. Я лежал, Лиска сидела рядом и щекотала травинкой мое лицо, а я, не открывая глаз, отмахивался обеими руками.

Эта картинка снилась мне несколько раз… уже потом. Я лежу на песке, а она с травинкой, закусив губу, чтобы не рассмеяться, не дыша, склоняется надо мной, длинные волосы закрывают лицо… Мне кажется, я понял тогда, что счастье – это маленькие осколки, кусочки и фрагменты большой картины, и очень важно не пропустить их сквозь пальцы, каждый самоценен, каждый своевременен, у каждого есть место в ячейке памяти…

Мы вернулись туда еще раз зимой – озеро было покрыто льдом и занесено снегом, мы прошли к нему через луг по накатанной лыжне. Был яркий солнечный день, сухая рыжая осока по периметру озера шелестела на ветру. Около четырех стало вечереть, и небо на западе вспыхнуло красно-багровым – к ветру и морозу.

Мы пережили вместе зиму, весну, лето и осень, а потом еще одну зиму, весну и лето… почти до конца, до двадцать седьмого августа, недотянув до черточки в два года трех месяцев. Двадцать один месяц, шестьсот шестьдесят пять дней. Мне казалось, я помню каждый…

Лиска репетировала самозабвенно. Потом она стала задерживаться на репетициях в студии и приходила все позже, причем в плохом настроении. Я ни о чем не спрашивал – не хотел сыпать соль на раны, полагая, что это связано с трудностями сценического перевоплощения. Актриса из нее была никакая, с моей точки зрения, и я понимал, что рано или поздно ей об этом скажут. И тогда Лиске, самолюбивой и гордой, придется уйти.

Это произошло раньше, чем я предполагал и по совершенно иному поводу. Однажды Лиска вернулась домой странно молчаливая, даже мрачная. Ужинала без удовольствия, хотя аппетит был отменный как всегда, тем более я нажарил ее любимой картошки. Я спросил, как прошла репетиция и когда же, наконец, премьера. Она ответила нарочито беззаботно, что ушла из студии – надоело! Я настаивал на более достоверной версии, и она заявила, что не сработалась с руководителем – несравненным еще вчера Виталием Вербицким. Я копнул дальше и спросил, что значит не сработалась? Лиска пожимала плечами, отвечала уклончиво, а потом призналась, что ударила мэтра театральным реквизитом – красным зонтиком.

– Ты плохо знала роль? – хмыкнул я. – И он попенял тебе? Глаза у него хоть целы остались?

– Это не из-за роли, – ответила она. – Этот гад распустил руки!

– Он пытался тебя соблазнить? – уточнил я, удивившись – мне показалось странным, что избалованный бабник Вербицкий «клюнул» на тощую малолетку с детскими хвостиками над ушами. Я не верил, что он сумел разглядеть в ней то, что разглядел я. Я был совершенно уверен, что материалы ее он не читал вовсе.

– Соблазнить? – фыркнула она. – Еще чего! Я бы тогда его убила! А у тебя грязное воображение.

– Ты же сама сказала, что он распустил руки!

– Ну да, распустил, но это не значит, что он пытался меня соблазнить, понял?

– А что же это значит, по-твоему?

– Это значит, что я не умею варить кофе.

– Что? – удивился я. – При чем тут кофе?

– При том. Мы все варим ему кофе, по очереди – там у них есть кофеварка, – пока он понтярит под великого магистра. Ну, я и сварила, а он сказал: «Дерьмо несусветное» – и вылил на пол. Тогда я его зонтиком по кумполу! И ногой по колену. И он меня выпер…

– И что же теперь? Как же твоя роль Элизы?

Она дернула плечами и сказала:

– Дурацкая роль! Понимаешь, Шоу – это все-таки Шоу, а тут какой-то провинциальный клоун начинает его переосмысливать и осовременивать. Я так ему и сказала.

– Понимаю, что ж тут непонятного! – Я рассмеялся, представив себе, как она бьет Вербицкого зонтиком и ногой и при этом называет клоуном. – Ты скандалистка, оказывается, – сказал я. – Не знал, не знал…

– Ага! Ты даже не догадываешься, какая я страшная скандалистка. Так что осторожнее, понял? А то получишь!

– С сегодняшнего дня никаких зонтиков у меня в доме! Понятно?

– А ты тут не командуй! А то моду взяли – то кофе не такой, то зонтики!

– А ты напиши статью про Вербицкого, – коварно предложил я. – Отомсти. И назови ее… – Я задумался. – «Клевый мыльный пузырь»! Или… «С большим театральным приветом». Или – «Фигасе на подмостках». Как тебе?

– Да я сама уже думала, – призналась она.

Она действительно написала статью. Статья получилась какая-то дилетантская, неумело ядовитая, тяжеловесная. Лиске удавались восторженные материалы, радостные, про людей, которые ей нравились – я так и сказал ей. Или нелепые – о гениях-пришельцах. Она надулась, потом рассмеялась и заявила:

– Черт с ним! Пусть живет.

Так статья и осталась лежать где-то в глубинах ее письменного стола… Возвращаясь к вопросу о гениях-пришельцах…

– Если не Леша Добродеев, кто тогда? – спросила Лиска.

– Не скажу! – поддразнил я ее.

– Скажи! Серьезно! Я его знаю?

– Это она. Знаешь! Хотя не уверен.

Она испытующе смотрела на меня во все глаза, даже рот приоткрыла, а я с трудом сдерживал смех. Мне хотелось взъерошить ей волосы, затормошить, зацеловать, услышать притворно возмущенный визг…

– Сам ты гений! – наконец буркнула она разочарованно.

– Я знаю, – отвечал я, притягивая ее к себе. – Я гений из параллельного мира, а ты гений из космоса – из туманности Андромеды. И тут возникает потрясающе интересный вопрос: могут ли ужиться на одной территории два гения из разных реальностей? Найдут ли общий язык? Не уничтожат ли друг друга? То есть аннигилируют. И как долго продержатся вместе? Одним словом, быть или не быть!

Нам не суждено было узнать, как долго. До самого конца, обидно скорого…

Уже потом, намного позже, я подумал, что это был один из самых прекрасных моментов нашей короткой истории…