Текст книги "Под чужим знаменем"

Автор книги: Игорь Болгарин

Соавторы: Георгий Северский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Господа! Времени у нас мало, поэтому будем тратить его экономно. Две недели назад я вернулся из Москвы и хочу вкратце изложить некоторые столичные новости. В Москве произошло объединение почти всех антибольшевистских организаций. Создан Тактический центр, в который вошли Союз возрождения России, Национальный центр и Совет общественных деятелей. – Здесь Лебедев сделал небольшую паузу, дабы присутствующие оценили в полной мере значение сказанного им, и продолжил: – Итак, образовался единый фронт, включающий в себя разные политические группировки, начиная с монархистов и кончая меньшевиками-оборонцами и правыми эсерами. Военная комиссия Тактического центра и штаб Московского района разработали план вооруженного выступления и захвата Кремля. В день восстания предполагается овладеть Ходынской радиостанцией и оповестить весь мир о падении Советов. Вот, господа, масштабы, которыми надо жить!

– У нас, собственно говоря, в какой-то мере такое объединение уже произошло, – не скрывая гордости, сказал Сперанский.

– Вот я и попрошу обстоятельно информировать меня, какими силами и возможностями располагает ваш Центр! – в упор наведя свой взгляд на Сперанского, оборвал его Лебедев.

– А вы не предлагаете нам объединиться с петлюровцами? – вдруг спросил Бинский, желая, чтобы и его заметил и отличил представитель ставки.

Все с интересом смотрели на «гостя» в почтительном ожидании, что он ответит.

В гостиную вошла Ксения Аристарховна, она принесла поднос с чашками горячего чая.

– Я ничего не предлагаю, – продолжил Лебедев, когда она вышла, не обернувшись к Бинскому и не повысив голоса. – Знаю одно: время мелких действий прошло. Поджоги складов, диверсия на железной дороге, саботаж – это, скажем, хорошо, господа! Но не это главное!..

– В таком случае, может быть, вы скажете, что же главное? – спросил верткий Палешко и торжественно огляделся по сторонам: вот, мол, какие вопросы нужно задавать. – Может, вам там со стороны виднее?

– Скажу! – торжественным взглядом оглядел всех подполковник Лебедев. – Надо готовить вооруженное выступление по примеру Московского центра. Надо как можно шире вербовать людей, а может быть, и объединиться с людьми, у которых общие с нами интересы.

– Значит, все-таки с петлюровцами? – вновь подал голос Бинский. – Но в борьбе с большевиками у петлюровцев иные задачи, они дерутся за самостийную Украину, а у нас другие цели.

На этот раз подполковник, бросив на Бинского короткий взгляд, досадливо поморщился: он не любил людей, торопливых на выводы.

– Важен, господа, конечный результат – свергнуть большевиков. И не будем сейчас заботиться об остальном. Придет время – разберемся, кто что заслужил… Николай Григорьевич недавно встречался с руководителями петлюровского заговора Стодолей и Корисом. Сожалею, что этого не сделали вы прежде. У них есть силы, есть оружие. Их бы перевербовать, привлечь на нашу сторону.

– Деньги нужны, – хитровато прищурился Прохоров. – Вербовка – дело тонкое.

– Деньги будут! – пообещал Лебедев.

– Я к тому, что деньги – это запал. Известно, он и сам мал и сила его ничтожна. Но он инициирует взрыв, – философски подытожил перепалку с Лебедевым Прохоров.

* * *

Вечером старенький «бенц» остановился на Жилянской улице, откуда было рукой подать до Большой Васильковской. Человек десять чекистов прошли на Большую Васильковскую, окружили дом, в котором проживал ювелир Федотов. Красильников и еще трое поднялись на третий этаж, постучали. Им открыл грузный Лев Борисович Федотов, оглядел всех сонными, недоумевающими глазами, проводил в богато обставленную старинной мебелью комнату, предложил сесть. Сам тоже опустился в мягкое кресло, переплел на животе пальцы рук. Своей обстоятельной неторопливостью, всем своим видом и фигурой он выражал полное, даже добродушное спокойствие.

