Текст книги "Битва Деревьев"

В темноте Великой Пустоши жил Мадред. Не было тогда времени – ничего не было. Бесцельно слонялся он, и там, где шел, в круге рядом с ним всегда царили тишина и спокойствие, но по сторонам дули ветра беспорядка, неслась пыль времен. И не было верха, не было низа, лишь Пустошь, по которой ходил Мадред, а над нею – мрак первозданный, непроницаемый для взора. И сторон не было, ибо везде в Пустоши все было одинаково, поэтому не было Пределов, ни севера, ни юга, ни востока, ни запада. И не было расстояния, потому не на что было смотреть Мадреду, ничего он не видел, даже себя, и не мог сравнить и понять, что вот здесь он, а вон там – нечто другое. И чувств не было, потому что не было никого, кроме Мадреда, и не к кому ему было испытывать чувства, даже к себе: ведь он никогда не видел себя и не ведал, что есть у него имя. И первое, что познал Мадред, была скука, ибо было скучно ему бродить одиноким сознанием по Пустоши – ведь ничего не было, и света не было, и верха не было, и расстояния тоже не было, и сторон, и чувств. Тогда вытащил Мадред из глазницы свое правое око, чтобы с его помощью поглядеть на себя со стороны. Сверкнуло око и превратилось в Круг, Круг золотой, Круг из золота, испускающий свет. Озарил тот Мадреда, и понял он: вот я, Мадред, это имя мое, а вот ноги мои, и вот – руки, а вот чрево, и грудь моя, и все это – тоже я, и есть внутри и снаружи, потому что я – внутри себя, а все остальное – снаружи… Надел Мадред на палец Круг золотой, но все равно было скучно ему. Тогда он отделил свой мизинец на левой руке и сотворил из него деву Мара Гван. Отделив мизинец, узнал он, что такое боль, но еще узнал, что такое радость – ведь появилась Мара Гван. Дева часто отходила от Мадреда, и так понял он, что если удаляется она, то он перестает видеть ее, и узнал, что есть расстояния. И тогда Мадред отделил свой безымянный палец на правой руке и сотворил юношу, и назвал Артаром. И была прекрасна Мара Гван, и Артар был статен и силен, выше и сильнее самого Мадреда. Вскоре Мара Гван и Артар полюбили друг друга, но и Мадред полюбил Мару, потому что понял, что если есть кто-то другой, то есть и чувства, и могут они быть разными, узнал он, что такое любовь и что такое ненависть, поэтому полюбил Мару Гван и возненавидел Артара. Иногда отходили они от Мадреда вместе, а иногда расходились в разные стороны, и так понял он, что есть стороны, вот эта лежит по правую руку, а вон та – по левую, а еще есть то, что сзади, и то, что спереди. Как-то, когда Артара не было рядом, познал Мадред, что такое похоть, и возжелал сделать Мару Гван своей. Но Мара не согласилась и сказала, что будет лишь Артаровой. Тогда Мадред познал, что такое ярость, и толкнул деву. Мара Гван упала, ударилась оземь, глаза ее закрылись, и выросло из нее Высокое Древо. Пробило оно мрак над Пустошью, и познал Мадред, что есть верх, а есть и низ, а еще понял, что есть жизнь, а есть смерть. Умерла Мара, плоть ее стала древесиной, и кровь ее стала соком, а ноги ее стали корнями. Мадред увидел приближающегося Артара и познал, что такое страх, ибо понял, что тот не простит ему смерти возлюбленной, и в страхе полез от него на Высокое Древо – ибо отныне мог двигаться не только влево, вправо, взад или вперед, но так же вверх или вниз. Увидев, что случилось, преисполнился ярости Артар и полез следом. Он хотел догнать Мадреда, полз быстро, раня руки о кору Древа. Только на вершине настиг он Мадреда и схватил за палец, на который было надето Кольцо золотое, и толкнул так, что палец оторвался, и Мадред упал вниз, а Кольцо золотое взлетело вверх и стало Солнцем. Озарило оно Великую Пустошь, изгнав из нее ветра беспорядка, оживив пыль времен. И в ясных лучах увидел Артар, что там, где кровь из его ладоней капала на кору, проросли листья, а там, где пот с его чела капал на ствол, пророс мох. Падая, Мадред ударялся о ветви, пока не достиг земли у корней Древа. Кости его лопнули и стали камнями, и плоть его стала землей, а корни Древа ушли в глубину, и вены Мадреда стали пещерами меж корней, узкими пещерами страны мертвых, полными вязкого смрада. Артар, глядя на ветви, закричал в тоске: "Где же ты, прекрасная Мара Гван?" И услышал далекий голос, исходящий будто бы из Древа: "Здесь я, любимый. Тело мое стало стволом, и ноги – корнями, и руки мои теперь ветви, и каждая ветвь – мир, и каждый лист на них – чья-то душа. А внутри меня – потаенная страна, чудесная Тар-Нат-Вог, сердце мое, где обитаю я. Приди же ко мне, Артар, возлюбленный мой!" На вершине Древа раскрылась трещина, подобная женскому лону, и Артар провалился внутрь. А из тела Мадреда с тех пор вырывается смертный дух, испражняемый вечно гниющей плотью, землей, что подпитывает Высокое Древо: то Ветра Случаев дуют вдоль ствола, сотрясая ветви. Раскачиваются они, содрогаясь, касаются друг друга, переплетаясь иногда, и каждая – мир, и листья колышатся, те, что крепче, удерживаются дольше, а другие сыплются вниз, падают наземь, исчезают в ней. Ствол Древа – копье судьбы, соединяющее три Туата; корни его – Туат Мертвых, ветви – Туат Миров, а вершина его – Туат Небес. Стал Мадред землей для корней Высокого Древа, плоть Мадреда питает Его.

