Текст книги "ВЧК в ленинской России. 1917–1922: В зареве революции"

Автор книги: Игорь Симбирцев

То же можно сказать и о первой практике раздувания «шпионских заговоров» иностранных разведок. И здесь даже самый громкий из них – «Заговор послов» (он же «Заговор Локкарта» по имени посла Великобритании в Москве) был явно раздут чекистами Дзержинского в 1918 году до немыслимых размеров, даже если он и имел место в действительности, в чем часть историков спецслужб по сей день сомневается. Во многом группу английских, французских и американских дипломатов и работавших при их посольствах резидентов их разведок ЧК смогла обвинить в тайном сговоре с белым подпольем с целью свержения советской власти и освобождения царской семьи только за счет самой настоящей провокации.

Когда к ключевому в этой группе британскому дипломату Локкарту в ходе оперативной комбинации подвели командиров латышских стрелков, якобы готовых поднять в столице мятеж своих частей против власти Ленина, он еще не знал, что попался на крючок чекистской провокации. Под видом связанных с латышскими стрелками «белых офицеров» из латышей выступали сотрудники ЧК Ян Буйкис и Артур Спрогис, именно Буйкис под легендой «полковника Шмидхена» вступил в контакт с английским разведчиком Кроми в Петрограде, а через него и с самим послом Локкартом, а вся легенда изначально была разработана на Лубянке. Делегата от латышских красных стрелков, охраняющих Кремль, которого привел вскоре к Локкарту лже-Шмидхен, изображал чекистский агент Берзиньш.

Заглотивших этот крючок Локкарта и его соратников, действительно не питавших к советской власти симпатий и искавших связей с такого рода заговорщиками, вскоре арестовали. Работавших при их миссиях кадровых разведчиков западных держав либо арестовали и приговорили к расстрелу, как американского резидента Калимантиано, захваченного ЧК при попытке укрыться в норвежском консульстве, либо убили в перестрелке при задержании, как британца Кроми в Петрограде, тот при попытке защититься успел застрелить чекиста Янсона и тяжело ранить еще одного чекиста-поляка Бортновского из пришедшей его арестовывать команды. Либо после их бегства из России объявили в розыск, как еще одного знаменитого английского разведчика Рейли. Заодно арестовали и ликвидировали по обвинению в связях с Локкартом несколько русских офицеров. Самого Локкарта держали в камере на Лубянке, пока британцы не арестовали в ответ советского полпреда в Лондоне Литвинова и не обменяли его на своего посла. Он настолько поверил этой чекистской игре, что и в своих уже лондонских мемуарах полагал, что заговор среди красных латышей существовал в реальности, но был разгромлен ЧК, и печалился, что выходивший на него Шмидхен, скорее всего, расстрелян чекистами. А сыгравший Шмидхена чекист Буйкис уже получал из рук Дзержинского награду за проведенную в лучших традициях проклинаемого большевиками «царства провокации» романовской охранки операцию.

Дело о «заговоре Локкарта» тоже стало прологом к шпионским процессам 30-х годов, когда «шпионские гнезда» самых различных иностранных разведок начали разворашивать с пугающей частотой, в основном вынося по этим делам смертные приговоры советским гражданам. Так что ЧК с первых месяцев своего существования доказала, что, на словах открещиваясь от практики провокаций царской охранки, охотно перенимала многие ее методы и технические приемы работы. Недаром даже оперативный отдел по работе с тайной агентурой в ЧК первоначально по простоте душевной собирались назвать «провокационным отделом», и даже в чекистские документы этот термин в 1917 году попал, оставшись уликой-оговоркой в архивах, и только в начале 1918 года дали ему более нейтральное имя «Секретно-оперативный отдел».

