332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Инна Бачинская » Два путника в ночи » Текст книги (страница 11)
Два путника в ночи
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:44

Текст книги "Два путника в ночи"


Автор книги: Инна Бачинская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 17
Фаворит. Тайная вечеря

Четверо мужчин сидели за столом в гостиной городского дома Прохорова-Финансиста, ужинали и обсуждали положение дел на избирательном фронте. Кроме хозяина, присутствовали уже знакомые читателю Иван Федорович Трубников – кандидат в мэры и его команда – доверенное лицо Василий Николаевич Коломиец и имиджмейкер Алеша Добродеев. Прохоров пребывал в непривычно-расслабленном состоянии, улыбался растроганно, кормил кусочками печенья небольшую собачку, сидевшую у него на коленях. Рыжевато-пепельная собачка аккуратно брала печенье у него из рук – виден был красный и острый ее язычок, поглядывая на гостей выпученными круглыми глазами, в которых отражались блики света. Четырехугольная, сложно устроенная драконья мордочка, в которой не было ничего свирепого, вьющиеся тонкие детские волосики, заколотые голубым бантиком на макушке, и круглые лакированные коричневые глаза, – таков был Бенджи, уродливый и трогательный красавец, хрупкий, субтильный Бенджи, тибетская храмовая собака ши-цу или японская хризантема – выбирайте, что больше нравится, – привезенная Прохорову в подарок из лхасского заповедника.

Добродеев порывался рассказать историю о собаке, которая была у него в детстве – курцхааре по имени Винер, умнице и охотнике, нападавшем на соседских кур. Он уже дважды доходил в своем рассказе до того места, где соседка с криком приносила очередную пернатую жертву, бросала ее под ноги отцу и требовала денег. И оба раза Прохоров перебивал его, приглашая полюбоваться тем, как Бенджи зевнул, широко открыв крошечную пасть, или тем, как он поднял левое ухо, прислушиваясь к звукам из коридора. На лице его было написано глуповато-восторженное выражение, безмерно удивлявшее Фаворита, который не находил ничего интересного в ничтожной собачонке. Ну, была бы овчарка или любой другой приличный пес, но не эта бабская игрушка! Бенджи, словно почувствовав его неодобрение, перестал жевать и уставился на Ивана Федоровича выпуклыми блестящими глазищами.

– Кстати, – сказал вдруг Прохоров, обращаясь к Трубникову, – читал материал о тебе в подведомственной газете, автор – некто Денисов А., очень неплохо. Твоя работа? – он перевел взгляд на Добродеева. Тот с готовностью кивнул. – Все-таки правильная была идея купить эту газетенку, – продолжал хозяин, – рупор общественности, так сказать. После выборов – посмотрим. А вообще после выборов мы с тобой такие дела закрутим – только держись! – Перегнувшись через стол, он потрепал Ивана Федоровича по плечу.

– Сначала победить надо, – сдержанно отозвался тот.

– Победим! С таким имиджмейкером победить – раз плюнуть. Правда, Алексей Генрихович?

– Абсолютно с вами согласен! – Добродеев привстал с места. – Идем в отрыве от конкурентов. Биография – дай бог каждому!

– Не можем не победить, не имеем права. Конкуренты нам не простят! – Прохоров рассмеялся, довольный собственной шуткой. Добродеев тоже засмеялся.

Трубников промолчал. Прохоров ему не нравился. Ну, ничего, даст бог, выиграем, думал он. Тогда посмотрим. Он тайно встречался с оппонентом Прохорова, Мамаем, по просьбе того. Они, правда, ни о чем не договорились. Это была беседа, так сказать, ознакомительная – беседа-разведка. Трубников терялся в догадках, зачем он понадобился Мамаю, думал даже отказаться от встречи, но привычка ничего не упускать и любопытство взяли верх. И правильно сделал. Уже при прощании Мамай, пожимая ему руку, вскользь поинтересовался здоровьем уважаемого Валерия Андреевича. Трубников тогда пожал плечами – здоровье как здоровье, нормальное как будто. И тогда Мамай с ухмылкой – тоже сволочь порядочная, но хоть не строит из себя патриота, – сказал: «Тут у нас слушок прошел, что не очень… нормальное…» – и задержал трубниковскую руку в своей ладони, заглядывая ему в глаза.

