Текст книги "Избранная лирика"

Автор книги: Илья Сельвинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Прямо на наш редут.

Нет сомненья: на дудошный зык

Шел великолепный бык.

8

Небо уже голубело вовсю.

Было светло в лесу.

Трубя по тропам звериных аллей,

Сейчас

на нас

налетит

олень...

Сидим – не дышим. Наизготовке

Три винтовки.

9

И вдруг меж корней – в травяном

горизонтце

Вспыхнула призраком вихря

Золотая. Закатная. Усатая, как солнце.

Жаркая морда тигра!

Полный балдеж во блаженном успенье

Даже... выстрелить не успели.

10-11

Олени для нас потускнели вмиг.

Мы шли по следам напрямик.

Пройдя километр, осели в кустах.

Час оставались так.

Когда ж тишком уползали в ров,

Снова слышим изюбревый рев

И мы увидали нашего тигра!

В оранжевый за лето выгоря,

Расписанный чернью, по золоту сед,

Драконом, покинувшим храм,

Хребтом повторяя горный хребет,

Спускался он по горам.

12

Порой остановится, взглянет грустно,

Раздраженно дернет хвостом,

И снова его невесомая грузность

Движется сопками в небе пустом.

Рябясь от ветра, ленивый, как знамя,

Он медленно шел на сближение с нами.

13

Это ему от жителей мирных

Красные тряпочки меж ветвей.

Это его в буддийских кумирнях

Славят, как бога: Шан

Жен

Мет

Вэй! 2

Это он, по преданью, огнем дымящий,

Был полководцем китайских династий.

14

Громкие галки над ним летали,

Как черные ноты рычанья его.

Он был пожилым, но не стар летами

Ужель ему падать уже на стерво?

Увы! – все живое швыряет взапуск

Пороховой тигриный запах.

15

Он шел по склону военным шагом,

Все плечо выдвигая вперед;

Он шел, высматривая по оврагам,

Где какой олений народ,

И в голубые струны усов

Ловко цедил... изюбревый зов.

16

Милый! Умница! Он был охотник:

Он применял, как и мы, "манок".

Рогатые дурни в десятках и сотнях

Летели скрестить клинок о клинок,

А он, подвывая с картавостью слабой,

Целился пятизарядной лапой.

17

Как ему, бедному, было тяжко!

Как он, должно быть, страдал, рыча:

Иметь. Во рту. Призыв. Рогача

И не иметь в клыках его ляжки.

Пожалуй, издавши изюбревый зык,

Он первое время хватал свой язык.

18

Так, вероятно, китайский монах,

Косу свою лаская, как девичью,

Стонет...

Но гольд вынимает "манок".

Теперь он суровей, чем давеча.

Гольд выдувает возглас оленя,

Тигр глянул – и нет умиленья.

19

С минуту насквозь прожигали меня

Два золотых огня...

Но вскинул винтовку товарищ Игорь,

Вот уже мушка села под глаз,

Ахнуло эхо! – секунда – и тигр

Нехотя повалился в грязь.

20

Но миг – и он снова пред нами, как миф,

Раскатом нас огромив,

И вслед за октавой глубокой, как Гендель,

Харкнув на нас горячо,

Он ушел в туман. Величавой легендой.

С красной лентой. Через плечо.

______________

1. Эс – означает паузу и произносится про себя.

2. Шан-Жен-Мет-Вэй Истинный Дух Гор и Ле

сов – так китайцы называют тигра.

Владивосток

1932

ЧИТАТЕЛЬ СТИХА

Розоватеньким, желтеньким,

сереньким критикам, а так

же критикам переливчатого

цвета шанжан.

Муза! Как ни грусти, ни сетуй,

А вывод мой, к сожаленью, таков:

Среди миллионов читающих газету

Девять десятых не читает стихов.

Иного к поэтам влечет их полемика,

Однако с затишьем и этот стихал...

Но есть

одно

лихое

племя.

Живущее на побережье стиха.

Это уже не просто читатель,

Не первый встречный и не любой.

Он не стучит по рифмам, как дятел,

Не бродит в образах, как слепой,

Не ждет воспитанья от каждой точки,

Не умиляется от пустяка

Совсем по-нному подходит к строчке

Читатель стиха.

Он видит звуки,

слышит краски,

Чувствует пафос, юмор, игру.

И свои пузырьки

литературные карасики

Ему не всучат за жемчужью икру;

Ему не внушить, рассказавши про заек,

Что это львы,

да Толстые притом!

(Кстати сказать, вдохновенный прозаик

В его глазах – поэтический том.)

Иной читает только в дороге,

Пейзаж пропускает, ищет любовь,

По вкусу ему и Бальмонт и Доронин,

А больше бефстроганов или плов.

А наш, овеянный нашими снами,

Сам горит, как летящий болид,

А наш, как родственник, дышит с нами

И знает, что у кого болит...