Иллюзии первых романтиков на чекистской службе о том, что новая система советской госбезопасности обойдется без тайной агентуры, картотеки сексотов, оперативных игр и провокаций, быстро разбились о реальность и необходимость наладить в полном объеме оперативную работу. У писателя Эдуарда Хруцкого в детективе «Полицейский» о последних днях Российской империи и первых днях молодой ЧК на вопрос молодого и наивного чекиста: «Так что, и у нас будут тайные стукачи?» – его более умудренный опытом товарищ отвечает: «Это у царской охранки были тайные агенты, а у нас будут наши товарищи, помогающие нам в нашей борьбе тайно». Разницу почувствовать непросто, разве что чекист-оптимист имел в виду отсутствие оплаты тайным сотрудникам новой ЧК и их работу сексотами исключительно на идейной основе. Но жизнь и здесь его быстро поправила.

Собственно уже в начале 1918 года можно заметить в работе ЧК самые типовые провокации с использованием тайной агентуры, полностью идентичные методам бывшей охранки при Романовых. Так еще зимой 1918 года за счет подставных агентов-провокаторов ЧК, просивших под легендой бывших офицеров переправить их к белым на Дон различных лиц, удалось по цепочке выйти на тайную группу «Организации отправки войск Каледину». Эту группу для спасения от самосуда офицеров и переправки их на юг России (не только в ряды молодой белой армии, многие рассчитывали просто избежать суда толпы и пересидеть в провинции смутное время) создали сами царские офицеры во главе с Ланским и Орловым. Доверившись тайным агентам ЧК из таких же в прошлом офицеров, решив им помочь, эти люди были арестованы чекистами на тайной сходке своей группы в кафе на Невском в Петрограде 23 января 1918 года и сами погибли.

А затем пошла целая череда провокаций против иностранцев или российских граждан. Чекистский агент-провокатор под легендой бразильского дипломата Альберто Пирро в Киеве из недовольных советской властью «слепил» ложный заговор, выдав его участников Украинской ЧК для расстрелов. Провокатором оказалась и «баронесса Штерн», в Одессе втиравшаяся в доверие к недовольным Советами и выдавая их, она и германской разведке предлагала свои услуги якобы для вывоза из Советской России германских граждан. С засылки агента-провокатора весной 1918 года началось и известное «Дело Бари», когда ВЧК арестовала группу лиц во главе с американским гражданином Бари, царским офицером Громовым и доцентом Московского университета Ильиным.

Аресты иностранных граждан, как в случае с американцем Бари, ВЧК тогда нисколько не смущали, она очень легко при необходимости шла на них, не затрудняясь дипломатическими формальностями. Как только в Румынии тайная полиция арестовала агитаторов большевиков, работавших на развал румынской армии, в Петрограде в начале 1918 года ЧК немедленно арестован как заложник и отправлен в камеру Петропавловской крепости румынский посол князь Диаманди.

Известно дело с провокацией чекистского тайного агента Бориса Гольдингера в Петрограде, который тоже выдавал местной ЧК недовольных большевистской властью, а втершись как двойной агент в доверие к английским разведчикам, сдал в 1918 году Петроградской ЧК конспиративную квартиру британского разведчика Гиллеспи в Питере. После раскрытия провокаторской роли Гольдингера по личному приказу тогдашнего начальника Петроградской ЧК Варвары Яковлевой осенью 1918 года бывшего агента официально берут в ЧК на работу. Хотя с Гольдингером история не такая простая, уже через год он утратил доверие начальства по ЧК, и его обвинили в двойной работе. Он вроде бы и чекистов обманывал в стиле дореволюционного агента-двойника Азефа, опять тайно вступив в контакт с британской Интеллидженс сервис и снабжая ее информацией из Петроградской ЧК, вел какую-то свою сложную игру со всеми. Если с Азефом после его провала долго разбирались и обманутые им деятели царской охранки, и партийный суд партии эсеров, то с Гольдингером в бурном 1919 году в ЧК решили вопрос быстро: за измену бывший тайный агент и сотрудник ЧК Гольдингер был своими же расстрелян.