– Мы такие дела закрутим, – повторил Прохоров, – мы их всех… – Он сжал кулак. – И Мамая, и Сеню… всех, дай срок!

Трубников почувствовал холодок, пробежавший по спине. Он сидел, уставившись в тарелку. Прохоров всегда раздражал его… не было в нем… как бы это сказать… барства, что ли, самоуверенности, вальяжности, повадок большого начальника, как, скажем, в покойном генерале Медведеве, последнем его начальнике, по легкому движению брови которого хотелось немедленно бросаться на край света исполнять приказ.

Вот оно. Приказ! Прохоров был штатским с головы до ног. Голос негромкий, стати никакой, древними философами интересуется, читал ему избранные места из сочинения какого-то там французишки о революциях, в результате которых к власти приходят еще бульшие негодяи. Чушь несусветная! Приказывать не умеет. Не приказывает, а… словно просит. Демократ! Не дурак, конечно, мужик с мозгами, создал ведь империю, стал полновластным хозяином города и области, характер в наличии, а вот ведь не хватает чего-то… Но, как ни странно, понимая все это и слегка презирая хозяина, испытывал Трубников какую-то непонятную робость в присутствии Прохорова, в чем не желал признаваться даже самому себе, не решался пошутить в его присутствии, рассказать сальный анекдот… Вот, бывало, Медведев… тот уважал мужскую компанию, знал толк в хорошей шутке, долго смеялся, повторяя финальную фразу… Эх, жалко мужика! Был бы жив, все было бы по-другому.

– Что там с убийством Медведевой? – услышал он вопрос Прохорова и вздрогнул.

– Убийца арестован, – поспешил доложить Добродеев. – Даже двое!

– Двое? Кто такие?

– Какой-то тип, которого показывали по телевизору, и женщина, подруга генеральшиного дружка! – Добродеев хихикнул. – Вот до чего любовь доводит!

– Женщина? А кто, не знаешь? – спросил Прохоров.

– Слышал, что торгует в художественном салоне «Вернисаж».

– Это, кажется, Смолянского магазин?

– Да, Володи Смолянского! – подтвердил Добродеев.

– Кадры, однако, у него! А как на нее вышли?

«Прекрасно все знает, – неприязненно подумал Трубников, – у него же везде свои люди. Играет, как кот с мышью!»

– Явилась с повинной! Совесть беднягу замучила, – тон у Добродеева был ернический. – Ну, бабы пошли! Любовника не поделили – и сразу за нож! Пашка Рыдаев защищать будет – такое шоу устроит, в театр идти не надо.

– А что ты думаешь, Иван? – обратился Прохоров к Трубникову.

– О чем? – Против его воли вопрос прозвучал вызывающе.

– Об убийстве.

Трубников пожал плечами и промолчал. Он не собирался обсуждать убийство Медведевой в присутствии Коломийца и Добродеева. Особенно Добродеева, записного сплетника и враля – ишь, ушки навострил, глазки бегают, учуял жареное в вопросе хозяина. Да и помнит ведь, как подходила Медведева к нему за три-четыре дня до смерти… Посмотрел на Прохорова, встретился с его внимательным взглядом, показавшимся ему недобрым.

– Как-то не задумывался над этим, – ответил он холодно.

Раздался деликатный стук в дверь.

– Войдите, – разрешил Прохоров.

Вошел человек средних лет с невыразительным, стертым каким-то лицом – Медяк, правая рука Прохорова.

– Извините, Валерий Андреевич, что беспокою, – он покосился на гостей, – тут у нас ЧП приключилось!

– Какое ЧП?

– Старик-портной Симкин, вы ему еще продукты посылали…

– Ну?

– Дыма звонил, вы приказали держать в курсе генеральшиного дела, доложил, что убили старика.

– Убили? Как это случилось?

– Задушен в своей квартире, соседи обнаружили.

– Что у них есть?

– Ничего пока. Поспрошали у кое-кого насчет алиби, ничего серьезного.

– Эти дела связаны?

– Дыма не знает. Может, и связаны.

– Грабеж?

– Какой грабеж? У него и брать-то нечего! Нищета – на пенсию жил.