Иной читатель – прочел и двигай,

Давай другого, а первый катись!

А наш, как с девушкой, дружит с книгой...

Читатель стиха – артист.

Он еще смутен, этот читатель,

Он еще назревает, как бой,

Его меж нулей не учли в Госиздате,

Но он

управляет

нашей судьбой!

Как часто бездушные критикококки

Душат стих, как чума котят,

И под завесой густой дымагогии

В глобус Землю втиснуть хотят;

Сколько раз, отброшен на мель,

Рычишь:

– Надоело! К черту! Согнули!

И, как малиновую карамель,

Со смаком глотнул бы кислую пулю...

И вдруг получишь огрызок листка

Откуда-нибудь из-за бухты Посьета:

Это великий читатель стиха

Почувствовал боль своего поэта.

И снова, зажавши хохот в зубах,

Живешь, как будто полмира выиграл!

И снова идешь

среди воя собак

Своей. Привычной. Поступью. Тигра.

1932

О ДРУЖБЕ

Когда море отбегает в час отлива.

Рыбы скачут, ничего не понимая...

Дыбом встанет их цветное оперенье,

И от ужаса меняется окраска;

А водою отражаемые звезды

Не удержатся на вогнутых откатах

И, ударившись о днище, почернеют.

В этот час зелено-пегого отлива

Я нашел

молодую

нерпу.

Попыталась уползти на ластах.

Обернулась. Лает хриповато.

Но глаза ее, по-детски золотые,

Умоляюще глядят на великана.

Я тихонечко протягиваю руку.

Не спуская гипнотического взгляда,

Нерпа стынет в неестественной позе...

Но не выдержала. Укусила.

Высосав чернеющую ранку,

Обмотав ее жгутом с узлами,

Наступил я нерпе на лапу

И по храпу ее ударил.

Заметалась в стороны зверуха,

Фыркнула, заныла, зачихала...

Больше уж она не кусалась.

Лишь глаза умоляюще глядели.

Я унес ее домой – и нерпа

Стала жить в эмалированной ванне.

Океанская вода ходила,

Огни зажигая по эмали,

А в голубизне ее горели

Два огня электрической нерпы.

По утрам, мохнатой простынкой

Обтерев серебристое тельце,

Я носил ее туда и обратно

Мимо почты, цирюльни и аптеки,

И, обняв меня ластом за шею,

Положивши голову на ворот,

Нерпа тихо дышала в ухо,

Точно больной ребенок.

Так мы с ней замечательно дружили,

Каждый день по улице гуляли.

Но прошло уже семеро суток,

А она

ничего

не ела.

Я бросал ей живую рыбу,

Радугой зажегшую ванну.

Рыба прыгала, играла, кувыркалась,

Но недвижно

огни

горели.

Тогда я понял, что нерпа

Жить у меня не будет:

Замечательные наши отношенья

На ее решимость не влияли.

И тогда я взял ее из ванны

И понес не на улицу, а к морю

На ветру моя нерпа встрепенулась

И, как в первый день, укусила.

Я спустил ее с берега в воду.

В глубину ушла моя подруга,

И литое серебряное тело

В полумгле блеснуло торпедой.

Я стоял над широкой бухтой

И, волнуясь, считал секунды...

Далеко, далеко на солнце

Вспыхнула. И обернулась.

И исчезла. Больше не выйдет.

Я ее никогда не увижу.

И, поправив жалкую улыбку,

Я ушел решительным шагом.

Парикмахерская... Радио... Аптека...

Все-таки она обернулась.

Может быть, увидела на мысе

Черный силуэт человека?

Я мечтаю о пламенной дружбе,

Потрясающей, точно клятва,

Чтобы сердце свое, если нужно,

Разодрать пополам! На два!

Но идея дружбы проста ведь:

Как служить такому призванью,

Если мог я ей предоставить

Взамен океана – ванну?

Уплывай же, веселая рыба,

Из моих бесприютных комнат.

Оглянулась

и на том спасибо.

Оглянулась – стало быть, помнит.

Но навек берегам не обрамить

Эту беглую смутную память:

Снова море стихию разбудит,

И она меня позабудет.

Но однажды нырнет со стаей

Под огни пароходного носа.

Обожжет ее боль золотая,

О моей теплоте взгрустнется...

Затоскует по моим песням,

Задохнется от слез щемящих

Океан покажется тесным

И просторным эмалевый ящик.

1933

БЕЛЫЙ ПЕСЕЦ

Мы начинаем с тобой стареть,

Спутница дорогая моя...

В зеркало вглядываешься острей,

Боль от самой себя затая:

Ты еще вся в озарении сил,

В облаке женственного тепла,

Но уже рок. Изобразил.

У губ и глаз. Пятилетний план.

Но ведь и эти морщинки твои

Очень тебе, дорогая, к лицу.

Нет, не расплющить нашей любви

Даже и времени колесу!