У Красильникова на мгновение даже мелькнула мысль, что они напрасно поверили Либерзону и потревожили такого домашнего человека. За свою недолгую службу в ЧК он видел много разных людей в подобных обстоятельствах. Виноватые, едва им показывали мандат ЧК, хоть чем-нибудь да выдавали себя: суетливостью ли, заискивающей улыбочкой или льстивыми интонациями в голосе. Лев Борисович же был предельно спокоен и в то же время не скрывал неприязни к столь поздним гостям.

– Напрасно сами тревожитесь и людей тревожите по ночам, – исподлобья глядя на Красильникова, сухо сказал он. – Как приказ Советов… ваш то есть приказ, вышел, я все сдал. У вас там, в Чека, должно быть все записано, проверили бы. Золотишко кое-какое было, бриллианты… – не спеша, жалуясь на судьбу, объяснялся с чекистами Федотов.

– Значит, сдали? – с тихой иронией спросил Красильников.

– А попробовал бы не сдать, – сами бы забрали. – Федотов прямо взглянул на Красильникова из-под насупленных бровей, и такая безнадежность была во взоре ювелира, что Красильников опять заколебался. – Я знаю таких, кто не сразу сдал. По пять обысков было.

– А у вас? – продолжал спрашивать Красильников, зная, что именно на таких, с виду пустых вопросах многие поскальзываются.

– Три. Только ничего не нашли. А приезжали специалисты по части обысков, – с горькой иронией над самим собой и своим утраченным богатством продолжал Федотов.

– И выходит, что никакого золота у вас и в помине нет? – допытывался Семен Алексеевич.

– Я не алхимик. Изготовлять золото из воздуха пока не научился, – сказал Федотов.

– Я вам, в общем-то, верю, – похоже, даже посочувствовал Красильников. – Но работа у нас, Лев Борисович, такая, что приходится иногда и проверять. Так сказать: доверяя – проверяй. Так что не обессудьте! Вот ордер на обыск!

Федотов слегка скосил глаза на ордер, пожал плечами: дескать, хотите проверять – проверяйте, и снова принял скучающе-безразличный ко всему происходящему вид. Лишь большие пальцы рук, помимо воли хозяина, разомкнулись и стали выделывать замысловатые фигуры. И это не ускользнуло от внимания Семена Алексеевича.

– Приступайте! – повернувшись к чекистам, решительно кивнул он головой.

Поначалу чекисты вершок за вершком прощупали валики дивана, спинку, сиденье, заглянули в старинные часы с кукушкой, просмотрели граммофон – это был привычный «обход» при обысках. Молоденький чекист подошел к кадке с фикусом, остановился в нерешительности, вопросительно взглянул на Красильникова. Федотов перехватил этот взгляд, великодушно бросил:

– Рвите, чего там! Его уже три раза вырывали, может, и в четвертый раз приживется.

Но Красильников рассудил по-своему. Если и есть у Федотова золото, то не такой он простак, чтобы прятать его на виду у всех в кадке с цветком. И поэтому сказал чекисту:

– Оставь пока!

Двое других тем временем досконально простучали стены, оконные переплеты. Сняли с гвоздей картины в толстых золоченых рамах, просмотрели рамы. Ничего.

Затем чекисты подошли к буфету, в котором за крупными стеклами тускло отсвечивал хрусталь.

На лице Льва Борисовича появилось подобие саркастической улыбки. Он продолжал все так же сидеть в кресле, обхватив руками большой живот. Пальцы его теперь были спокойны.

– Чудно все-таки, – сказал он. – Вот четвертый обыск наблюдаю, и все одинаково. Ищут-ищут, и в граммофон и в буфет заглядывают, плюнут и уйдут. Вроде как даже обижаются, что не нашли ничего.