В Москве по приказу ЧК агент-провокатор Штейнер входил в доверие к анархистам, предлагая организовать против Советов теракты и экспроприации, а также печатать для пополнения анархистской кассы фальшивые рубли. По этому делу арестованы поддавшиеся на его уговоры многие известные анархисты во главе с Львом Черным, расстрелянным ЧК как уголовный преступник в 1921 году. Перечисляя откровенные провокации ВЧК, Сергей Мельгунов упоминает и предавшего группу профессора Таганцева в Петрограде матроса Панькова, и провокацию якобы «Польского заговора» ЧК в Смоленске, и выдуманный ЧК «Евстафьевский заговор» в Одессе. Упомянут им в книге «Красный террор в России» и бывший белый офицер Сергей Гевлич, перебежавший к красным и ставший в ЧК профессиональным агентом-провокатором. Он «лепил» белогвардейские заговоры в Пензе, Симбирске, Саратове, выдавая найденных им желавших уехать к белым людей на казнь ЧК. Уже в 30-х годах разведка НКВД использовала Гевлича как агента среди белой эмиграции в Париже и Брюсселе, где он под видом эмигранта содержал торговую лавку, пока его не разоблачили.

Последние иллюзии романтиков среди чекистов в этом вопросе пришлось развеивать директивами с самых верхов ВЧК. С 1921 года в ЧК появляются установленные планы по количеству осведомителей в рядах последних оппозиционных групп и партий. План строить работу ВЧК на совершенно новых принципах просуществовал очень недолго. Еще в июне 1918 года на конференции чекистов в Москве член коллегии ВЧК Евсеев предложил активно начать изучать оперативный опыт царских Департамента полиции и охранки, проштудировать их служебные инструкции и взять на вооружение их методы только в техническом плане. Тогда на Евсеева еще ополчились многие революционно-романтичные чекисты разного уровня: «Мы превратимся в охранку, от нас отвернется народ, к нам не пойдут прошедшие царские застенки большевики и рабочие и так далее». Но жизненная проза оказалась на стороне прагматичного чекиста Евсеева, в 1921 году директива на количество завербованных агентов уже мало кого возмущала в повзрослевшей и закаленной в крови ВЧК.

К тем же временам относится и знаменитая директива всем губернским ЧК из Москвы за подписью главы Особого отдела ВЧК Менжинского и начальника Секретно-оперативного отдела этой спецслужбы Самсонова о том, как важно опираться именно на секретных осведомителей, отбросив последние революционные сомнения в моральности такой работы или схожести ее с методами царской охранки. Менжинский с Самсоновым в этом циркуляре от подчиненных чекистов на местах требовали прекратить заниматься «мелочной оперативной работой, случайными ликвидациями контрреволюционеров», а сосредоточиться именно на внедрении секретной агентуры, важности которой в некоторых губернских ЧК все еще не понимают. Местным ЧК было приказано сосредоточиться на вербовке и внедрении тайной агентуры, на качестве осведомления, и все руководители губернских ЧК были обязаны в три дня составить план секретно-осведомительной работы в своей области. Гражданская война шла к концу, и на смену энтузиазму любителей щеголять в кожанке и расстреливать заложников должна была прийти сильная и профессиональная спецслужба, немыслимая без той же тайной агентуры и тонких оперативных комбинаций.

Глава 4
ЧК на фронте и в чужом тылу

Уж на что я шутник, но и мне не до шуток,

Жутко в Питере, воздух в нем жуток.

Напряженность глухая на каждом шагу,

Всем нутром своим чувствуешь близость к врагу.

Д. Бедный, большевистский поэт

На фронте в остановке особого накала борьбы этого гражданского катаклизма, где, по словам их кумира Демьяна Бедного, большевики «всем нутром чувствовали близость врага», у ЧК часто были развязаны руки для действий любыми методами. Действуя так в своем тылу на подконтрольной советской власти территориях, ЧК не смущалась в средствах и на непосредственном фронте борьбы с белыми или иными антисоветскими формированиями. Здесь «красный террор», особенно в самую активную фазу Гражданской войны в 1918–1920 годах, свирепствовал вовсю.