Меж задушевных имен и лиц

Ты как червонец в куче пезет,

Как среди меха цветных лисиц

Свежий, как снег, белый песец.

Если захочешь меня проклясть,

Буду униженней всех людей,

Если ослепнет влюбленный глаз,

Воспоминаньями буду глядеть.

Сколько отмучено мук с тобой,

Сколько иссмеяно смеха вдвоем!

Как мы, не взысканные судьбой,

К радужным далям друг друга зовем.

Радуйся ж каждому новому дню!

Пусть оплетает лукавая сеть

В берлоге души тебя сохраню,

Мой драгоценный, мой Белый Песец.

1932

БАЛЛАДА О ТИГРЕ

Какая мощь в моей руке,

Какое волшебство

Вот в этих жилах, кулаке

И теплоте его!

Я никогда не знал о них

До самой той зари,

Когда в руке моей затих

Хозяин Уссури.

За штабом Н-ского полка,

Где помещался тир,

"ТОВАРИЩИ!

гласил плакат. – В РАЙОНЕ ТИГР!"

А я из Дальнего как раз

Шел

в тыл,

Но на плакат внимания

Не об

ра

тил.

В те дни я сызнова и вновь

Все думал об одном:

О слове душном и родном

По имени Любовь.

Я это слово не люблю,

Как пьяница вино,

Затем, что слишком в жизнь мою

Вторгается оно.

(Не хмурьтесь, милая моя,

Не надо горьких слов.

Бродил я, листьями гремя,

И слушал соловьев,

Но мой рассказ не о любви

О тигре мой рассказ.

Мы счеты сложные свои

Сведем не в этот раз.)

Однако сопка, чуть дыша.

Свою пузырит грязь,

Над ней дрожит ее душа,

От газов разгорясь,

Однако плачется москит...

Что это? Стон? Песнь?

Москит, несущий меж ракит

Сонную болезнь.

Дымком вулканным тянет здесь

От каждого листа.

Ведь это самые что есть

Тигриные места.

И вдруг я вижу изо мха

В три линии усы,

И вдруг я слышу сквозь меха

Рипящие басы

И различаю: желт и бел,

И два огня горят...

Но странно: я не оробел.

Напротив: рад!

Не от катара я умру,

Не от подагры, нет!

Не заглядевшись на пиру

В бездонный пистолет;

И не от ревности в Крыму,

В Москве не от статей

Я, как поэму, смерть приму

Из тигровых когтей.

А может быть, совсем не то...

А может быть, затем,

Что вера в счастье, как в лото.

Сильнее всех поэм

Все вдохновенное во мне

Дохнуло в грудь мою,

И две стихии, как во сне.

Переплелись в бою.

Какая мощь в моей руке,

Какое волшебство

Вот в этих жилах, кулаке

И теплоте его

Я эту истину постиг

На берегу зари,

Когда со мной схватился тигр

У плеса Уссури.

Безумье боли, гром ядра,

И дых, и два огня,

И пламя смертного одра

Окутало меня,

И, обжигая, как литье,

Зверь взял верх.

Но преимущество мое

В одном: я человек!

Покуда в левое плечо

Вгрызаются клыки,

Пока дыханье горячо

Дымится у щеки

И тьма сознанья моего

Уже совсем близка

Я стал почесывать его

За ухом... у виска.

Он изумился и затих.

За все свои года

О битве лаской грубый тигр

Не слышал никогда,

И даже более того:

Откуда эта весть

О том, что где-то у него

Такие нервы есть?

Еще его округлый клык

Дробит мое плечо

И за раскатом рыка рык

Вздымается еще,

Но ярость шла по голосам

Тленцой, а не огнем,

И зверь прислушивался сам

К тому, что было в нем.

Когда вечерняя звезда

Растаяла ко дню,

Его рыкание тогда

Сошло на воркотню.

Он дергал ухом. Каркал он.

Он просто изнемог.

Но растерзать меня сквозь сон

Уже никак не мог.

Когда же вовсе рассвело,

И стали петь леса,

И лунки белые свело

На желтые глаза,

Он, сединой поголубев,

Откинулся вразвал

И,словно стая голубей,

Один заворковал.

Вот, собственно, и весь рассказ.

В нем правды – ни на пядь.

Но он задуман был для Вас:

Я что

хотел

сказать?

Что если перед Вами я,

О милая, в долгу,

Что если с Вами, жизнь моя,

Ужиться не могу,

И ты хватаешься, кляня,

Рукой за рукоять

Попробуй все-таки меня

Над ухом... почесать.

Какая мощь в твоей руке,

Какое волшебство

В перстах твоих и кулачке

И теплоте его

Я никогда не знал о них

И жил бы день за днем,

Как вдруг схватился с тигром стих

В сознании моем.

1940

СТИХИ О ЛЮБВИ

ЗАКЛИНАНИЕ

Позови меня, позови меня,

Позови меня, позови меня!