Голос смолк, и лишь после этого Эльхант понял, что принадлежит он тому, кто волочит его, все еще связанного, к колодцу меж трех деревьев. Крепкие пальцы Брислана сжимали стянутые за спиной запястья агача, так что тот, согнувшись, касался земли коленями и головой. Эльхант увидел позади валяющийся на земле кол, возле которого сидел раньше, затем мелькнули костры – и оллам, легко подняв его, боком положил на один из камней, окружавших колодец. Три древа, в чьих деревянных чертах угадывались лики Вечных, высились вокруг. Брислан поднял серп и резко опустил на шею агача. Но Эльхант, хоть тело его, сведенное судорогой, почти окаменело, а разум все еще сковывали цепи, звеньями которых были слова, которые произносил колдовской голос Брислана, шевельнулся на краю колодца, чуть сдвинул голову – и серп не перерезал шею, но лишь чиркнул по горлу. Брызнула кровь – капли ее упали во мрак колодца.

– Вечные! – вскричал Брислан, и омела на его шее расцвела золотым огнем. Эльхант зажмурился, потому что три молнии сорвались с нее и ударили в Артара, Мару и Мадреда. И когда он раскрыл глаза, эти трое изменились: колдовской огонь будто в одночасье состарил их, превратив из могучих деревьев в древние, умирающие растения. Кора сморщилась, покрывшись трещинами и складками, ветви поникли, листья пожелтели, но главное – теперь их от оснований до крон плотно, будто коконом паутины, окутывали заросли омелы. А потом в центре полупрозрачным силуэтом проявилось четвертое дерево. Высокое, Оно достигало ветвями черных небес… нет, крона Его и была небом, а листья – звездами в нем. Оно не несло в себе никаких особых черт, нельзя было понять, что это, яблоня, дуб или ива, – просто Древо, идеальное дерево, вобравшее в себя свойство всех деревьев, а вернее, отдавшее каждому какое-то из своих свойств. И Оно так же было оплетено омелой, гигантским плотным удушающим коконом, – омелой времени.