«Красным террором» на фронтах Гражданской, помимо собственно ЧК, занимались и сами красноармейские части, и присланные сюда большевистские комиссары, и революционные трибуналы. Но в целом за ЧК оставалась главная координирующая роль в этом процессе. Все особые отделы в армиях (военная контрразведка) с 1919 года выведены из ведения «Военконтроля» армии и подчинены Особому отделу ВЧК, который в годы Гражданской войны возглавлял известный соратник Дзержинского Михаил Кедров, бывший военный врач и большевик-эмигрант. Кедров лично в 1919–1920 годах не раз выезжал на Западный, Южный и Северный фронты Гражданской, руководя действиями чекистских особых отделов красных частей. Как полагают, именно за увиденные им бесчисленные ужасы гражданской бойни и творимого под его руководством «красного террора» ЧК на фронте Кедрова затем настигла расплата сумасшествия, некоторое время он жил в состоянии совершенно померкнувшего рассудка. Да и в терроре обычных красных командиров и комиссаров решающее слово оставалось часто за особистами из ЧК. А так называемые войсковые части ВЧК, отряды ВОХР, специальные отряды ЧОН (Части особого назначения) при Красной армии и вовсе напрямую подчинялись чекистскому руководству. Отряды ЧОН были наиболее задействованы на фронте в операциях в духе «красного террора», действуя непосредственно в координации с ЧК, к тому же кадрово они тоже часто состояли из тех же бойцов чекистского фронта. Именно в таком отряде ЧОН, например, на Украине сражался писатель Николай Островский, литературный отец одержимого революцией героя Павки Корчагина.

Такой отряд ЧОН на Алтае возглавлял и будущий детский писатель Аркадий Гайдар. Именно им он командовал в свои юные шестнадцать лет, а не полком, как любили говорить в свое время советским школьникам, упрекая их в изнеженности и инфантильности. Причем Гайдар, гонявшийся по алтайским лесам за бандой атамана Соловьева, за излишнюю жестокость и бессудные расстрелы нескольких арестованных по подозрению в связях с соловьевцами позднее даже отстранен от командования отрядом, и по поводу его деятельности на Алтае сами чекисты некоторое время вели следствие. Эти походы Алтайского ЧОНа позднее вспоминал сам классик детской литературы Советского Союза, когда писал в своем дневнике: «Снились люди, убитые мной в юности». И именно эти всплывшие в перестроечные годы в архивах факты позднее позволили развенчать глянцевый культ «отца Тимура и его команды» в книгах, подобных «Соленому озеру» Владимира Солоухина.

Поняв в конце 1918 года опасность со стороны усилившихся белых армий и их накатывающих фронтов (а знаменитая карта «Советская республика в кольце фронтов» от 1919 года действительно впечатляет), советская власть на фронт бросила все лучшие кадры своей спецслужбы. В марте 1919 года ленинский ВЦИК даже приказал повсеместно вернуть на службу в ЧК тех членов партии, кто начал там работать, но был переведен на другие участки советской службы. С этого же времени начальниками губернских ЧК и особых отделов ЧК в красных войсках разрешено было ставить только лиц, имевших не менее двух лет партийного стажа в РКП(б).

В эти годы Дзержинский направил на фронты для руководства чекистской работой почти всех своих самых приближенных сотрудников из первого состава руководства ВЧК. Да и сам Дзержинский весной 1920 года был без отрыва от руководства всей ВЧК командирован на Украину для руководства действиями чекистов на Юго-Западном фронте по окончательному разгрому белых и повстанцев Махно, а также для создания сильной и полноценной ЧК на Украине. Здесь же, в Харькове, на Дзержинского белыми было организовано неудачное покушение в 1920 году. А еще до того в 1919 году у Дзержинского была командировка на фронт в Пермь, когда на Урале Красная армия быстро сдавала позиции наступавшему белому войску Колчака, когда колчаковцы гнали красные войска 300 километров и те смогли остановиться только уже в Удмуртии под Глазовом.