– Ладно, иди, – сказал Прохоров. – Спасибо.

Он тяжело поднялся, прижимая Бенджи к груди, лицо его потемнело. Отнес собачку на диван, вернулся к столу.

– Знал я его лет сорок, – сказал он наконец, отвечая на вопросительный взгляд Добродеева. – Прекрасный портной был, к нему просто так и не попасть было… Жалко старика. Он недавно объявился, напомнил о старом знакомстве, так сказать, попросил защиты… на него наехали люди Лопуха, по квартирным делам.

Тишина повисла над столом. Прохоров сидел молча, словно забыл о гостях. Неловкость и напряжение ощущались в воздухе. Первым поднялся Коломиец, извинился, сказал, что ему завтра рано вставать. За ним, с явным сожалением – Добродеев.

– Иван, задержись! – сказал Прохоров.

– А может, это и не баба вовсе генеральшу-то? – спросил он, когда они остались одни. – Тебе об этом ничего не известно?

– Нет, – кратко ответил Трубников.

– Очень складно все получилось, – продолжал Прохоров, глядя в упор на гостя, – была проблема – нет проблемы. А старик при чем?

– Не понял, простите? – сказал Трубников резко.

– Старика удавили так же, как и генеральшу. Он-то кому мешал?

– При чем тут старик? Я собирался поговорить с Медведевой, для меня было полной неожиданностью ее убийство, мне ничего об этом не известно.

– Ладно, на нет и суда нет, – подвел черту Прохоров. – Тут у нас слушок прошел, что у генерала вроде как архив был, где упомянуты большие люди, и якобы архивом этим интересовались многие. Эсбэшники зашевелились, это я точно знаю. И другие… Где теперь архив – одному богу известно. Как бы не получилось, что живая генеральша для нас меньшим злом была. Что тебе известно об архиве?

– Ничего, – угрюмо ответил Трубников. – Первый раз слышу. А может, это Лопух… старика?

– Не думаю, – ответил Прохоров. – Лопух не посмел бы. Ни один бандит к этому дому на пушечный выстрел не подойдет после убийства генеральши. А раз нашелся, кто подошел, то, видно, приспичило. Зачем, не знаешь?

– А может, она и старика тоже, баба эта? – предположил Трубников.

Прохоров не ответил. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза. Трубников постоял с минуту-другую, потом, осторожно ступая, пошел к двери. Когда он уже собирался закрыть ее за собой, Прохоров сказал:

– Скажи, пусть Медяк зайдет!

И все. Не попрощался даже.

– Вызывали? – спросил Медяк, бесшумно появляясь на пороге.

– Вызывал! – Прохоров выпрямился в кресле, лицо его стало жестким. – Ты мне эту суку, которая старика замочила… из-под земли достань! Усек? – Он стукнул кулаком по ручке кресла. – И распорядись насчет похорон. Венок от меня лично.

* * *

– Старик – твоя работа? – без предисловий спросил Трубников у своего подручного, дебильного вида малого по имени Бизон.

– Какой старик? – спросил Бизон, не особенно удивившись.

– Ты мне тут целку из себя не строй! – рявкнул Трубников. – Старика замочили в ту ночь, когда ты шарился в генеральшиной хате!

– Ну, я… эта… не хотел в натуре! Старая падла поджидал меня, когда я шел обратно, дверь приоткрыл, чтоб увидеть. Там же запросто вычислить, откуда идешь. Я уже вниз шел, когда услышал – дверь скрипнула. Ну, рванул назад, он не успел захлопнуть…

– Почему не сказал сразу?

– Не успел.

– Не успел! Урод безмозглый, надо было сразу же доложить!

– Есть, господин генерал! – вытянулся Бизон, нисколько не испугавшись хозяйского окрика. – В другой раз, как что – так сразу! Сей секунд доложимся!

– А шнурок откуда? – Трубников не стал пенять подчиненному за хамство. Не сейчас. – С собой носишь?

– Какой шнурок?

– Чем ты его?

– Чем? – Бизон сжал руки в кулаки. – Это потом, когда он уже… эта… готов был… Взял в прихожей шарф и… Вы ж сами рассказывали, как генеральшу удавили. Да вы не беспокойтесь, господин генерал, меня никто не видел. Ментовка занята генеральшей… Кому эта старая гнида нужна!