Если вспрыгнет на плечи беда,

Не какая-нибудь, а вот именно

Вековая беда-борода,

Позови меня, позови меня,

Не стыдись ни себя, ни меня

Просто горе на радость выменяй,

Растопи свой страх у огня!

Позови меня, позови меня,

Позови меня, позови меня,

А не смеешь шепнуть письму,

Назови меня хоть по имени

Я дыханьем тебя обойму!

Позови меня, позови меня,

Поз-зови меня...

1958

ГЕТЕ И МАРГАРИТА

О, этот мир, где лучшие предметы.

Осуждены на худшую судьбу! ..

Шекспир

Пролетели золотые годы,

Серебрятся новые года...

"Фауста" закончив, едет Гете

Сквозь леса неведомо куда.

По дороге завернул в корчму,

Хорошо в углу на табуретке...

Только вдруг пригрезилась ему

В кельнерше голубоглазой – Гретхен.

И застрял он, как медведь в берлоге,

Никуда он больше не пойдет!

Гете ей читает монологи,

Гете мадригалы ей поет;

Вот уж этот неказистый дом

Песней на вселенную помножен!

Но великий позабыл о том,

Что не он ведь чертом омоложен;

А Марго об этом не забыла,

Хоть и знает пиво лишь да квас:

Раз уж я капрала полюбила.

Не размениваться же на вас.

Барвиха

1960

* * *

Муравьи беседуют по радио

(Усики у них антенны),

Милых сердцу веселя и радуя,

Шлют волнишки сквозь любые стены.

Ну, а мне-то как найти, красавица,

Нежную волну твою в пространстве?

Я уже с утра (могу покаяться)

Из чернильницы вздымаю стансы.

Я тебе пишу не по профессии,

Но в ответ ни кляксы, ни марашки...

Поневоле с высоты поэзии

Позавидуешь любой мурашке.

Слово бы, – и я всю душу вымою!

От тебя ж ни строчки, ни помарки...

Думай обо мне, моя любимая,

Я тебя услышу и без марки.

1949

АЛИСА

(Из рукописей моего друга,

пожелавшего остаться неизвестным)

Этюд 1

Никуда души своей не денем.

Трудно с ней, а все-таки душа.

Я тебя узнал по сновиденьям.

Снами никогда не дорожа,

Я тебя предчувствовал, предвидел,

Нехотя угадывал вдали,

И когда глаза твои, как выстрел,

Мне зрачки впервые обожгли

И когда вокруг необычайно

Сплетня заметалась, как в бреду,

Я все это принял, как встречают

Долгожданную беду.

Этюд 2

На безлунье в бору высоком,

Где чернели даже луни,

Угадал я не глазом, но оком

Ледяные твои огни.

Только ночь с ее странною мерой

Так могла подшутить надо мной.

С небосклона скатилась Венера,

Изменяя порядок земной:

Оползала полночная мрачность,

А туман занялся по низам,

И такая возникла прозрачность,

Словно фосфор весь мир пронизал!

Излучались коряги да жерди...

В Млечный Путь претворилась река...

В этот миг я увидел бессмертье!

Ты же видела лишь... старика.

Этюд 3

В день, когда по льдинам Заполярья

С ледокола на Чукотский берег

Шел я на собаках в океане.

Бородатый, тридцатитрехлетний,

Где-то в Польше родился ребенок:

Девочка со льдистыми глазами.

Я увидел их и содрогнулся:

Арктика сквозь мили, сквозь туманы

Вырубила деву изо льда.

Девушка смеется, веселится,

Будущему детски улыбаясь,

Упиваясь юностью, успехом,

Дружбою, любовью... Ну и пусть!

Ей ведь, упоенной, невдомек,

Что она задумана природой

Лишь затем, чтобы войти в поэму!

В черный день ледового похода

Для меня Алиса родилась.

Этюд 4

Она мне постоянно говорила,

Что у нее жених, что он красавец

И что, мол, нет на свете человека

Такого некрасивого, как я.

И вдруг однажды очень удивленно:

– А знаешь? А ведь ты похож на тигра!

А я подумал: нужен только образ,

Чтоб увидать в уродстве красоту.

Этюд 5

Я часто думаю: красивая ли ты?

Но знаю: красота с тобою не сравнится,

В тебе есть то, что выше красоты,

Что лишь угадывается и снится.

Этюд 6

Я не смею тебя ревновать ни к кому.

Будь на все твоя воля девичья.

Но безумно ревную лишь к одному:

К вековому слову Мицкевича.

О, как плещет в устах твоих польская речь,

Ключевая да серебристая!

Как умеет она прямо в душу истечь.

Утоляющая, словно истина.

Ни о чем я тебя не прошу, не молю,

Лишь одною просьбой измучаю

Чтобы ты ощутила стихию мою,

Молнией взбаламученную,

Чтобы гул мой, твоим повторенный ртом,

Для тебя прозвучал бы истиною,

Чтобы голос мой жаркий

в дыханье твоем

Воскресил ту весну единственную.