Яков Петерс долгое время был главой Туркестанской ЧК, где местный колорит и исламская религия еще долго затрудняли полное установление советской власти. Василий Манцев, бывший начальник следственного отдела ВЧК, возглавил ЧК на Украине, где прославился особенной жестокостью при «наведении порядка» на отбитых у Деникина, Петлюры и Махно территориях. На Южном фронте операциями ЧК заведовал Георгий Атарбеков, руководивший и партизанской борьбой союзных красным кавказских горцев в тылу белой армии Деникина. На Кавказском фронте – член коллегии ВЧК Карл Ландер, на Западном фронте против поляков – член коллегии ВЧК Филипп Медведь. Сюда же в качестве комиссара Западного (польского) фронта направлен Иосиф Уншлихт, вскоре возвращенный в Москву и вместо Петерса назначенный первым заместителем Дзержинского в ВЧК.

Начальник отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК в 1918 году Иван Полукаров тоже командирован Дзержинским на фронт, где умер от гулявшего по России тогда тифа. Александр Скороходов, недолго возглавлявший после гибели Урицкого Петроградскую ЧК, также отправлен на передовую, здесь в 1919 году попал на Украине в плен к петлюровцам и расстрелян ими на станции Жмеринка. На Украину же направлен из центра высокопоставленный чекист Пузырев, осенью 1919 года убитый здесь в бою. Один из руководителей Саратовской ЧК Сергей Афанасьев при наступлении белых отправлен на фронт в качестве представителя ЧК и комиссара, в начале 1919 года он в боях за станцию Деркуль попал в окружение, до последнего отстреливался от казаков из пулемета и, не желая попадать в плен, застрелился из личного нагана. Таких примеров героического и даже фанатичного поведения сотрудников ЧК на фронте в архивах достаточно, в эту структуру чаще всего попадали действительно верящие в большевистские идеи и преданные советской власти люди.

В 1920 году в бою с поляками погиб известный чекист Владимир Дукельский. Его родной брат Семен Дукельский тоже служил в эти годы в ЧК, но не погиб на фронтах Гражданской войны, а сделал в 20 – 30-х годах в органах госбезопасности СССР большую карьеру: он был начальником Воронежского управления ГПУ, а в 1937 году и вовсе поставлен Сталиным руководить Комитетом кинематографии Советского Союза (взамен расстрелянного тогда в репрессии главного советского «киноведа» Шумяцкого), хотя на ниве руководства кино кадровый чекист Дукельский надолго не задержался. На польском фронте в 1920 году убит и другой видный чекист – командовавший здесь всеми частями войск ВЧК при Западном (польском) фронте Петр Боревич, его застрелили польские диверсанты в советском тылу под Полоцком.

Другой известный чекист из поляков Чеслав Путовский погиб позднее в затянувшейся борьбе с басмачами на посту начальника Таджикской ЧК. Так же уже после окончания официальной Гражданской войны на Северном Кавказе в бою погиб начальник Ставропольского ГПУ Виктор Гофицкий, как говорилось в чекистских документах, «в операции по ликвидации банды Ключника под Ставрополем» (на самом деле это были восставшие от голода местные казаки и крестьяне). Первый начальник Оренбургской ЧК Семен Штыб был направлен руководить подавлением антисоветского движения горцев Кавказа, где в 1923 году погиб на операции против одной из банд в горной Чечне. В напряженной борьбе на Северном Кавказе чекисты достаточно высокого ранга гибли часто. В марте 1920 года восставшими горцами имама Нажмуддина Гоцинского убит первый начальник Дагестанской ЧК Султан-Саид Казбеков, перебежавший к большевикам из рядов местных левых эсеров.