Трубникова всегда забавляла манера Бизона называть его господином генералом. Но сейчас он почувствовал нарастающие раздражение и страх.

– Идиот! При чем тут ментовка? – сказал он резко. – Прохоров теперь землю рыть будет. Тебе человека замочить все равно, что муху прихлопнуть. Тебе ж это удовольствие, блин! Не надо было его трогать. Имей в виду, если Прохоров тебя достанет…

– Не достанет! Прохорову самому недолго небо коптить, – буркнул подручный.

– Держи язык за зубами, придурок! Кто знает, что ты был у генеральши?

– Конкретно – никто. Только вы. Не надо было меня посылать! – перешел в наступление Бизон.

– Ладно, все. Кончили базар! – оборвал его Трубников. – Завтра поинтересуйся у дружка, что они нарыли по старику. Пшел вон!

– И вам спокойной ночи, Иван Федорович, и приятных сновидений, – ядовито сказал Бизон вслед вылезшему из машины начальнику.

Трубников не ответил, захлопнул дверцу и, тяжело загребая ногами, пошел к подъезду своего дома.

Патологически жестокий Бизон слыл среди своих за шутника и приколиста. Трубников, наблюдая своего подручного, испытывал смешанное чувство оторопи, удивления и где-то глубоко внутри опасения, сознавая, что, если, не дай бог, пути их пересекутся, то Бизон уничтожит его с такой же легкостью, с какой он уничтожил когда-то не в меру ретивого журналиста местной «Вечорки», затеявшего какие-то там разоблачения, старика-портного, а также, возможно, и других людей, ему, Трубникову, неизвестных.

«Урод, шавка паршивая!» – злобно думал он о Бизоне. Ведь и не вспомнит, в случае чего, что он, Трубников, вытащил его из грязи, отмазал от тюряги, что кормит и поит, что за ним он, как за каменной стеной. Иногда у него было предчувствие, что Бизон еще покажет себя и ухо с ним нужно держать востро.

«Душегуб, – думал Трубников. – Но нужен, никуда не денешься. Нужен! До поры до времени».

* * *

Прохоров лежал на своей широкой кровати. Боль, мучившая его, отпустила после укола, и сейчас он чувствовал приятную расслабленность и невесомость во всем теле. «Славная девочка», – подумал он про медсестру Зою. После последнего приступа, случившегося три недели назад, Зоя переселилась к нему и жила теперь в соседней комнате. Она заходила ночью, проверяя, все ли у него в порядке, и он притворялся, что спит, подавляя в себе желание сказать: «Жив, жив еще!» Постояв с минуту, она, неслышно ступая, уходила к себе, и он смотрел ей вслед.

«Похожа на Таню, – думал он. – Такая же спокойная, немногословная, с мягкими движениями красивых рук и неслышной походкой. Серьезная. Из нее получится хороший врач… надо бы помочь…» Она была мила ему, жаль, что поздно… уже.

– Поздно, – сказал он вслух. И ничего не почувствовал. Только покой и усталость. Вспомнил жену… Двадцать лет уже, как нет Тани, а до сих пор не хватает ее, не отпускает боль. В жизни встречается не так уж много людей, которые преданны и искренне любят. Родители не в счет. Таня любила его. Душу готова была отдать, как говорила его бабка Нила.

– Вот и встретимся, Танюша, недолго осталось…

Бедная, сколько пережила из-за него. Исправно ездила на свидания, возила передачи. И не дождалась, умерла от сердечного приступа за восемь месяцев до его освобождения. Он перебирал волосики Бенджи, лежавшего у него под боком. Тельце у песика было горячее и тяжелое. Ему было смешно, что Бенджи так громко храпит.

«Как пьяный матрос», – подумал он. Конечно, попробуй подыши таким крошечным носом. Японская хризантема, надо же! Вспомнил старика-портного Симкина. Медяк, как бульдог, если возьмет след, то достанет этого подонка. Что же там произошло?

«Что-то с Иваном не то, – подумал, – надо бы присмотреться…»

Мысли текли вяло и тягуче. Вспомнились крысы, бегущие с тонущего корабля. О его болезни, конечно, уже знают. Торопятся списать, великий передел устроить. Прихлебателей полно, а опереться не на кого. Никому нельзя верить. Иван жаден до денег… продаст все и вся.