И когда твой счастливый красавец жених,

Оборвав тебя на полуслове,

Поцелуем задушит русский мой стих

Ты почуешь ли

вкус

моей крови?

Этюд 7

Эти болота, пропахшие серой,

Лес, что был неожиданно нем,

В мехе пушистом звезда Венера,

Встреча русских и польских поэм,

Птицы ночные в деревьях сонных,

Сердце, сердце в набатных стонах

Все позабудешь, Алиса. И все ж

Годы пройдут, а вспомнишь невольно,

Будто на ноющий зуб нажмешь:

Сладко и больно.

Этюд 8

Я хочу вобрать в себя навеки

Весь пейзаж твоих полярных глаз

И звезду, что лишь в XX веке

На небе торжественно зажглась...

Наглотаться бы перед разлукой

Слов твоих и смеха, милый друг,

Чтоб затем с удвоенною мукой

Услыхать безмолвие вокруг.

Этюд 9

Как же быть теперь без нее?

Как мне жить теперь без нее?

Кофе пить. Газеты читать.

Никогда ничего не ждать.

Ничего

о ней

не знать.

Я найду ее!

М?

Нет.

Я на дне разыщу ее!

Бред.

На край света за нею!

Ложь.

Ни-ку-да ты за ней не пойдешь.

Этюд 10

Пять миллионов душ в Москве,

И где-то меж ними – одна.

Площадь. Парк. Улица. Сквер.

Она?

Нет, не она.

Сколько почтамтов! Сколько аптек!

И всюду люди, народ.

Пять миллионов в Москве человек

Кто ее тут найдет?

Случай! Ты был мне всегда как брат.

Еще хоть раз помоги!

Сретенка. Трубная. Пушкин. Арбат.

Шаги, шаги, шаги.

Иду, шепчу колдовские слова,

Магические, как встарь.

Отдай мне ее! Ты слышишь, Москва!

Выбрось, как море янтарь!

Этюд 11

Не в том, не в том моя беда,

Что, утеряв тебя навек,

Я не увижу никогда

Ни этих губ, ни этих век,

А в том, что, если бы, любя,

Ты захотела новых встреч,

Я отказался б от тебя,

Чтобы любовь твою сберечь.

Этюд 12

Железнодорожная держава.

Царство встреч, но и глухих разлук!

Голубой экспресс "Москва – Варшава"...

Медного рожка унылый звук...

В мире нет печальнее мотива:

Как он сиротлив и одинок!

Траурный штандарт локомотива...

Красный уходящий огонек...

Он уходит, в дымке догорая,

Плавно пробираясь по леску...

Полюби Россию, дорогая,

Наши звезды и мою тоску.

Этюд 13

Имя твое шепчу неустанно,

Шепчу неустанно имя твое.

Магнитной волной через воды и страны

Летит иностранное имя твое.

Быть может, Алиса, за чашкой кофе

Сидишь ты в кругу веселых людей,

А я всей болью дымящейся крови

Тяну твою душу, как чародей.

И вдруг изумленно бледнеют лица:

Все тот же камин. Электрический свет.

Синяя чашка еще дымится,

А человека за нею нет...

Ты снова со мной. За строфою-решеткой,

Как будто бы я с колдунами знаком,

Не облик, не образ – явственно, четко

Дыханье, пахнущее молоком.

Теперь ты навеки моя, недотрога!

Постигнет ли твой Болеслав или Стах,

Что ты не придешь? Ты осталась в стихах.

Для жизни мало, для смерти много.

Этюд 14

Так и буду жить. Один меж прочих.

А со мной отныне на года

Вечное круженье этих строчек

И глухонемое "Никогда".

ПИСЬМО АЛИСЫ

(Перевод с польского)

Дедов дом

На старом месте.

Все знакомо

До созвездий.

Я гуляю

По аллее,

Ни о ком я

Не жалею.

Так и нужно,

Милый, жить:

Не гадать,

Не ворожить,

Не томиться,

Не терзаться,

Лишь со случаем

Встречаться.

Безмятежно

Я живу – Снов не вижу

Наяву.

Вот мой сад.

Вот мой дом.

Не жалею

Ни о ком.

Я брожу

Со псом игривым

По аллеям

И по нивам.

А жених мой

Оказался

Не таким уже

Красивым...

Этюд 15

Пет, не шутка. Честное слово.

В загробные больше не верим края,

Но разве не могут атомы снова

Сложиться в такое, как ты да я?

Ужели материя так убога,

Что я да ты только раз удались?

Даже помимо понятия "бога"

Здесь очевидный идеализм.

Закономерность или причуда

Формула под названием "я"?

Разве рожденье мое – это чудо,

Неповторимое для бытия?