Член коллегии ВЧК Глеб Бокий оставил пост главы Петроградской ЧК и организовывал подполье в занятом немцами Минске. Федор Фомин работал в тылу врага на Украине на нелегальном положении. Начальник Секретно-политического отдела ВЧК Сергей Уралов в конце 1919 года, в дни решающего наступления красных войск на Колчака, назначен главой ЧК по только что освобожденной Сибири. Позднее в должности главного полпреда ВЧК по Сибири его сменил другой приближенный к Дзержинскому чекист Иван Павлуновский, до того бывший заместителем начальника Особого отдела ВЧК. При всех других показателях обвинить первое поколение чекистского руководства в личной трусости или желании отсидеться в эти тревожные годы в московских кабинетах не получится. Другое дело, что многие из этих высокопоставленных командированных Дзержинским на фронты чекистов (особенно Василий Манцев с Мартином Лацисом на Украине) и здесь поощряли зверства «красного террора», да и сами в них активно участвовали.

Дзержинский и собственного племянника Романа Пилляра, взятого им в ЧК, не стал беречь в Москве и тоже командировал на фронт и для работы в тылу врага. Молодой чекист Пилляр работал нелегально в занятой немцами Литве, арестовывался германской контрразведкой, весной 1919 года при работе в тылу поляков арестован ими и приговорен к смерти, выводился на имитированный расстрел, пока не был в декабре 1919 года обменян ЧК на пленных поляков. Пилляр и затем работал в разведке в Германии, после смерти высокопоставленного дяди Феликса продолжал делать успешную карьеру в ГПУ – НКВД, был начальником НКВД по всей Средней Азии, эту карьеру прервал на должности начальника Саратовского управления НКВД арест и расстрел в 1937 году по делу о «польской организации» внутри НКВД.

Значительная часть печальных эксцессов (которые Бунин в своих «Окаянных днях» отказывался считать именно эксцессами, а именовал запланированными элементами политики чекистского террора) приходилась и на обращение с пленными на фронте. Если уж к самому верховному правителю России Александру Колчаку, одному из самых известных и лично благородных лидеров Белого дела, так отнеслись в чекистском плену, что уж говорить об обычных пленных офицерах.

Ведь Колчака даже не Красная армия взяла в плен, а при отступлении его армии он был фактически выдан чешскими легионерами в качестве платы за проезд эсеровскому Политцентру, а уж тот передал сибирского верховного правителя красным чекистам в Иркутске. Колчаку не дали ни права на суд, ни сказать последнюю речь, ни даже попрощаться с арестованной вместе с ним любимой женщиной Анной Тимиревой, гоняемой затем советской властью десятилетиями по сталинским лагерям. После недолгих допросов в иркутской тюрьме этот неординарный морской офицер и ученый был попросту застрелен 7 февраля 1920 года на берегу замерзшей Ангары вместе со своим соратником Пепеляевым и сброшен в ледяную прорубь чекистами под началом председателя Иркутской ЧК Самуила Чудновского – бывшего левого эсера. Это именно ему о поручении убить Колчака телеграфировал Владимир Ильич Ленин свое знаменитое: «Беретесь ли сделать это архинадежно?» Вернее сказать, слова эти в телеграмме от 20 января 1920 года Ленин адресовал заместителю Троцкого в Реввоенсовете Склянскому и представителю РВС в Сибири Смирнову, тоже видному затем троцкисту, а уж они довели в Иркутск ленинскую директиву до ее исполнителя чекиста Чудновского. Попытка Колчака сказать последнее слово была пресечена револьверными залпами чекистов Чудновского. Эта история и в годы советской власти выглядела не слишком геройски для иркутских чекистов, по крайней мере когда сошел на нет революционный угар 20-х годов вместе с бодрой песенкой агитпропа «Как Иркутская ЧК разменяла Колчака», а сам ее главный герой Самуил Чудновский уже был в Большой террор расстрелян своими. Эту историю старались обойти особым вниманием, не сосредотачиваясь на личности адмирала и больше рассказывая о «колчаковском терроре в Сибири».