– Мы, пчелы в ульях Вечного Пасечника, молим Тебя! Мы ягоды на кусте Твоем! Травы в полях Твоих! Капли в океане рассудка Твоего! Прими дар, Вечный Мадред, напоись кровью, насыться плотью, прости нас, покорных детей твоих!

Эльхант лежал на самом краю, лицом к черному колодезному зеву, ощущая бьющий из тьмы Нижнего Туата смертельный поток леденящего холода.

– Мадред! – повторил Брислан, во второй раз занося серп, свободной рукой придерживая голову агача, чтобы тот не попытался вывернуться вновь. – Оставайся, где есть, не нарушай слаженность Мира, прими дар, не тревожь нас, молим тебя!

Он ударил опять – и тогда из мрака колодца пришел Мадред.

Глава 9

Но сначала Эльхант увидел червей. Концы их, будто белые гибкие пальцы, схватились за края колодца по всей окружности. Они напряглись, утончаясь, что-то возникло в мрачной тьме, ледяной воздух ударил густым потоком. Серп Брислана стал опускаться, отточенное лезвие почти вонзилось в натянувшуюся у подбородка кожу, когда из колодца с воем взметнулась фигура. Черви, напоминавшие длинные веревки, пробарабанили по груди, животу и голове оллама с таким звуком, будто кто-то палкой колотил по набитому опилками мешку. Старик отлетел назад – не выпустив, однако, серпа, кончик которого на прощание прочертил изогнутую линию на подбородке и скуле Эльханта – рухнул на спину на другой стороне поляны и остался лежать неподвижно.

А фигура, перемахнув через агача, опустилась спиной к нему, качнулась и замерла, окруженная кроной шевелящихся белых канатов. Они начинались от плеч, груди и спины, тянулись наискось вверх, а дальше полого изгибались, так что концы их колыхались в локте от земли, широким кольцом окружая Повелителя Праха. Вой не смолкал, и теперь стало ясно, что издает его не Мадред, но кто-то, находящийся пока еще в колодце.

– Вечный… – донеслось от деревьев, и вслед за этим музыка сломалась, мшистый темно-зеленый поток ее забился диссонансом, а после взорвался, плеснув во все стороны обрывками мелодий.

Вой стал громче, но тут же стих. Перепрыгнув через Эльханта, рядом с Мадредом на четыре кривые лапы опустился огромный зверь, не то пес, не то ящер, покрытый чешуей, с длинными челюстями и торчащим высоко вверх зазубренным черным хвостом. На боках его зияли раны, сквозь которые виднелись лохмотья внутренностей. Задние лапы были почти в два раза короче передних, казалось, что они обрублены в коленных суставах, из-за чего гибкая спина была наклонена.

Две головы повернулись – Мадред посмотрел вниз, а пес-демон вверх.

– Голоден, Тасси? – спросил риг Нижнего Туата.

Этот голос агач уже слышал в подземельях – слова были сказаны где-то далеко-далеко, холодное эхо донесло их из какого-то иного, мрачного мира.

И зверь ответил: харкнул, да так, что вокруг поляны зашумели кроны, оглушительно рявкнул, словно неразборчиво выругался, и метнулся к стоящим у деревьев сынам омелы.

Эльхант все еще лежал на правом боку. Приподняв голову и глядя в спину Повелителя Праха, он начал с силой тереть подошвой сапога о край камня.

Подскочив к друидам, пес на ходу откусил одному из них руку, ударил другого хвостом, пронзив грудь под хитоном, и помчался по кругу. Сталкиваясь и падая, сыны омелы побежали в глубину Рощи. Мадред вскинул голову и выкрикнул нечто, смысл чего понять было невозможно. Слова его в виде темного облака взметнулись над головой, разошлись в стороны, распались куполом и опустились: стена цветом чернее ночи, состоящая из дымных черепов, костистых лиц и рогов, встала вокруг Корневища. Она взревела дюжинами дюжин свирепых голосов. Эльхант, продолжая тереть подошвой о камень, увидел, как один из солдат-железнодеревщиков, маячивших во время ритуала в глубине между деревьями, прыгнул, чтобы вырваться наружу, как мертвое лицо разинуло рот и заглотнуло его, сверкнув багровым языком.