Не слишком ли много, моя дорогая,

Люди думают о себе?

Пройдут века – и ты, не другая,

Задышишь, не помня о прежней судьбе,

И снова умрешь, и появишься снова,

Год ли спустя, миллион ли годов

Частный случай на вечной основе,

Который мгновенно возникнуть готов.

Да, я родился, проживу до ста,

Чтобы затем навсегда умереть.

Но я – электронов случайная доза,

А эта случайность возможна и впредь.

Вечность – это не только время.

Это возможность у нас на Земле

Любой структуры любого явленья,

Структуры Алисы в том числе.

Еще ты не раз повторишься, Алиса.

Сойдутся в грядущем пути ваших дней.

Всем

чутьем

материалиста

Я чувствую правду догадки моей.

И снова, как прежде, в мученьях, с боем

Найду я тебя на своем пути!

Но только пускай нам будет обоим,

Хочешь? обоим по двадцати...

Не будет во мне этой душной глуби,

Не омрачит она твой покой...

Но вряд ли

таким

ты меня полюбишь,

И вряд ли тебя полюблю я такой.

1951

ВЛЮБЛЕННЫЕ НЕ УМИРАЮТ

Да будет славен тот, кто выдумал любовь

И приподнял ее над страстью:

Он мужество продолжил старостью,

Он лилию выводит среди льдов.

Я понимаю: скажете – мираж?

Но в мире стало больше нежности,

Мы вскоре станем меньше умирать:

Ведь умираем мы от безнадежности.

1961

* * *

Когда я впервые увидел Эльбрус,

Эту двуглавую вспышку магния,

Был я мальчишкой. Совсем бутуз.

Но мной овладела мания,

И я шептал себе: "Ничего!

Вырасту – завоюю его".

Когда ж я впервые увидел вулкан

С кровавой тучей над кратером,

Меня не смутил ключевской великан.

Быть может, в кочевье неоднократном

Я знал его сотни лет назад,

И тундру эту, и это становье...

Вот только чей-то убогий сад

Являл для меня что-то новое.

Когда я, родная, увидел тебя.

Недосягаемую такую,

Кровь моя не вскипела, знобя,

Как если бы встретил другую:

Я сразу понял – ты мне суждена.

В Древнем Риме (чутье порукой!)

Была ты, матрона, моей супругой,

И вот узнал я тебя, Жена!

1966

* * *

Нет, любовь не эротика!

Это отдача себя другому,

Это жажда

Чужое сердце

Сделать собственной драгоценностью.

Это не просто ловушка

Для продолжения рода

Это стремление человека

Душу отмыть от будней.

Это стремление человечества

Лаской срубить злодейство,

Мир поднять над войной.

1967

ИЗ ЗАГРАНИЧНЫХ СТИХОВ

СВЕРЧОК

В бумажной хижине японца

Висит сушеный запах солнца.

Здесь чистота и пустота,

Здесь ни одной ненужной вещи

Одни улыбки человечьи

Да детских глазок пестрота.

Но в потолке у них крючок

Свисает крошечная клетка.

На клетке марлевая сетка,

За сеткой рыженький сверчок.

Японцу ничего не надо

Ни молока, ни шоколада.

Встают за океаном зори,

Виденья ходят вдалеке,

А он сидит и клеит "дзори" 1

В своем пустынном уголке.

Ты скажешь: "Быт его убог..."

Ну, да. Башмачник не микадо.

Но с ним сверчок – домашний бог,

И больше ничего не надо.

Сидит в бумажном он листе

С улыбкой страшной на лице.

Ему не надо ничего.

Стрекочут ножницы его,

Трещат-поскрипывают кожи,

На стрекот рыжего похожи...

И показалось мне, я помню.

Что и у хижины крючок,

А этот сгорбленный японец

Все тот же (но большой!) сверчок.

1. Дзори – савдалии.

Хакодате

1932

* * *

Вот предлагает девочка цветы.

Но я советской не менял монеты.

Меж тем язык вселенской бедноты

Отказ мой перевел понятьем: "Нету",

И девочка мне дарит в простоте

Большую астру, желтую, как солнце.

Нельзя без цветов!

Любовь к красоте

Живет в душе любого японца.

Хакодате

1932

К. МОНЕ. "ЖЕНЩИНА С ЗОНТИКОМ"

Эта кисть – из пламенно-мягких.

Не красками писано – огнями!

Поле в яростных маках,

Небо лазурное над нами.

В лазури – маковый зонтик,

А в маках – лазоревое платье,

Как зной голубой на горизонте,

Зыблется оно и пылает.

Здесь небо босыми ногами

По макам трепетно ходит,

Земля же в небо над нами

Кровавым пятном уходит.

И ясно, что все земное

К идеальному кровно стремится!

Само же небо

от зноя,

От земного зноя томится.

Париж

1935

АНРИ ДЕ РУССО

Да существует на земле всякий утконос!