Сейчас же, когда о личности Колчака нам стало известно больше, а на месте его расстрела поставлен большой крест, симпатии все большей части российского общества склоняются от бравых чекистов Чудновского (стрелявших в безоружных, по некоторым сведениям, в изрядном подпитии) к самому адмиралу и бывшему командующему Черноморским флотом России. Недавно в современной России даже открыли в Иркутске музей Колчака и собрались поставить вождю Белого движения памятник в этом городе, но в полном соответствии с сегодняшней сумятицей в умах наших граждан и политиков в оценках нашей истории вокруг этих инициатив развернулись нешуточные страсти. Освободившись от коммунистической власти, страна не освободилась до сих пор от массы коммунистических мифов и установок. Да и сам музей Колчака по этим же причинам в Иркутске открыт очень странный – в камере действующего городского СИЗО, которое и в 1920 году было губернской тюрьмой и где Колчак провел последние дни перед расстрелом. И понятно, что простым смертным вход в этот «музей» закрыт. Это очень странная традиция последних лет – мемориал в тюрьме, недавно в питерских Крестах поставили памятник Анне Ахматовой прямо внутри здания СИЗО, хотя знатоки ахматовского наследия и возражали: Ахматова ждала права на передачу сыну посылки в Кресты в своем знаменитом стихотворении все же на улице, а не внутри тюрьмы.

Апофеозом расправ с пленными участниками Белого движения, без сомнения, стала крымская бойня осени 1920 года. При отступлении армии Врангеля и эвакуации ее из Крыма многие офицеры, поверившие объявленной большевиками амнистии (подписанной к тому же в воззвании служившими у красных царскими генералами во главе с самим Брусиловым), остались на полуострове в надежде на милость победителей и в наивной убежденности, что после войны Советской России понадобятся их услуги в формировании новой армии. Чем обернулся этот кровавый фарс, известно: тысячи таких офицеров расстреляны и изрублены шашками по крымским оврагам, аресты и расстрелы на полуострове шли до конца зимы 1921 года. Офицеров цинично приглашали «на регистрацию», явившихся чекисты целыми этапами вывозили за город и расстреливали, вслед за офицерами начали чистить и обывателей Крыма, а также тех беженцев, кто стекался сюда от прелестей советской власти в годы нахождения в Крыму армии Врангеля.

По разным источникам, в ходе крымской бойни уничтожено от 30 до 80 тысяч человек, хотя и эти данные считаются неточными. Когда на Западе русская эмиграция устами журналиста Бурцева заявила о 15 тысячах расстрелянных ЧК в Крыму, даже этой цифре утонченные европейцы отказывались верить, а оказалось, что жертв было значительно больше. Позднее русский писатель из эмигрантов Иван Шмелев в показаниях на Лозаннском процессе, где судили эмигрантов за убийство советского посла Воровского, заявил, что сами большевики считают расстрелянными в Крыму 56 тысяч человек, а по данным белоэмиграции – их было вообще около 120 тысяч. В числе этих десятков тысяч безымянных жертв был расстрелян и сын Ивана Шмелева, молодой белый офицер, не успевший эвакуироваться с Врангелем, ему и другим жертвам крымской трагедии Шмелев посвятил свое «Солнце мертвых». Но ведь даже минимальная озвученная цифра в 30 тысяч жертв крымских расстрелов кажется ужасной. За городом ЧК огородила тогда целые участки, куда массово свозили обреченных на расстрел, во дворе ЧК в Симферополе тоже расстреливали каждую ночь. Кстати, председателем ЧК в Симферополе был тогда молодой революционный матрос Иван Папанин, будущий географ и исследователь Арктики начинал свою советскую карьеру именно таким образом.