Повелитель Праха не спеша пошел прочь от колодца, и тут на другой стороне поляны оллам Брислан встал. Он замер, опустив руки вдоль тела, полуприкрыв глаза. И запел негромким хриплым голосом. Золотая ветвь, узким обручем лежащая на его плечах, разрослась; заскрипели, тихо позвякивая, листья, вытянулись и стали острыми лезвиями. А потом что-то плохо различимое, на ходу увеличиваясь, пронеслось от Брислана к Мадреду.

Уже когда оно почти достигло Повелителя Праха, стало видно, что это спутанные, переплетшиеся ветви омелы, быстро увеличивающийся клубок. Черви выстрелили в ответ, разрывая их, часть ветвей упала, но другая достигла Мадреда, опутывая его фигуру.

Эльхант напряг ногу, сильнее прижимая подошву к камню, елозя и дергаясь, чувствуя на губах кровь, текущую из оставленной серпом раны. Пес-демон бежал, то углубляясь в Рощу, то выскакивая на край поляны. Вокруг прыгали, толкаясь и падая, фигуры в хитонах и обычной одежде: сыны омелы и пришедшие с агачем дети деревьев, не способные преодолеть воющую черную стену, убегали или пытались сражаться – и умирали под ударами зазубренного хвоста.

Повелитель Праха разорвал омелу. От груди его протянулся, утончаясь, червь. Он почти добрался до шеи Брислана, когда тот взмахнул золотым серпом – и часть подвижного белого каната упала, извиваясь, на землю.

Рядом послышалось шипение. Септанта приподнял голову, изогнулся, как мог, глядя себе за спину – и увидел пирси. Она рвала крошечными ручками веревки на запястьях.

– Фея! – позвал Эльхант.

Пирси взглянула на него – личико было темным от сплошного синяка. Сквозь вой стены, крики и стоны агач прокричал:

– Сапог! Мой сапог!

Фея недоуменно нахмурилась, затем, что-то пискнув, вновь вцепилась в веревку.

– Ты не порвешь ее! Погляди на подошву! – заорал Септанта, дергая ногой.

Пирси не слышала. Ее пальцы соскользнули, и она отлетела, перекувыркнувшись в воздухе. Зашипев, взмахнула крыльями, метнулась к веревке и вдруг яростно вцепилась в нее маленькими острыми зубами.

Деревья вокруг поляны были залиты кровью, она струилась по нижним ветвям, капала с листьев, стекала по траве и впитывалась в землю. Эльфы больше не пытались сражаться: теперь они лишь убегали, петляя между стволами. Некоторые, отчаявшись, бросались в черную стену, где тут же возникало воющее костистое лицо с разинутым ртом, и багровый язык мелькал огненным всполохом.

Отвлекшись ненадолго от феи, Эльхант увидел, что оллам побеждает. Повелитель Праха кренился назад, сгибаясь медленно, будто крепкое дерево, верхнюю часть которого за веревку оттягивают к земле. Белые канаты извивались вокруг, но огромная омела, напоминающая множество разлохмаченных птичьих гнезд, сцепившихся крайними ветвями, окутала Вечного и сжимала, сдавливала его тело. Брислан наконец открыл глаза. Золотой круг на его плечах светился, кривое лезвие серпа блистало огнем. Он поднял оружие и пошел к Мадреду, то и дело взмахивая серпом и отсекая червей, что протягивались к нему сквозь сплетения омелы. Вдруг оллам удивленно дернул головой, услышав тихую мелодию, зазвучавшую позади. Эльхант разглядел соткавшийся из воздуха кокон светящихся звуков – силуэт старца возник в двух локтях над землей. Призрак окинул поляну внимательным взглядом. Брислан обернулся, занося серп для удара – но старец уже исчез, и оллам вновь пошел к Мадреду.