(Детенышей рождают все, а он... яйцо снес.)

Все мыслят через красоту

достичь иных высот,

А он, Руссо,

на холсте

всему ведет

счет:

Уж если дуб, то все листы у дуба сочтены,

Уж если парк, сомненья нет – все пары учтены,

Уж если даже ягуар, то, в сущности, ковер,

Поэт – и тот с гусиным пером

чуть-чуть не крючкотвор.

А муза его – типичная мамаша лет сорока,

Которая знает свой тариф:

пятьдесят сантимов строка.

Висят картины под стеклом. На каждой номерок.

Подходит критик. Говорит:

"Какой нам в этом прок?

Я понимаю левизну. Вот, например, Гоген.

А это бог убожества! Бездарность в степени "эн".

Ах, что за судьбы у людей кисти или пера!

Руссо погиб. Но осознать его давно пора.

Вы припечатали его под маркой "примитив".

А что, как вдруг страданием

пронизан каждый мотив?

А что, как вдруг Анри Руссо

плюет на мир буржуа

На музу вашу продажную, без паруса, как баржа,

На вашу романтику дохлую, без ярости и когтей,

На вашу любовь, где парочки и нет совсем детей,

На ваши пейзажи дражайшие,

где в штемпеле каждый лист.

А что, как вдруг Анри Руссо

великий карикатурист?

Схвативши цивилизацию, он с маху ее – в гроб.

Палитрой своей,

как выстрелом,

пальнувши в собственный лоб?

Париж

1935

РАЗГОВОР С ДЬЯВОЛОМ ПАРИЖА

Я стою над костлявостью крыш

У химеры "Дьявол Парижа".

Внизу подо мной Париж

Бурый и рыжий.

Что влечет к Парижу людей?

Почему так легко в Париже?

Не видал я в Европе нигде

Столицы родней, ближе.

И сказал мне Дьявол, хрипя

Смешком своим бесноватым:

– Здесь амуры не хуже репья

Обращаются с вашим братом.

А отсюда историй – тьма!

Драматичнее всякой сцены.

Потрудился я, fratre 1, весьма

В атом смысле для Сены.

А уж кстати мой чуткий клюв

Стал от нюханья возмужалым...

И химера, мне подмигнув,

Облизнулась раздвоенным жалом.

– Видишь улицу Риволй?

Возьми от нее направо.

Там на дальнем холме развели

Садик с бронзовою оправой.

Да не этот! Этот не мой.

А вон тот: длинноватый да узкий.

Там король Эдуард VIII

Развлекался вполне по-французски,

Это было – хе-хе – лишь раз...

Он уехал, оправив брыжжи,

Но с тех пор не смыкал глаз

В мечте о Париже.

Я принес, дорогой, сюда

Чарованье особой культуры,

И слетели со мной навсегда

На метле мои милые дуры.

И столица навек пленена!

Ничего ей больше не надо...

Ведь Манон Леско и Нана

Девочки с нашего ада.

А ты, чувствую, говоришь:

"Это город с каким-то секретом".

Дьяволички – вот он, Париж!

Секрет в этом.

Я гляжу с Нотр-Дам на Париж

В серо-сизой синеющей гамме...

И почудилось, будто паришь

Вместе с его кругами,

И от этой его синевы

Неожиданно мыслью окольной

Стал я грезить кругами Москвы

С Ивановой колокольни...

Но за внешним сходством его,

Если сердцем с историей слиться,

Удивительное сродство

Меж французской и русской столицей.

– Нет, не в этом Парижа секрет!

Отвечаю гнусавой химере.

Пусть король ведьмовкой согрет,

Да что мне в этом примере?

Разве дева редкой красы.

Что колпак фригийский надела

И, зажегши в пушках басы,

Начала великое дело,

Разве эта была из твоих?

Разве эта твоя креатура?

А меж тем революции вихрь

Поднял знамя новой культуры,

И тогда-то в робких умах,

Не умевших за бомбы браться,

Раскатились ввысь на громах:

"Свобода! Равенство! Братство!"

Отвергая твою кутерьму,

Тут большие зрели кануны.

Здесь однажды грянул в дыму

Пророческий голос Коммуны,

Здесь впервые, хоть и на миг,

Стал человек человеком,

И с тех пор мечта напрямик

По коммунным движется вехам.

Оттого ароматов родней

Пыльный воздух на вашем бульваре,

Видно, пламенность тех изумительных

дней

Золотится в парижском загаре.

1 Брат (лат.). – Ред.

Париж

1936

HOTEL "ISTRI A"

Лредо мной отель "Istria".

Вспоминаю: здесь жил Маяковский.

И снова тоски застарелой струя

Пропитала извилины мозга.

Бывает: живет с тобой человек,

Ты ссоришься с ним да спорить,

А умер – и ты сиротеешь навек,

Вино твое – вечная горечь...

Направо отсюда бульвар Монпарнас,

Бульвар Распай налево.