– Посмотрим, – неопределенно ответил Семен Алексеевич Федотову и затем бросил молоденькому чекисту: – Вы буфет аккуратненько поднимите и тщательно осмотрите ножки.

Втроем подняли буфет, отняли ножки. Стали простукивать одну за другой, дерево глухо загудело.

– Ну, что там? – спросил Семен Алексеевич, искоса наблюдая за пальцами хозяина.

– Дерево как дерево, а вроде тяжелое, – сказал чекист.

– На то оно и называется железным, это дерево. В Африке произрастает, – объяснил Федотов. Семену Алексеевичу показалось, что сказал он это не прежним неторопливо-снисходительным тоном и чуть-чуть поспешнее, чем следовало.

– А ну давай сюда… тяжелое…

Красильников надел очки и внимательно оглядел толстую короткую ножку буфета. Прислушиваясь, стал стучать по ней своим прокуренным до черноты пальцем. Затем поднял глаза на Федотова, укоризненно сказал:

– Вот! А вы говорили – нету.

Перочинным ножичком он осторожно поддел фанеровку ножки. И оттуда посыпались на стол один за другим, позванивая друг о друга, желтые кружочки.

– Это разве золото? – пренебрежительно сказал Федотов, и глаза у него презрительно сузились. – На старость, на черный день приберег. Это в Киеве у любой старушки найдете.

– И это тоже… на старость? – строго спросил Красильников, вытряхивая золото из второй ножки.

А когда один из чекистов принес толстую Библию, из ее переплета Семен Алексеевич тоже вытряхнул десятка два золотых десятирублевиков.

– И Господь не сохранил! – улыбнулся чекист.

Наконец было проверено и пересмотрено все. Чекисты собрались у стола.

– Вроде больше ничего нету.

– Нету, нету, – поспешно закивал головой Федотов и затем смиренно спросил: – Мне как? Прикажете одеваться?

– Не нужно, – равнодушным голосом сказал Семен Алексеевич. – Куда нам торопиться! Посидим, побеседуем. Может, вы и еще что вспомните.

Пальцы Льва Борисовича снова беспокойно зашевелились, то сцепляясь, словно успокаивая друг друга, то расцепляясь.

* * *

Прошло много времени, как Мирон привел гостя в дом Сперанского. Он успел уже выкурить с десяток цигарок. Его стало клонить в сон. И чтобы не заснуть, он начал медленно прогуливаться под окнами. Остановился, прислушался, заглянул в окно. Подполковник Лебедев медленно расхаживал по гостиной, говорил, скупо жестикулируя руками:

– Решительность и самоотверженность! За каждый шаг к победе мы платим кровью. Бои идут и в эту минуту.

– Союзники… разочаровываются, – сказал граф Пирро с сильным акцентом. – Им нужны ваши победы, а не пролитие крови… Я тоже… рискую добрым именем… ради ваших побед.

– Вот! – воскликнул подполковник не без иронии. – Наши друзья тоже поддерживают нас в священной борьбе. И им нужны наши победы как некая гарантия, что их материальная поддержка – не пустые материальные затраты.

– Так, может, сразу отдадим им всю Россию в виде компенсации? – мрачно поинтересовался Прохоров, не поднимаясь с места. – Англии – Кавказ, Франции – Донбасс, а остальное не про нас. Хотелось бы узнать, а какие интересы у Бразилии?

– Простите… Я вас плохо поймал… простите, понял, – уклонился дипломат.

– Ну, что бы вы хотели у нас оттяпать? У вас там, кажется, нет снега? Берите себе Сибирь! – не унимался Прохоров.

– Прекратите паясничать, штабс-капитан! – угрюмо вскинулся подполковник и постучал по столу, призывая к порядку. – Стыдно, господа! Где собирается больше двух русских, начинается базар!