Нога Эльханта сама собой шевельнулась. Он увидел фею, рывком отлетевшую назад, и прокричал:

– Да! Теперь разрежь, быстрее!

В руках пирси была подковка размером с согнутый указательный палец, с острыми краями и ребристой поверхностью, напоминающая бумеранг, – это оружие использовали корабельщики Стир-Пайка. По крошечным рукам текла кровь от разрезов. Ревя в голос, захлебываясь слезами, она размахнулась и ударила.

– Не так! – выкрикнул Септанта. – Перепили!

Но фея уже сама догадалась – и край подковы, заточенный, как бритвенный ножик, впился в веревку.

Вой стены все еще звучал, но теперь тише. Несколько фигур бежали, то исчезая за стволами, то возникая в просветах. Вот одна упала, тут же над ней возник уродливый силуэт со стоящим торчком зазубренным хвостом. Голова на короткой, но гибкой подвижной шее опустилась, захрустела, зачавкала, потом поднялась, и зверь огласил Корневище свирепым победоносным воплем.

Повелитель Праха стоял на коленях, обратив к олламу бесполое отрешенное лицо, весь окутанный шевелящимися ветвями, которые прижали к его телу белых червей. Брислан приближался, делая широкие шаги и медленно, очень медленно и плавно поднимая серп. Раздалось ржание – с другой стороны поляны показался всадник.

Амарген Марх скакал, свесившись вбок и вниз, удерживаясь одной рукой за гриву испуганно ржущего коня. Другую сид протянул вперед, выставив кэлгор, будто копье, метя концом в голову Мадреда. Пес исчез среди деревьев, раздался крик – и тут же вой стены начал стихать, а сама она – бледнеть. Зверь возник вновь и, покачивая хвостом, затрусил к поляне.

Оллам достиг Мадреда, рука его вытянулась, серп вознесся над Повелителем Праха, сверкнув, стал месяцем в черном небе – и рухнул вниз, чтобы вонзиться в голову. Позади Вечного скакал, набирая ход, конь, и сид свесился с седла, держа меч клинком вперед. Вой стены стих, и в наступившей тишине риг Нижнего Туата сказал олламу:

– Ты всерьез? Я лишь забавлялся, живой.

Сверкающий золотом месяц в руке Брислана проделал половину пути от неба до темени Мадреда, когда опутавшая того омела разорвалась – вся, целиком, распавшись мелкими обломками веточек, и три выстреливших вперед червя, ухватившись за обруч на плечах оллама, сломали его.

Брислан упал – повалился навзничь, не издав ни звука. Месяц, обратившийся серпом, вылетел из руки.

Когда Мадред выпрямился, кэлгор вонзился в его спину между лопатками. Риг Нижнего Туата, не оборачиваясь, взмахнул сжатой в кулак рукой, попал коню в морду и пробил ее: запястье, проломив челюсти и череп, погрузилось внутрь.

Мадред отвел за спину вторую руку, выдернул из себя меч и отбросил его. Конь, встав на дыбы, начал заваливаться на спину; Амарген упал, покатился по земле – на него прыгнул пес-демон. Длинные челюсти сжались на ноге сида. Тот закричал, пытаясь вывернуться, зашарил у пояса. Повелитель Праха пнул ногой тело оллама, затем рывком вытащил из длинных ножен на ремне меч. Широкий, в две ладони, клинок оружия был иссиня-черным. Сжимая рукоять обеими руками, Повелитель поднял его, повернув клинком вниз.

Сид ударил пса кинжалом, сломал лезвие о твердый лоб, закричал и смолк, когда челюсти сомкнулись на его голове. Мадред вонзил меч в грудь Брислана, так что клинок до половины ушел в землю. Тело оллама будто плеснулось, плоть пошла волнами, и по волнам этим светлым корабликом пронеслось пятно сияния, от головы через шею и грудь – и, беззвучно вопия от ужаса, влилось в клинок. Выдернув оружие, Повелитель Праха стал не спеша поворачиваться, шевеля червями. Пес чавкал и хрустел, покачивая хвостом. Эльхант, выпрямившийся на краю колодца во весь рост с кэлгором в руках, видел уже профиль Мадреда, высокий лоб и прямой нос, – а затем рядом зазвучала тишайшая призрачная мелодия, и в воздухе у колодца возник старец. Его глаза были двумя звучащими в унисон трелями дудки.