Вот тут в потоках парижских масс

Шагал предводитель ЛЕФа.

Ночью глаза у нас широки,

Ухо особенно гулко.

Чудятся

мне

его

шаги

В пустоте переулка,

Видится мне его серая тень,

Переходящая улицу,

Даже когда огни в темноте

Всюду роятся и ульятся.

И ноги сами за ним идут,

Хоть млеют от странной дрожи...

И оттого, что жил он тут,

Париж мне вдвое дороже.

Ведь здесь душа его, кровью сочась,

Звучала в сумерках сизых!

Может быть, рифмы еще и сейчас,

Как голуби, спят на карнизах,

И я люблю парижскую тьму.

Где чую его паренье,

Немалым я был обязан ему,

Хоть разного мы направленья.

И сколько сплетен ни городя,

Как путь мой ни обернется,

Я рад,

что есть

в моей

груди

Две-три маяковские нотцы.

Вы рано, Владимир, покинули нас.

Тоска? Но ведь это бывало.

И вряд ли пальнули бы вы напоказ,

Как юнкер после бала.

Любовь? Но на то ведь вам и дано

Стиха колдовское слово,

Чтобы, сорвавшись куда-то на дно,

К солнцу взмывать снова.

Критики? О! Уж эти смогли б

Любого загнать в фанабериях!

Ведь даже кит от зубастых рыб

Выбрасывается на берег.

А впрочем – пускай зонлишка врет:

Секунда эпохи – он вымер.

Но пулей своей обнажили вы фронт,

Фронт

обнажили,

Владимир!

И вот спекулянты да шибера

Лезут низом да верхом,

А штыковая культура пера

Служит у них карьеркам.

Конечно, поэты не перевелись,

Конечно, не переведутся:

Стихи ведь не просто поющий лист,

Это сама революция!

Но за поэтами с давних лет

Рифмач пролезает фальшивый

И зашагал деревянный куплет,

Пленяясь легкой наживой.

С виду все в нем крайне опрятно:

Попробуй его раскулачь!

Капитализма родимые пятна

Одеты в защитный кумач;

Мыслей нет, но слова-то святые:

Вся в цитатах душа!

Анархией кажется рядом стихия

Нашего карандаша.

В поэзии мамонт, подъявший бивни,

С автобусом рядом идет;

В поэзии с мудростью дышит наивность

У этого ж только расчет.

В поэзии – небо, но и трясина,

В стихе струна, но и гул,

А этот? Одна и та же осина

Пошла на него и на стул.

И, занеся свой занозистый лик,

Твердит он одно и то же:

"Большие связи – поэт велик,

Ничтожные связи – ничтожен,

Связи, связи! Главное – связи!

Связи решают все!"

Подальше, муза, от этой грязи.

Пусть копошится крысье.

А мы, брат, с тобой – наивные люди.

Стих для нас – головня!

Хоть коршуном печень мою расклюйте,

Не отрекусь от огня.

Слово для нас – это искра солнца.

Пальцы в вулканной пыли...

За него

наши предки-огнепоклонцы

В гробовое молчание шли.

Но что мне в печальной этой отраде?

Редеют наши ряды.

Вот вы.

Ведь вы же искорки ради

Вздымали тонны руды.

А здесь?

Ну и пусть им легко живется

Не вижу опасности тут.

Веда, что взамен золотого червонца

В искусство бумажки суют.

Пока на бумажках проставлена сотня,

Но завтра, глядишь, – миллион!

И то, что богатством зовется сегодня,

Опять превратится в "лимон".

И после пулей, подхалимски воспетых,

Придется идти с сумой.

Но мы обнищаем не только в поэтах

В нравственности самой!

Да... Рановато, Владим Владимыч,

Из жизни в бессмертье ушли...

Так нужно миру средь горьких дымищ

Видение чистой души.

Так важно, чтоб чистое развивалось,

Чтоб солнышком пахнул дом,

Чтоб золото золотом называлось,

Дерьмо, извините, – дерьмом.

А ждать суда грядущих столетий...

Да и к чему эта месть?

Но есть еще люди на белом свете!

Главное: партия есть!

Париж

1935-1954

ВОЙНА

Я ЭТО ВИДЕЛ!

Можно не слушать народных сказаний,

Не верить газетным столбцам,

Но я это видел. Своими глазами.

Понимаете? Видел. Сам.

Вот тут дорога. А там вон – взгорье.

Меж ними

вот этак

ров.

Из этого рва подымается горе.

Горе – без берегов.

Нет! Об этом нельзя словами...

Тут надо рычать! Рыдать!

Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,

Заржавленной, как руда.

Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.

Может быть, партизаны? Нет.

Вот лежит лопоухий Колька

Ему одиннадцать лет.

Тут вся родня его. Хутор Веселый.

Весь "самострой" – сто двадцать дворов.

Ближние станции, ближние села