Временщики кругом, алчные, подлые, ненасытные…

Глава 18
Екатерина. Друзья детства

Товарищ по детским играм, связанный услугами,

имеющий приятный нрав и наклонности,

товарищ по учебе; тот, кто знает слабые

стороны и тайны, или тот, чьи слабые стороны

и тайны известны; сын кормилицы, выросший

вместе, – таковы друзья.

Камасутра, ч. 5, гл. 5. Описание обязанностей друзей и посредников мужчины

Я не торопясь брела по улице. День был теплый, солнечный и безветренный. Прохожие приобрели беззаботный вид, распахнули пальто, сняли перчатки и шли особой «весенней» походкой, так отличной от зимней трусцы. Сладко дышалось. Я думала о старике Симкине, и мне хотелось плакать. Почему его убили? Кому он мешал? Бедный одинокий старик, который и из дома-то почти не выходил! Перед моими глазами стояло лицо старого портного, я словно слышала его тяжелое астматическое дыхание… Удивительное дело, несмотря на возраст, более чем почтенный, и инвалидное кресло, Симкин не казался мне стариком. Он был оптимистом, смотрел орлом, шутил, интересовался политикой. И женщинами. Сделал мне комплимент – сказал, что я похожа на его первую любовь…и что, если бы он был помоложе, то он бы – о-го-го! Забросал меня вопросами об Америке.

– Глаз-алмаз! – сказал он о себе. – Лицо, – сказал он, – могу забыть, а фигуру человеческую – никогда! Глаз-алмаз!

Если убийства Медведевой и старика-портного связаны, то, похоже, убрали свидетеля. Свидетеля чего? Убийства генеральши? Это мог сделать только ее убийца, то есть Якубовская, но она в тюрьме. Что же тогда получается? Получается, убийства генеральши и старика не связаны или… или убийца не Якубовская!

А если он видел не убийцу, а… вора, который, допустим, влез в квартиру генеральши после убийства? Убийства генеральши и старика связаны, но убийц двое! Свидетеля устранил вор. Но… говорят, воры не убивают. Значит, этот был не вор! Этот человек пришел за чем-то, что хранилось в квартире генеральши, а старик увидел его… и тогда его устранили.

Я брела по улице, повторяя про себя:

– Почему?

Старик мог узнать этого человека, так как видел его раньше. Мог? Мог. Но… необязательно. Возможно, он увидел его выходящим из подъезда… и тот просто перестраховался. Так кто же он такой? Бандит? Мафиози? Наемный убийца? Возможно, его попросили зайти в опечатанную квартиру генеральши и взять… что-то. Что? Золото? Камни? Бумаги?

«Надеюсь, Кузнецов тоже додумается до этого, – подумала я. – А мы пока поговорим с друзьями детства и попытаемся узнать у них, какие ценности хранились у покойной генеральши Медведевой».

* * *

…Жилище учителя физики Петра Петровича Трембача напоминало логово зверя. Старинная общая квартира, своеобразный коммунальный музей со всеми его прелестями – грязным обшарпанным коридором, захламленным донельзя, с непременным старым цинковым корытом, детской коляской, пачками старых пожелтевших газет и журналов «времен Очакова и покоренья Крыма», перевязанных бечевкой; разношерстной одеждой, горбато повисшей на безразмерной вешалке во всю длину коридора; горами обуви. Тусклая лампочка комариком звенела под потолком. Запах курятника, пропитавший пространство коридора, ставил точку в сюрреалистической картине заброшенного человеческого жилья.

Трембачу принадлежала большая угловая комната, где было очень накурено, но, против ожидания, довольно уютно – много книг в застекленных шкафах, компьютер на громадном письменном столе, две картины на стене – пейзажи маслом: романтические развалины и речной утес. Большая низкая тахта, служащая хозяину также и постелью, на ней – пара ковровых подушек и аккуратно сложенный клетчатый зеленый с черным плед. Обстановка говорила о том, что хозяин квартиры был человеком не совсем потерянным для общества, как можно было бы заключить со слов усатой Клавдии Ивановны.