И сотрудники ЧК в этом жертвоприношении в Крыму остатков самой боеспособной среди белых армии Врангеля были на первых ролях. Главными виновниками этой бойни и клятвопреступления большевиков называют главу Крымского ревкома Белу Куна и командира штурмовавших Крым частей Красной армии Фрунзе, как и комиссара РВС на Южном фронте Гусева (до того некоторое время возглавлявшего Разведупр в РККА), но самую грязную работу делали сотрудники ЧК Южного фронта. Такие, как Ефим Евдокимов, получивший от советской власти награду за эти крымские расстрелы. Ужас этой гекатомбы в Крыму заставил скрывать ее подробности и масштабы даже самих большевиков, поначалу подобной беспощадностью к врагу в годы Гражданской даже гордившихся. Уже в 1921 году даже среди членов Совнаркома пошли споры о правомерности такого чудовищного обмана, ведь поверили обещаниям и остались в Крыму не самые идейные бойцы Белого дела, а по большей части только сочувствующие ему или затянутые в водоворот Гражданской войны люди. Даже Дзержинский тогда высказал недоумение этой уловкой, недостойной, по его взглядам, большевиков, хотя на дальнейший карьерный взлет в ВЧК Евдокимова и других крымских расстрельщиков это не повлияло.

И среди героических страниц Гражданской войны бойню в Крыму уже в 20-х годах предпочитали не упоминать ни в официальной истории, ни в литературе. И долгие годы граждане СССР могли только где-то между строк увидеть намеки на этот страшный расстрел, как в словах красного ветерана у Есенина в «Руси советской»: «Уж мы его и этак, и разэтак, буржуя энтого, которого в Крыму», или в других есенинских строках, с виду истерично-веселых, а внутри явно горько-печальных: «Офицерика, да голубчика, шлепнули вчера в Губчека, грянул «яблочко» молодой матрос: мы не так еще подотрем вам нос».

Полновесные же стихи о трагической бойне в Крыму очевидца тех событий поэта Максимилиана Волошина советским людям были вообще неведомы, они до нас дошли только с крушением идеологических догм в истории и литературе, сразу опалив дыханием ужаса от всего происходившего там:

 
Восточный ветер выл в разбитых окнах,
А по ночам стучали пулеметы,
Свистя как бич по мясу обнаженных
Мужских и женских тел…
Зима была в тот год Страстной неделей,
И красный май слился с кровавой Пасхой,
Но в ту весну Христос не воскресал.
 

Обычно в рассказе о крымской бойне сдавшихся белых, одной из самых трагических страниц Гражданской войны, упоминают в качестве самого страшного персонажа Розалию Залкинд (Землячку), затмившую в этой резне своей жестокостью многих мужчин-чекистов. Это тоже новая страница истории спецслужб России, открытая ленинской ВЧК, в царское время женщины в таком количестве в тайных службах империи не служили, и даже в разведке такие, как Доротея Бенкендорф (Ливен), были единичными персонажами, почти как девица-гусар Дурова в царской кавалерии.

В органах ЧК же при пропагандируемом ленинцами активном равноправии полов дамы-чекистки временами занимали очень высокие должности. Как наводившая ужас в Украинской ЧК Эльза Грундман – «товарищ Роза», ей тогда первой из женщин-чекисток Дзержинский вручил знак «Почетный чекист». Грундман кроме зверств при допросах в Украинской ЧК действительно отличалась отчаянной смелостью и на фронтах Гражданской войны. По приказу начальника оперативного отдела Украинской ЧК Евдокимова она в 1919 году лично внедрялась в банду «зеленого» атамана Лихо под Винницей, застрелив затем Лихо и сбежав из банды, в 1931 году на работе в советском ГПУ женщина по прозвищу Боевая Эльза и первая дама – «почетный чекист» покончила с собой на почве депрессии.