– Лети прочь, – сказал Септанта кружащейся рядом пирси. – Спасайся.

Он взглянул на силуэт. Мадред поворачивался и через мгновение должен был увидеть их. Старец исчез – а Эльхант шагнул назад и упал в колодец.

* * *

Вниз тянулись каменные выступы, образующие подобие узкой лесенки, но Эльхант не собирался спускаться по ней. Он постарался прыгнуть так, чтобы падать по осевой линии, точно через центр, и полетел в темноту навстречу расплывчатому бледно-зеленому пятну. В последний миг поджав ноги и вытянув кэлгор, увидел прямо под собой мерцающую сиреневым и желтым паутину – нити ее были переплетенными лучами света, которые, протянувшись между камнями, перегораживали колодец на глубине локтей в двадцать. Там, куда падал агач, они образовывали мерцающий желтым круг, а по краям шли круги иных цветов – будто лепестки, окружающие середину цветка. Сквозь паутину смутно проглядывала кладка, идущая дальше, во тьму. Под световым пятном колодец длился и длился, и Эльхант решил, что именно оттуда, из глубины, сквозь магическую паутину поднялся Повелитель Праха. Лучи света с тихим хрустом подались, натянулись, раздался звук, будто порвалась крепкая ткань, – и тело агача исчезло из колодца.

Эльхант стал лучом, который отразился от паутины – она прогнулась и отшвырнула его к другой, а та отразила еще дальше… Плеснулась дымка, и Септанта свалился на гору костей и черепов. Во все стороны брызнули матовые осколки. Агач покатился по склону, мельком увидел пещеру, озаренную светящимися пятнами мха, заметил псов – и упал на каменный пол. Звери взвыли, разевая пасти, чихая, харкая и что-то бормоча. Вскочив, Септанта успел выставить кэлгор, насадил на него, как на вертел, приземистого кривоногого пса. Его черная шкура, на груди испещренная мелкими белыми пятнами, туго натягивалась, будто маленькая бархатная куртка, надетая на толстяка. В прыжке пес широко разинул мокрую розовую пасть, полную острых зубов, – кэлгор вонзился в нее, пробил горло. Зверь повис – меч вошел в него до груди, – пытаясь сомкнуть челюсти, лязгая зубами о металл, дергая лапами и безостановочно вращая коротким хвостом. Другие, окружавшие гору костей, закашляли, захрипели, заворчали что-то презрительно-яростное, подступая ближе. Эльхант размахнулся и ударил насаженным на меч телом о пол; выдернул оружие, повернулся и, оскальзываясь, полез обратно.

На вершине он замер, подняв кэлгор. Зверь лежал на боку, пытаясь встать и вновь падая. Из пасти текла кровь. Остальные были со всех сторон. Надо полагать, они привыкли, что из-под свода пещеры, где, почти невидимая снизу, пряталась мерцающая дымка, по временам падают тела, которые можно сожрать к собственному удовольствию, – да вот только друиды перерезали горла жертв, перед тем как сбросить вниз.

Вдруг, словно обменявшись неслышными словами, псы сорвались с места и рванули по осыпающимся склонам. И тут же неяркие отблески проникли в семиугольную пещеру. Эльхант пригнулся, вскидывая меч над головой.