– Я уже докладывал насчет алиби, – сообщил Трембач, когда они уселись за стол. – Был в деревне, друг у меня там, в фермеры подался. Давно звал проветриться, а я все никак. Деревню еще со студенческих времен не люблю, а тут взял да поехал. А вы кем будете? – спросил он запоздало.

Общаться с женщинами намного проще – они доверчивы, любопытны и меньше всего интересуются какой-то бумажной ерундой. В отличие от мужчин. Я почувствовала, что краснею, и промямлила:

– Я представляю частное бюро.

– Частное? – заинтересовался Трембач. – Частное детективное бюро? А вы, стало быть, частный детектив?

Я поежилась под его насмешливым взглядом. Петр Петрович не был из себя красавцем, не поражал здоровьем, скорее наоборот, был невелик ростом, сутуловат, ликом смугл, покашливал, как всякий давно и много курящий человек, но вот было в нем что-то – то ли затаенная усмешка в темных глазах, то ли скрытая сила какая-то, интеллект, уверенность в себе, а только чувствовала я себя довольно неуютно. Мне казалось, он видит меня насквозь. Я собиралась уже ответить, что да, частный детектив, но Трембач сказал:

– Люблю детективы. Вернее, любил. Перестал читать, к сожалению.

– Почему? – Я перевела дух.

– Старый стал, матерый, все знаю наперед. Убийцу с третьей страницы угадываю. Да и некого читать стало. Старых авторов всех перечитал, а новые пишут скоро, неряшливо… язык дрянной. Все думаю: а не взяться ли самому за перо, сочинить роман века да и закинуть в Интернет?! Там много таких, как я, у которых нет ни денег, ни спонсора на издание своего творения. Так что же вас интересует, милая барышня?

Он смотрел мне в глаза, улыбался. Я невольно улыбнулась в ответ и подумала, что у него приятная манера держаться и хорошая улыбка.

– Расскажите о Лидии Романовне Медведевой.

– О Лиде? – он задумчиво поскреб подбородок. – Что ж рассказывать-то? Меня уже спрашивали ваши коллеги из государственного ведомства. Или, по-вашему, полагается говорить «допрашивали»? Лида, конечно, личность была. Личность! Всего в ней было с лишком – характера, жесткости, красоты. Хороша была, чертовка! Королевских кровей и стàтей. Таких, как Лида, – одна на миллион, да и то поискать! Но… и стерва была, ничего не попишешь. Первостатейная! Я – за правду! – Он приложил руки к груди. – Никогда не соглашусь, что о мертвых ничего, кроме хорошего, – ерунда полнейшая. Лида была личностью, со своими плюсами и минусами, и незачем притворяться, что были кругом одни лишь плюсы. Вот, например, над Элкой любила издеваться. Элка – общая подруга детства, убогая. Мы все из одной школы – средней городской номер два. Даже подумать страшно, как быстро летит время! Элка – актриса, с позволения сказать, закончила театральное училище, подвизается в местном ТЮЗе. На ролях пажей, несознательных подростков и положительных отличников. Ничтожество, правда, полное, что в жизни, что на сцене, но все ж человек. Она при Лиде клоуном была, шутихой, дурой при коронованой особе. Из кожи вон лезла, оригинальничала, чтобы хоть немного дотянуться до Лидуськи, как она ее называла.

Мой бывший ученик рассказывал – он в театре осветителем работает, – как она хвастала дружбой с генеральшей. Описывала приемы, наряды гостей, причем привирала изрядно и важничала. Да что там Элла… Элла – она и есть Элла. Всем голову заморочила своими предсказаниями. Прорицательница! Маски у Лиды все выпрашивала. Лида с покойным генералом много ездили по свету, привезли из Африки, если не ошибаюсь, три черные маски, жуть невозможная, приснится ночью – закричишь! А ведь напророчила, ведьма, и права оказалась. – Он замолчал и задумался. Я тоже молчала, недоумевая, речи Трембача казались мне странными.

– Представляете, она нам всем предсказала смерть до исхода этого года. Даже интересно – сбудется или нет…

Он смотрел на меня, как мне показалось, с надеждой, словно приглашая посмеяться над абсурдностью сказанного. Я, озадаченная, не знала, что сказать, и промолчала, только хмыкнула неопределенно.