Мирон отпрянул от окна, снова принялся кружить по двору.

…Юра в это позднее время сидел в кресле-качалке и дочитывал «Графа Монте-Кристо». Дочитал, с сожалением закрыл книгу, посидел немного, размышляя об удивительной судьбе главного героя.

Внизу, в гостиной, слышались голоса, а со двора донеслось осторожное покашливание. Интересно, кто там? Юра потушил лампу и лишь после этого открыл окно. Действительно, кто-то ходит. Мальчик лег на подоконник, стал наблюдать за человеком во дворе. Тот в это время закурил, огонь спички выхватил из тьмы лицо.

Юра вцепился руками в подоконник. Он узнал этот беззубый рот на порченом, пересыпанном оспинами лице. Вспомнил поезд, бандита, из-за которого умерла мама. Прежний страх и прежнее бессильное отчаяние вернулись в его сердце, и, не понимая, что он делает, Юра стремглав бросился вниз.

…В комнате, где шло совещание, наступило неловкое молчание.

– Патриотизм – прекрасное чувство, – вновь заговорил Прохоров, но уже иным, тихим и усталым голосом. – Но патриоты выбиты, господа. Или же до предела обнищали… Матушка Русь больше не ценит патриотов… Поймите, – добавил он с горечью, – я не могу сказать жене и детям: я патриот и поэтому бросаю вас на голодную смерть и ухожу в последний бой…

И тут распахнулась дверь, в комнату стремглав влетел Юра. К нему повернулись испуганные лица. В руке подполковника Лебедева блеснул пистолет. А мальчик, указывая на окно, закричал:

– Там бандит! Вы слышите, там бандит!..

Сперанский переглянулся с подполковником Лебедевым и быстро вышел из комнаты. Вскоре он вернулся, следом за ним в гостиную скромно, бочком вошел Мирон.

– Да-да! Это он! – показывая на Мирона, продолжал Юра. – Он издевался над моей мамой и выбросил ее из поезда! Он грабил и убивал! Вы слышите! Это бандит!

Юра ожидал, что эти люди, офицеры, сейчас же бросятся к бандиту, свяжут его. Но – увы! – их реакция была иной.

– Юра! Почему ты оказался здесь? – изумленно подняв брови, гневно накинулась на него Ксения Аристарховна; никогда прежде она с ним так не говорила.

Подполковник Лебедев повел строгим взглядом на Викентия Павловича, и тот незамедлительно потребовал:

– Юрий! Ступай в свою комнату! Поговорим после!

А Мирон как ни в чем не бывало снисходительно улыбнулся Юре и развел руками.

– Разве ж я знал?! – И плоские его глаза поплыли куда-то в сторону.

И тогда Юра, сжав кулаки, бросился на Мирона, стал изо всей силы бить его в грудь, гневно выкрикивая:

– Бандит! Бандит! – и плакал от отчаяния и злости и еще оттого, что впервые в жизни остался один на один со злом и бессилен был рассчитаться с ним.

Сильные руки Викентия Павловича оторвали Юру от Мирона.

– А вы… вы все!.. – забарахтался в руках Сперанского Юра.

Сперанский отнес отбивающегося ногами и руками Юру к чулану, втолкнул его туда и захлопнул за ним тяжелую дубовую дверь.

В гостиной молчали. Только подполковник Лебедев встревоженно проворчал, сверля глазами хозяина квартиры:

– Хорошо, если крики вашего родственника не долетели до соседних домов.

– Ну что вы… у нас тихо… – тяжело дыша, поспешил успокоить Викентий Павлович.

– И все-таки выйдите на улицу, проверьте! – уже с настойчивой неприязнью объявил Лебедев Сперанскому. Затем обернулся к переминающемуся с ноги на ногу Мирону, брезгливо взглянул на него: – А вы! Вы что скажете?

– Я человек маленький, ва… Сергей Христофорыч. Мне как приказывали, – нисколько не смущаясь, объяснил Мирон. – Я тогда у батьки Ангела был. А он, известно, против всех воевал. И против дворян тоже. – И кивнул в сторону сидящих за столом.

Лебедев промолчал. «Противно, – подумал он. – Противно и неприятно. Мальчик прав в своей ненависти. Но тут ничего не поделаешь. Я не могу остаться без провожатого. Хотя с удовольствием отправил бы этого Мирона к его батьке Ангелу. Впрочем, он меня тоже при случае отправит куда-нибудь. Сволочь, бандит, ненадежен… Где же этот простой мужичок-богоносец, где он, черт возьми, тот, за кого мы страдаем?»

И, чтобы рассеять тяжелую атмосферу, воцарившуюся после появления Юры, он вновь повторил:

– Итак, еще раз о деньгах. Деньги у вас будут, господа, – торопливо натягивая свой брезентовый плащ, сказал подполковник. – Скоро!.. – Мельком оглядев прощающимся взглядом гостей, он добавил: – И еще Николай Григорьевич просил передать вам следующее. Приказом Ковалевского вы все зачислены на должности в действующую армию. Заготовлена реляция главковерху Антону Ивановичу Деникину о производстве вас в более высокие воинские чины и о награждении.

Заговорщики, не скрывая довольных улыбок, переглянулись.

– Я прощаюсь с вами, господа, но ненадолго! – многозначительно бросил подполковник Лебедев, поцеловал руку Сперанской, любезно отвесил общий поклон. – Близок час нашей победы, господа!

Мирон вразвалку вышел первым, затаившись, постоял у калитки, зорко осматривая темноту. Затем подал знак подполковнику Лебедеву и вышмыгнул на улицу. Крался медленно и осмотрительно, время от времени ожидая, когда подполковник Лебедев догонит его. На перекрестке Мирон тихо спросил:

– Куда теперь, Сергей Христофорыч?

– На Большую Васильковскую, – ответил Лебедев.

…Сидя в чулане, Юра слышал, как постепенно – по одному – расходились тайные гости. В горле у него пересохло, нестерпимо хотелось пить. Саднила ушибленная в темном чулане коленка. Но еще больше мучила иная боль. От нее хотелось плакать. Бандит, повинный в смерти матери, – сообщник Викентия Павловича, Бинского, Лысого. Он воюет на стороне белых. И Юрин папа тоже воюет на стороне белых. Как же это может быть? Как? Здесь какая-то страшная ошибка, которую почему-то никто не хочет исправить…

Снова и снова мальчик вспоминал ненавистное, побитое оспой лицо, искривленный рот… Может, они не знали, что он бандит? Но ведь Юра сказал им. Не поверили? Нет, вряд ли! Но вместо того чтобы схватить бандита, они набросились на него, Юру, и трусливо, словно в чем-то угождая Мирону, заперли его в чулане. Почему? И в его голову пришла совсем не детская мысль. Скорее сердцем, чем умом, он понял то, что понимали не все взрослые. «Бандит – это бандит, – подумал Юра. – Кому бы он ни служил, бандит – это бандит! Почему же они, офицеры, не понимают этого?»

Привалившись к старому креслу, снесенному за ненадобностью в чулан, Юра долго еще лихорадочно размышлял обо всем происшедшем. И успокоился тем, что поклялся самой страшной клятвой разыскать бандита Мирона и отомстить ему за все.

* * *

Близился ранний летний рассвет, когда Мирон и подполковник Лебедев пересекли пустырь и вышли на Большую Васильковскую. У нужного дома постояли, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. Вошли в подъезд, бесшумно поднялись на третий этаж. Подполковник зажег электрический фонарь и пошарил узким лучом в темноте. Наконец, нашел то, что искал: на обитой клеенкой двери тускло отсвечивала медная табличка: «Л. Б. Федотовъ». Отступив в сторону, Лебедев показал Мирону на дверь, и тот постучал: два частых, три с паузами удара. Вскоре из-за двери послышался приглушенный голос:

– Кто там?

– Лев Борисович! Отворите! – прошептал в ответ Мирон. – От Николая Григорьевича к вам…

Щелкнул замок, дверь широко открылась. И в лицо гостям ударил свет яркой керосиновой лампы. Хозяин держал ее так, что его лицо все время оставалось в полутьме.

Мирон первым шагнул в переднюю. Что-то встревожило Мирона, что-то здесь было не так. Фигура хозяина была совсем не старческой. Показалось подозрительным и то, как безбоязненно им открыли дверь. Резко схватив руку с зажженной лампой, Мирон с силой приподнял ее. Свет закачался, метнулся по стене и на мгновение лизнул пучком лучей хозяина по лицу… На нем был бушлат, из-под него проглядывала тельняшка. Это было страшно. Но еще страшней стало Мирону, когда он узнал чекиста, от которого недавно едва удрал на рынке. Все это произошло мгновенно. Мирон отшатнулся, по-кошачьи прыгнул назад, наткнулся спиной на своего спутника, и тут чекист ударил его ногой в живот. Мирон ойкнул, превозмогая боль, кинулся в сторону, но тотчас еще кто-то сзади набросился на него. Зазвенело стекло. Покатилась со звоном и дребезгом по полу и погасла лампа. Все остальное уже происходило в кромешной темноте. Кто-то, тяжело и озлобленно дыша, наседал на Мирона, а он отбивался изо всех сил, катаясь по лестничной площадке.

Гулко загремели по лестнице чьи-то грузные, но быстрые шаги – подполковник Лебедев счастливо увернулся во внезапной суматохе от чекистов и помчался вниз. Но едва он добежал до второго этажа, как в лицо в упор ударили яркие лучи карманных фонарей. На мгновение они ослепили его, отбросили назад. И тут же снизу послышался яростный голос:

– Стой! Руки вверх!

Подполковник резко повернулся и опять помчался вверх – там, на чердаке, было теперь его спасение, – а следом за ним устремился чекист. Почти одновременно они наткнулись на клубок сцепленных в бешеной схватке тел.

– Здесь я… Сергей Христофорыч… выручайте!.. – услышал Лебедев задыхающийся голос Мирона. Быстро сориентировавшись, заученным ударом рукоятки пистолета по голове подполковник свалил своего преследователя, а затем несколько раз с силой опустил тяжелый кулак в середину катающегося клубка.

Мирон почувствовал, что руки, державшие его, ослабли, он распрямился, вскочил на ноги, бросился вверх по лестнице вслед за удаляющимся топотом ног подполковника. Грудь его теснила боль, перехватывала дыхание, делала ватными руки и ноги, но Мирон все равно, задыхаясь и слабея, продолжал бежать вверх, к спасительному чердаку.

Вслед беглецам раздались один за другим несколько выстрелов, брызнула в стороны штукатурка, полетели щепки, зазвенело стекло.

Подполковник обернулся и тоже несколько раз наугад выстрелил. Подбежав к железной лестнице, ведущей на чердак, стал торопливо взбираться по ней. Мирон не отставал, к нему постепенно пришло второе дыхание, и он бежал, втянув голову в плечи, словно ожидая, что вот-вот чекистская пуля настигнет его.

На чердаке они ринулись к окну. Ударом плеча Мирон высадил раму, и они выбрались на крышу.

Уже совсем рассвело. Низко по земле стлался грузный, выкрашенный утренней зарей туман. Город, лежавший внизу, досматривал последние, уже некрепкие сны, кое-где в окнах теплился осторожный свет, и совсем по-деревенски перекликались петухи.

Громыхая сапогами по тугому железу крыши, Мирон и подполковник Лебедев, уже вконец запыхавшись, пробежали туда, где виднелся соседний дом. Он был чуть ниже того, на котором находились беглецы, зияющий провал отделял одно строение от другого, внизу мертвенно поблескивали булыжники двора.

Они остановились у края крыши, с опаской поглядели вниз и там, в узком колодце двора, увидели бегущих чекистов. Подполковник прикинул расстояние и сказал:

– Единственное спасение – прыгать!.. Ну!..

– Боюсь, ваше высокоблагородие! Далеко! – И Мирон стал медленно пятиться от края крыши, сердце его внезапно остудила мертвенная жуть. – Не могу!.. Боюсь!

Подполковник настороженно оглянулся и еще решительней, еще настойчивей повторил:

– Кому говорят, прыгай! – и поднял пистолет.

– Го-осподи, помоги! – перекрестился Мирон, с всхлипом набрал в грудь воздуху и, зажмурив глаза, прыгнул. Протрещала черепица, осколки полетели вниз, звонко рассыпались на мостовой, словно кто-то швырнул на булыжники медяки. А Мирон уже легко бежал по не очень крутой крыше соседнего дома.

Подполковник тоже разбежался, тело его спружинилось. Оттолкнулся ногами от карниза и перелетел через пропасть, разделявшую два дома. Но не было в его уже немолодых ногах той силы и упругости, как у Мирона, и он, каким-то чудом успев ухватиться за водосточный желоб, завис над пропастью, закричал Мирону:

– Помоги-и!..

Подполковник из последних сил держался за край желоба, боясь взглянуть вниз, чтобы не ослабеть от страха высоты, и все смотрел вверх, на свои побелевшие от напряжения руки, и еще выше, туда, где дрожали в выбеленном зарею небе редкие пригасающие звезды. На отчаянный крик подполковника Мирон невольно оглянулся и… снова ринулся дальше, пригибаясь и петляя. Он уже успел поверить, что и на этот раз кривая вывезла – спасен, а спасенному незачем второй раз рисковать.

Желоб под тяжестью тела подполковника медленно разогнулся, и он с глухим криком рухнул вниз. Перед последним смертным мгновением ему показалось, что он еще может за что-нибудь уцепиться, и вытянул руки, но небо внезапно отодвинулось, покачнулось и выбросило ему в глаза нестерпимо белое свечение.

Когда подбежали чекисты, подполковник уже не дышал, его глаза незряче смотрели в небо, а руки были вытянуты вперед, словно он все еще силился до чего-то дотянуться.

Раненый Сазонов обыскал погибшего, извлек из карманов пистолет и какие-то бумаги. Одного чекиста он оставил сторожить тело, трех послал преследовать Мирона, а сам поднялся в квартиру Федотова.

– Один, похоже, ушел, товарищ Красильников, а второй насмерть разбился, – невесело доложил Сазонов и утомленно протянул пачку бумаг: – Это вот при нем нашли.

– Ты ступай голову-то перевяжи, – посоветовал Сазонову Красильников, взглянул на его слипшиеся волосы и темные потеки крови на шее и гимнастерке. – Ишь сколько кровищи вышло.

– Ничего, заживет, – приободрился Сазонов.

– Не геройствуй, не надо! – пристрожил его Красильников и подсел к столу. Неторопливо надел очки и стал раскладывать перед собой найденные у подполковника бумаги.

Лев Борисович, сидевший неподалеку, не удержался, зыркнул острым, цепким взглядом по этим бумагам и тут же отвел глаза, снова приняв безразличный вид. Лишь большие пальцы рук опять стали торопливо выделывать замысловатые фигуры.

Семен Алексеевич на мгновение покосился на руки Федотова, с улыбкой подумал: «Чудно! Владеет-то собой как, а с руками справиться не может».

– А нервишки у вас, Лев Борисович, я замечаю, неважнецкие. Лечиться бы надо, – сочувственно сказал Красильников Федотову, продолжая неторопливо разбираться в бумагах.

– Вы это к чему? – встревожился Федотов и тут же сделал вид, что не понял Красильникова.

– К тому самому, что… есть та бумажка, которой вы сейчас так боитесь. Вот она… – Семен Алексеевич сдвинул ниже на нос очки, стал внимательно рассматривать потертый на сгибах лист бумаги. – Самим командующим Добровольческой армией Ковалевским подписанная. С печатью. Все чин чином… Почитать?

– Зачем? Мало ли что они там пишут! – опять напустил на себя добродушную ленцу Лев Борисович.

– Ну что это вы так? – укоризненно покачал головой Красильников. – Солидный же человек! Генерал. Гарантирует… Вот, читайте!.. Что золотишко, которое вы вручите «подателю сего», вам все сполна вернут после победы над Советами… над нами, значит, Лев Борисович!

– Пускай гарантируют, мне-то что, ни жарко и ни холодно, – попытался уклониться от прямого ответа Федотов, решивший держаться до конца.

– Понятно. Не хотите, значит, сознаваться, где вы его прячете? – настойчиво докапывался до истины Красильников, понимая, что нельзя давать своему противнику ни минуты передышки.

– Все, что прятал, вы нашли, – с откровенной бравадой ответил Федотов.

– Нет, не все! – покачал головой Красильников. – Ну ладно! Одевайтесь! Придется нам с вами в Чека продолжить эту прямо скажу, не очень приятную беседу.

Федотов молча оделся, нетерпеливо сказал:

– Ну пошли, что ли!

Однако Красильников не тронулся с места. Он стоял возле кресла, где все время сидел Федотов, и внимательно смотрел на пол. В крашеных досках слабо поблескивали шляпки двух новых, недавно вбитых гвоздей. Сидя в кресле, Федотов ногами прикрывал их.

Красильников поднял голову, сказал чекистам:

– А ну, хлопчики! Подденьте-ка еще вот эти досочки.

И тут Льва Борисовича оставило самообладание. Он покачнулся, схватился рукой за стену и тяжело опустился, почти сполз на табурет.

– Я же говорил, Лев Борисович, что нервы у вас ни к черту, – мельком заметил Красильников, наблюдая за быстрой работой чекистов. Они легко подняли доски, скрывающие тайник. Оттуда остро пахнуло сыростью, гнилью.

Сазонов склонился к тайнику, осветил тугую темень фонариком. Двое чекистов пошарили и подали один тяжеленный ларец, а за ним – другой.

– Ого-го! – не удержался от удивления Сазонов и тут же, встретив укоризненный взгляд Красильникова – мол, нужно быть сдержаннее, – бросился помогать товарищам.

Содержимое ларцов Семен Алексеевич высыпал на стол. На круглом столе выросла целая гора драгоценностей, в основном золотых монет, среди которых инородными телами выделялись кольца с крупными камнями, тонко и вычурно выгнутые серьги, тускло поблескивающие церковным золотом кресты, налитые тяжестью серебра, кулоны, легкомысленные дорогие ожерелья… И все это составляло один искрящийся, почти живой клубок.

Красильников смотрел на все это богатство спокойными, холодными глазами.

– И это – тоже на старость? – жестко спросил он. – Долго же вы жить собирались, господин Федотов.

– Меня… расстреляют? – ослабевшим голосом спросил ювелир, потеряв былую респектабельность.

– Это решает военный трибунал, – неопределенно ответил Красильников: не в его правилах было добивать поверженного противника.

– Чистосердечные показания облегчат мою участь?

– По крайней мере, в этом случае вы хоть можете еще на что-то рассчитывать.

– Хорошо! Теперь, когда я нищий, я могу быть откровенным и чистосердечным, – даже пошутил Федотов, но дрожь в голосе выдала его. Он смолк, едва не захлебнувшись рыданием.