Световая дымка, через которую сюда проник агач, сама собой изменяющаяся так, чтобы сливаться с окружающим, где бы она ни находилась, едва заметно мерцала под сводом пещеры. Призрачная музыка достигла ушей. Старец, повисший горизонтально, окинул взглядом происходящее и начал преображаться. Силуэт его вытянулся, меняя форму. Один из псов, более прыткий, чем другие, уже почти добравшийся до ног агача, взвизгнул. Теперь над костями висел большой пес-демон, копия того, что выпрыгнул из колодца вслед за Повелителем Праха, но состоящий из мерцающих бледными цветами созвучий. Еле слышно протарахтела трещотка: пасть раскрылась – и затем будто дюжина дюжин инструментов разом издали самый громкий, самый резкий звук, на который были способны: демон взревел.

Вой псов огласил своды. Вряд ли они привыкли подчиняться кому бы то ни было, но вид огромного животного, рига всех псов, вверг их в панический ужас, и вскоре кости затрещали под множеством лап. Падая, съезжая на брюхах, переворачиваясь и скользя, звери сыпанули вниз. Оглушительно кашляя и огрызаясь, устремились прочь – к низкому, не более пол-локтя, темному проему в дальнем конце пещеры, и один за другим исчезли в нем.

Когда все стихло, Эльхант опустил кэлгор и вновь поглядел вверх. Старец стал прежним и отплыл в сторону. Источая тихие музыкальные звуки, он повернулся спиной к горе костей, разглядывая световую паутину: семь мерцающих зелено-желтых пятен затянули углы пещеры. Других выходов, кроме лаза, в котором скрылись псы, здесь не было.

Эльхант присел на корточки, положив руки на колени и свесив кисти, вдыхая затхлый теплый воздух. Ломило в плечах и коленях, пальцы сильно дрожали, но чувствовал он себя уже лучше. Выждав, пока успокоится колотящееся сердце, агач стянул лохмотья, которыми стала рубаха, оглядел живот – тонкий разрез кровоточил, но теперь слабо; промокнул кровь на скуле и подбородке. Отбросив смятую ткань, он на заду сполз с горы, выпрямился, развел руки, взмахнул ими – плечи ныли. Перешагнув через умершего пса, Эльхант пошел по пещере. На теле, гибком и худом, с плоскими, но сильными, будто постоянно туго натянутыми мышцами, лежали отблески сиренево-желтого свечения. Татура – равновесный треугольник с глазом в центре – темнела на правом плече. Старец тем временем облетал паутины света, останавливаясь перед каждой, внимательно разглядывал их, испуская тихие музыкальные звуки, будто что-то задумчиво ворча себе под нос. Септанта приблизился к одной, поднял было руку, чтобы провести ладонью по натянутым световым волокнам, но передумал.

– Потому-то и надо было прыгать в середину. Каждая арабеска ведет в иное место, – прозвенело сзади.

Переплетенные нити, концами не то прилипшие к стенам и своду, не то погруженные в них, образовывали сложный круговой узор. В каждой была еще одна, совсем уж тонкая, будто волос, темно-красная… они напоминали кровяные прожилки в глазу. Тишину пещеры нарушали призрачные звуки, доносящиеся из семи разных мест. Вблизи нельзя было разглядеть подробности, но когда агач отступил назад и еще раз окинул взглядом паутину, то увидел блеклую картину – не то лужайку, не то сад, едва различимые стволы деревьев и водопад позади них, – смутно дрожащую в глубине узоров.

Эльхант отвернулся от паутины и того странного, что пряталось в ней. Старик, закончив осмотр, подплыл ближе и опустился к полу. Теперь он не мерцал – оформился, уплотнился и стал напоминать существо из плоти и крови. Музыка почти смолкла, лишь тихий-тихий свист сопелки звучал в пещере.

Септанта машинально попытался вложить кэлгор в ножны за спиной, не нашел их и опустил меч. Похлопывая клинком по голенищу сапога, он сказал:

– Хорошо, порталы друидов наши. Но всех их убил этот, снизу… Такого не ожидал ни ты, ни я. Мадред он или нет – друиды мертвы, а они были единственными, кто мог спасти Атланс от рига Нижнего Туата. То, о чем мы договаривались, стало бессмысленным. Что будем делать теперь, Лучшая Песня?