– Аркаша над ней смеялся… это наш четвертый в покере. Не одноклассник, но человек хороший, администратор филармонии. Говорил: тебе, Эллочка, мужских гормонов не хватает, вот и лезет в голову всякая чушь. Ты бы лучше замуж шла или героя-любовника завела.

Веселый был Аркашка, смеялся все, анекдоты травил. Жизнь любил и женщин, они вечно вокруг него крутились… Ваш брат, женщины, веселых любит. – Трембач снова замолчал и задумался. – Элла меня не особенно жаловала, а его – так просто ненавидела. А Лидка, стервида, их стравливала. И наслаждалась, когда Элка начинала беситься. А та чуть не плачет, бывало, а ответить достойно не может по причине общей заторможенности. Ну и начинает нести свой обычный вздор о судьбе, предназначении и воздаянии. Здесь она дока была. Вы извините, что я так о них – Лидка, Аркашка! Мы вместе уже, знаете, сколько? Столько и не живут! – Он хмыкнул. – Но, как ни крути, а двоих уж нет – Аркаши и Лиды. Я, конечно, ни в какую чертовщину не верю. То есть я допускаю, что в определенных культах, вуду, например, можно убить силой внушения. Я – убежденный материалист, поверьте, воспитанный на диалектике, но наступает момент, и начинаешь понимать, что не все так просто под луной, что есть явления, необъяснимые с точки зрения наших жалких пяти чувств или нашей, не менее жалкой, науки. Есть другое знание, доступное избранным, да и то лишь на физиологическом уровне – как будто дикаря научили нажимать кнопку и включать машину. Он знает, что нужно делать, чтобы включить, а что за машина, кто построил – неизвестно. Вот и вся избранность.

Я уверен… есть параллельные миры, где мы бываем иногда. То самое пресловутое дежавю… А потом мучительно пытаемся вспомнить, что же было там, – и напрасно, напрасно! Мы – муравейник… полигон для опытов. Человека можно заставить делать что угодно, превратить в зомби, а потом он ничего помнить не будет. Все мы здесь жертвы. Лида, Аркашка, Элка…

Речь его становилась все менее связной. Он словно забыл обо мне и говорил уже для самого себя.

– В каком смысле – зомби? – озадаченно спросила я.

– В прямом! – страстно сказал Трембач. – Посмотрите же вокруг! Нелюди! Зомби! Секты, колдовство, спиритические сеансы, дремучесть, суеверия, невежество – сон разума. Истинный сон разума… Так всегда бывает перед общественными потрясениями – революциями или войнами. Почитайте историю.

Он внезапно замолчал, уставясь в стол. Выражение лица у него было странное, диковатое какое-то.

– Петр Петрович! – Мне стало страшно. – Можно водички?

– Что? Ах да… воды… Извините, я сейчас…

Он поднялся из-за стола, неверными шагами пошел к двери и исчез на долгие десять минут…

– Смерть предсказала, представляете! – сказал он, возвращаясь и протягивая мне чашку с водой. Лицо и волосы его были влажными, видимо, он только что умылся. Голос спокоен, движения замедленные. – Элла! Старая жалкая Элла! Она когда-то пыталась, так сказать, соблазнить вашего покорного слугу, но… не в моем вкусе – истерична, слащава до приторности и, что хуже всего, глупа! Хотя считается, что женщине известная толика глупости не повредит. Но лично я не выношу глупых женщин. Лида держала ее при себе из-за чувства ностальгии… по детству, по старой дружбе. Мы все дружили когда-то, все… Жаль Лиду… Кусок жизни оторвался с ней. И все уже будет по-другому. И коньяки у нее были первоклассные, не то что суррогат из лавки. И вечера наши кончились, и ночи. Сидим, бывало, в картишки перекидываемся, коньячок потягиваем, лимончиком закусываем. Лида тоже коньяк предпочитала, а Элла ликеры все сосала.

Лидусь, говорю, а пожевать чего-нибудь не найдется? Как не найтись? Балычок, рыбка копченая, огурчики маринованные, пожалуйте, было б желание! Нальем себе с Аркашей коньячку, тяпнем, огурчиком захрустим… Лепота! Эх, жаль, прошло все! Кануло. Аркаша утонул летом в Крыму, Лиды тоже… нет… – Голос его дрогнул.

– А квартира! – мечтательно продолжал он через минуту. – Красивая, уютная, богатая квартира. Вы можете сколько угодно повторять, что равнодушны к комфорту, да только неправда это. Не видели вы по-настоящему красивой и богатой квартиры с солидной тяжелой мебелью, драпировками, коврами, серебром и прекрасным фарфором, если заявляете, что равнодушны ко всему этому. Взять малость такую, как туалетная бумага. Мягкость, нежность, восторг какой-то! Ароматизаторы воздуха всякие – одно удовольствие посидеть с газеткой в таком клозете. Все эти примочки поболе моей зарплаты тянут, которую к тому же и платят весьма нерегулярно. Если бы не частные уроки, ей-богу, пропал бы!

Лида с мужем где-то в Азии несколько лет служили, по стенам деревянные панно – сцены из тамошней жизни, слоны, танцовщицы, инкрустация перламутром, ширмы шелковые, статуэтки слоновой кости, вазы на полу громадные, с драконами, одним словом, красоты и очарование Востока. Музей, а не квартира! Картины местных художников тоже, пастели знаменитого Ренского, нашего гения… Это из того, что бросалось в глаза, на виду было, а сколько всего по шкафам да по сейфам скрыто было! Лида мне как-то показывала папочку с рисунками – наброски декораций к известному балету авангардному начала века. Сецессия [15]15
  Сецессия – разновидность стиля модерн; то же, что арт нуво, югендштиль.


[Закрыть]
, говорит, им цены нет. На мой взгляд, ничего особенного, но я ведь профан… Что я видел в жизни, кроме школы своей занюханной? С директрисой-психопаткой?

Женился рано сдуру. За мной дочка большого начальника бегала, мне бы, дураку, на ней жениться, а уж ее папаша о моей карьере позаботился бы, не обидел. Она за мной, а я от нее. Да еще и насмехался, издевался. А ведь неплохая девчонка была, ей-богу, толстая, правда. А так – добродушнейшее существо на свете! Да что уж теперь… Женился, разумеется, по любви, как же иначе. Да куда ж она, эта любовь, делась? Денег не было, квартирой своей и не пахло, угол снимали – молодые специалисты! Нагрузки зверские. Разбежались через пару лет, слава богу, хоть детей не нарожали. Да что ж это я так разговорился? – перебил себя Трембач, глубоко затягиваясь и кашляя. – Не к добру! Старею, видимо. Все! Жизнь состоялась, ставки сделаны, господа картежники, и ничего нет впереди. Ни-че-гошень-ки. Эх, Лида, Лида! Говорил я ей: молодой любовник до добра не доведет, тебе, говорю, мужчина нужен солидный, с жизненным опытом. А она мне: «Ты, что ли?» А хоть и я! А она только смеялась в ответ.

– Петр Петрович, а что вы можете сказать о Полунине?

– А? – очнулся Трембач. – Полунин? Ничего паренек, приятный. Не знаю, что сказать. Я и видел-то его от силы два-три раза. Не знаю!

Оживление Трембача угасало на глазах. Лицо его постарело и потемнело. Передо мной сидел старый, равнодушный ко всему, усталый человек.

… – Вы напрасно копаете по этому делу. Убийца арестован – вот и радуйтесь! – говорил Трембач, провожая меня до двери. – Ничего вам не найти и не узнать правды. Политическое это дело, поверьте мне. Генерал Медведев вхож был в самые высокие сферы. Лида, бывало, как смотрим новости по телевизору, говорит, вот этот – ворюга, клейма негде ставить, а этот – не лучше и так далее. А голос от ненависти аж дрожит. Это они, говорит, Вячеслава убили… Вячеслав – это муж ее, генерал Медведев. Он ее молоденьким лейтенантиком увез отсюда. Это была блестящая партия для Лиды, повезло девке. Он – из известной семьи потомственных военных, со связями, а она без отца воспитывалась, только мать и сестра старшая, бедность непролазная. Слухи были, что ему другую невесту прочили, своего круга, да он Лиду встретил, она и не упустила свой шанс. Я, говорит, их всех могу в одночасье уничтожить. И запросто могла, не боялась ни грома, ни тучи.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю