355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Игорь Свинаренко » Ящик водки. Том 1 » Текст книги (страница 2)
Ящик водки. Том 1
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 01:17

Текст книги "Ящик водки. Том 1"


Автор книги: Игорь Свинаренко


Соавторы: Альфред Кох
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Красиво. Но с другой стороны, у тебя нет профессиональной необходимости в любви публики. Ты же не рок-звезда.

– Да. И не народный избранник…

– И ты даже на бульдога не обижаешься? Когда про тебя пишут, что Кох – это бульдог, который проводит в жизнь чужие решения, невзирая ни на что.

– Это хорошо рифмуется, Кох – бульдог.

– Значит, не обижаешься?

– Да я ни на что не обижаюсь. Я даже на туберкулезную палочку (Коха) не обижаюсь.

– Ты помнишь, как я тебя поприветствовал, когда мы с тобой познакомились?

– Помню. Ты сказал: «Привет, коллега!» А я тебя спросил: «Ты что, тоже писатель?» Ха-ха-ха!

– Это было очень смешно, да. Громкое было дело! А теперь ты так про себя говоришь, как будто ничего не было – как будто и дело писателей, и квартирное из пальца высосаны, выдуманы репортерами… Давай-ка вспомним.

– Господи, я так много говорил уже обо всем этом, неужели еще может быть кому-то интересно? Молодой и зеленый, в тридцать три года, я приехал на работу в Москву. Год жил в гостинице, а семья – в Питере. Сам я не мог этим заниматься – я работал full time, двадцать четыре часа в сутки. После мне дали какие-то бумажки, я их подписываю, въезжаю в квартиру в сталинском доме, в бывшую коммуналку, в зассанный подъезд. Через некоторое время мне говорят – «ты эту квартиру украл»… Какие-то инструкции нарушены… Вы, говорят, недоплатили.

– По мне, эта история из всех твоих самая запутанная, но только формально. По сути же тут, мне кажется, все чисто: квартира у министра быть должна – и все. Не будет же он комнату снимать! Или в троллейбусе кататься, как Ельцин перед выборами! А что все-таки с писательским делом?

– А тут чего объяснять? Группа авторов, включая и нас с Чубайсом, написала книжку «Приватизация в России». Каждый получил 90 000 долларов в виде гонорара. Мы их отдали в фонд защиты частной собственности как благотворительный взнос.

– Да? Но ведь тогда даже Чубайс покаялся: виноват, слишком уж гонорар большой…

– Что значит – слишком большой? Я вот потом с ним чуть не поругался. Я ему сказал: вот ты считаешь, что гонорар большой, а я считаю, что он нормальный. Почему большой? Ну почему – большой?!

– Про тебя много писали разного. Из «Газпром-медиа» тебя выгнали за то, что ты 400 000 долларов уже почти украл. Братьям Черным ты продал по дешевке КрАЗ. Инвалида, который воспитывал тебя в Тольятти, ты обидел, обманул его доверие. Ты подставил своего товарища Фишкова, и, когда его посадили, ты смеялся очень неприятным смехом. Что там еще? Ты летал на Барбадос с Кагаловским и там придумал отмывать деньги в Bank of New York. С волошинской фирмой «Интраст» дела делал. Групповым сексом занимался в коммуналке на 1-й Магистральной улице и в ней же принимал наркотики, в частности кокаин. С бандитами подозрительная дружба у тебя какая-то. Потом еще прослушку где-то публиковали, и ты там говоришь, что ты – гомик. А еще, знаешь, ты пьяный все время.

– Не, ну классно? Классно, да? Тебе нравится?

– В целом – неплохо. Читателя развлечь удалось, а ведь это главная задача прессы.


Хочешь похудеть – спроси Коха как

– Вот ты с выпивкой завязал. У тебя что, были проблемы с алкоголем? Пил слишком много?

– Я пить не бросил. Я с удовольствием выпью. Просто не вижу смысла среди недели набухиваться просто так. Никогда не бухал в течение недели. Собственно алкашка мне очень нравится. Очень! Я люблю компании… Водки выпить под настроение… А в последнее время бурбон пью. «Джек Дэниелс», «Джим Бим»; со льдом бутылочку усидеть за вечер – запросто. А не пью просто потому, что решил похудеть. Вот. Потому что 95 кг – для меня это много. Надо согнать до 80. Я занимаюсь на тренажерах, тренируюсь тщательно… На дорожке, на велотренажере, и на лыжном, и на беге – довожу пульс до 150. Я все тесты прошел, у меня сгонка веса начинается где-то после 140 ударов в минуту. А с алкашкой на тренажеры залезать – потом весь день будет сердце болеть, мотор посадишь. Вообще если с похмелья ты залезаешь на тренажер, то мотор начинает колотиться уже на 130 – а это нагрузка, которая не дает аэробного эффекта для похудения. Так что выпил – тогда, значит, с утра забудь про физкультуру… Это первое. Теперь второе. Алкашка вызывает аппетит. А жрать после шести часов нельзя. А пьешь, как правило, после шести, соответственно начинается у тебя жор, и ты в двенадцать ночи сидишь с брюхом, полным баранины. Так что, если хочешь похудеть, завязывай с алкашкой, дядя. Что такое лишний вес восемь кило? Ну, представь, ты на базаре покупаешь восемь кг сала. Это, извиняюсь, слишком… Весь год – и во сне, и днем – таскать на себе эту гирю в сале! И это сало ты не просто как рюкзак таскаешь на себе, через это сало надо еще и кровь прокачать, его надо напитать кислородом – вот тебе и одышка, и наклониться не можешь, чтоб зашнуроваться. С такой нагрузкой на мотор я, типа, сокращаю себе пять—семь лет жизни наглухо. Так что тут дело не в алкашке, понимаешь. Вот ты свой хрен не видишь?

– Ну почему, в зеркале – легко.

– А я свой хочу видеть без зеркала.

– Зачем тебе?

– Хочу знать, какой он.

– Ну, ну… Какой он – про это тебе другие люди скажут…

– Тебе жалко людей, у которых нет денег?

– Таких, кто всю жизнь мечтает кошелек найти, как молодой Саша Корейко – конечно, таких не жалко. А если человек, допустим, просто не может заработать, потому что он сирота и ему пять лет, или потому что он раковый больной, или он старый, или у него в автокатастрофе или, не дай бог, на чеченской войне погибли все кормильцы, и человек просто не может работать – таких жалко.

– И Христа ради ты не подаешь?

– Ну, у церкви подаю, а когда на улице побираются – не подаю. На храм жертвую и много жертвую больным. Я об этом не люблю распространяться, я это делаю для себя. С максимальной анонимностью.

– А на паломничество ты способен?

– Я был и в Иерусалиме, и в Назарете, и на озере. Вместе со своей женой, мы специально поехали, это было именно паломничество.

– Тебя там пробрало?

– Да. У Гроба Господня… Но самое сильное впечатление было в пустыне. Это было где-то в районе Моссада. Я ночью ушел в пустыню и там несколько часов слонялся.

– Ты ведь крестился, уже будучи взрослым?

– Да. Уже при новой власти. Но относить себя к верующим начал намного раньше. Может, это и неправильно, но к обрядам я отношусь не очень аккуратно и, будучи православным, могу совершенно спокойно молиться в костеле. Я понимаю, что богохульствую…

– Ты уже несколько лет держишь пост. Насколько строго? Ты в пост вообще ничего себе не позволяешь из того, что запрещено, да?

– Алкоголь я в пост не употребляю и, чего жрать нельзя, того не жру.

– А скажи, пожалуйста, в пост жрешь ли ты фирмы?

– В пост – да. Я когда Гуся уделал, был ведь пост.

– Прямо под Страстную пятницу подгадали! Это как?

– Абсолютно нормально! Это ж было богоугодное дело…


ИГОРЯ СВИНАРЕНКО представляет видный политолог Андрей Ильницкий

Игорь Свинаренко интересен… да хотя бы тем, что сделал в журналистике замечательную, завидную карьеру. Он, кажется, не пропустил ни одного удовольствия, достижения или впечатления, которые возможны в этой профессии. Перечислим эти удовольствия.

1. Командировки, то есть путешествия за казенный счет. Он объездил почти всю Россию. И вообще все страны, которые его интересовали. Таких набралось штук тридцать, включая экзотику типа Австралии, Японии или ЮАР, а про Европу и Америку и говорить нечего. Репортер Свинаренко летал на самые яркие мировые события: вручение «Оскаров» в Голливуде, «Гран-при» «Формулы-1», памплонская фиеста, венецианский карнавал, ярмарка современного искусства в Париже и т.д. Бывал на войнах – в Чечне, Армении, на Балканах.

2. Встречи, как раньше говорили, с интересными людьми. Он брал интервью у весьма серьезных «звезд» – от Зыкиной и Черномырдина до Аллы Пугачевой и норвежского короля Харальда

Игорь Свинаренко, 2002 Пятого, это уж не считая президентов разных стран, чемпионов мира и гениев.

3. Карьерный успех. Он достигал самых высоких постов, какие бывают в журналистике – был главным редактором журнала «Домовой» и собкором в Америке. Вы можете возразить: но министром или хоть замминистра печати он ведь не был! Не был. Но министр – это все-таки уже за пределами журналистского ремесла.

4. Высшая профессиональная награда. Это национальная премия в номинации «Репортер года» (за 1998– 1999 годы).

Премия была ему присуждена Академией свободной прессы и институтом «Открытое общество» (Фонд Сороса). Лично Сорос ее и вручил. 5. Издание собственных книг. А их уже штук пять точно вышло.

Игорь Свинаренко родился в 1957 году в Донбассе. Его отец был первым коллекционером книг и главным матерщинником на всей шахте, что, может, и вызвало у будущего писателя интерес к печатному слову.

Газетную карьеру начал с простеньких заметок и бледных фотографий в «Макеевском рабочем», будучи школьником.

Журналистскую деятельность в начале творческого пути он успешно сочетал с увлечением креплеными винами, уличными драками (приводы в милицию, ножевое ранение) и отличной учебой в школе (окончил с золотой медалью). И это – вполне «гармоническое развитие личности».

Студентом журфака МГУ Свинаренко печатался в больших газетах и интенсивно путешествовал – от Сахалина и БАМа (производственная практика) до Берлина и Лейпцига (где учился год в университете). «Подает надежды», – так охарактеризовал студента Свинаренко его наставник Коля Гоголь, который в 1976 году занимал пост ответсека сахалинской областной газеты (сейчас в Москве издает разные журналы).

После, получив диплом, Свинаренко то работал в газетах, то бросал их; при цензуре это была довольно унылая служба. Оставляя перо, Свинаренко то и дело строил доменные печи, гнал самогон, возводил мосты, лежал на диване, сдавал бутылки, ездил в «шабашки», а также сеял разумное, доброе, вечное в подпольном христианском издательстве, – которое пришло в упадок после того, как в 81-м издатель Саша Сидоров (он же Розанов) был арестован КГБ.

Оставшись тогда без средств к существованию, Свинаренко вынужден был вернуться в газету, где приходилось заниматься литературной поденщиной, однообразие которой иногда удавалось нарушить. Так, работая в калужской газете, он в центральной печати обличал местных начальников, людей темных и недалеких. Те обижались, натравливали на него местный КГБ, ставили «вопрос о пребывании Свинаренко в партии» – пока случайно не выяснили, что он – беспартийный…

Одной из газет, в которых он работал, была «Комсомольская правда». Оттуда его в 90-м году уволили за профнепригодность, чем Свинаренко до сих пор гордится – ведь такой чести удостаиваются далеко не все журналисты.

В очередной раз оставшись без работы, он пошел в «КоммерсантЪ», который тогда был единственной в России независимой газетой, не проходящей цензуру. «Игорь Свинаренко – один из столпов Издательского дома „КоммерсантЪ“, такая же неотъемлемая его часть, как твердый знак, но важнее», – так в рубрике «Звезды прессы» писали о нем «Московские новости» (№ 3, 1996).

В интервью по случаю получения им журналистской премии он сказал: «Еще когда я был стройным юношей, я все про свою газетную работу придумал. С тех пор в рабочее время решаю две задачи: развлекаюсь сам и подаю сигнал порядочным людям, что они не одиноки. (…) Я чувствую себя начинающим репортером приблизительно 23-летнего возраста, несмотря на то что я такой взрослый и толстый» («Коммерсанты, 08.06.99).

Новая жизнь началась смертью Брежнева. Грохот, произведенный уроненным гробом с телом вождя, сравним в этом смысле с залпом «Авроры».

Мало кто знал, что застой на этом кончится… Авторы не знали. Один из них – Кох – подметал в то время улицы Ленинграда, в свободное время постигая экономическую науку в институте. Он мечтал: «Пройдет 20 лет, я буду преподавать в вузе. У меня будет „жигуль“, дача на 6 сотках, в отпуск буду ездить в Сочи, а изредка даже и в Варну!»

Второй автор – Свинаренко – был репортером областной калужской газетки. Он бойко сочинял заметки, пытаясь показать кукиш в кармане, увлекался чтением самиздата и дружил с девушками. Свою жизнь через 20 лет он видел такой: «Издам тонкую книжку очерков, накоплю денег и на них куплю горбатый „Запорожец“, а также разок съезжу в Париж по турпутевке». Давно уже эти мечты кажутся авторам смешными: жизнь оказалась куда богаче. Но настало ли счастье?

Бутылка первая 1982

– Алик! Давай ты первый рассказывай, чем ты лично занимался в год смерти Брежнева Л.И. Итак, 82-й год. Кто ты?

– Я в Питере на четвертом курсе учусь. А осенью начал работать вечерним дворником… Вечерний дворник – это не обычный дворник, который в шесть утра метет двор, снег расчищает, лед откалывает и поребрики чистит. Вечерний дворник работает только тогда, когда в течение дня что-нибудь такое навалило, что никак нельзя терпеть до утра. Обычный дворник не выйдет – у него смена закончилась. Вечерний дворник – человек аврала. Зарплата у него меньше, чем у обычного. Рублей так девяносто – сто двадцать. И работает он меньше. Зато случайно и по вечерам. Самая хорошая работа для студента или аспиранта. Такая работа передавалась «по наследству». От старших товарищей младшим. Мне она досталась на четвертом курсе. Проработал я пять лет. С 1982 года по 1987 год. Уже кандидатом наук был, а все работал. …А ты что делал в это время? – Я как раз прекратил эксперименты, закончил кочевую жизнь, решил бросить якорь в Калуге – восстановил паспорт, официально оформил развод с бывшей женой, встал на воинский учет, получил диплом… Который, после того как в 80-м году я окончил университет, все лежал в деканате. А я те два года работал в шабашках, в самиздате и даже в управлении «Донбассдомнаремонт».

– Ну, шабашки – это само собой. В 82-м меня уж на военные сборы послали, и я не мог шабашить.

Комментарий

Сборы проходили в городе с характерным названием Грязовец Вологодской области. Военно-учетная специальность у нас была «Начальник финансовой службы полка». Сборы длились два месяца. Там мы присягу принимали и офицерское звание получали. С тех пор у меня сложилось устойчивое представление о Советской Армии, которое в двух словах не передашь. Не вдаваясь в детали моей оценки боеспособности наших войск, которая за истекший период вряд ли повысилась, остановлюсь только на двух особенностях, которые меня обескуражили и которые, на мой взгляд, не имеют рационального объяснения и по сей день.

Первое. Я не понимал тогда и не понимаю сейчас, почему солдат может мыться только раз в неделю. Где это, в каком уставе написано, что раз в неделю? А если и написано, то почему написано? Грибок на ногах (сапоги-то б.у.), вонь, портянки в холодной воде толком не отстираешь, подворотничок тоже, я уже не говорю о кожных заболеваниях. Чудовищный фурункулез у рядового состава – обычное дело. Я все понимаю: закалка там, тяжело в ученье – легко в бою и т.д. Но почему солдат должен быть грязным – не понимаю. Отказываюсь понимать. Что, Родина именно этой жертвы требует от солдата? Именно в этом заключается священный долг? И ладно бы не было бани. Так ведь есть. Есть в городе Грязовце баня. И водили нас туда, но раз в неделю. Хорошо, летом можно и холодной водой помыться на улице. Хотя почему не сделать душ? А зимой? Что, генерала Карбышева исполнять? Где у Маркса с Лениным написано, что солдат должен быть грязным? Служба у солдатика и так нелегкая, так нет, придумали еще одно испытание – грязь. Причем казарму драят каждый день. Там от мытья полов аж мокрицы заводятся. Вот драит солдатик эту казарму, драит (больше заняться-то нечем, на стрельбище или там на ОФП офицерам вести солдат лень), а сам думает: «Ну ладно, казарма чистая, отсюда эпидемии ждать не надо. А зачем ее отсюда ждать, когда я сам и есть главный очаг эпидемии. Казарму моют два раза в день, а меня – раз в неделю».

Второе. Я не понимал тогда и не понимаю сейчас, почему солдат обязательно должен плохо питаться. Мало того, что его дембеля мордуют, так его еще и голодом морят. Вот смотрите. По раскладке, которую в финчасти мы хорошо знаем, вроде все получается нормально. Калории там, жиры, углеводы. Хотя можно было бы и получше. Но вот приходят продукты в часть. Офицеры с прапорщиками как стервятники на склад налетают. Всем мясца, маслица, крупы и т.д. – у всех же семьи, дети. Строго бесплатно, из солдатского кошта. На кухне – одни узбеки. Где у Маркса с Лениным написано, чтобы поварами были одни узбеки? Дембеля быстро выстраиваются в очередь – картошечки с сальцом пожарить. У молодых масло отбирают. Что остается солдатику? Непроваренный ливер с остатками навоза, скелетик хека, шрапнель (пардон, перловка)? Стоит солдатик в карауле, а карманы хлебом набиты. Так он и питается первые полтора года – одним хлебом. Ладно бы у государства на жратву солдату денег не было. Так ведь есть. Бюджет деньги-то выделяет. Короче, царство абсурда. Чем это отличается от зоны? Даже «солдатское кафе» – это тот же зонный ларек. Твердокаменные пряники и желтый чай. Все.

И вот служит солдатик в Красной Армии, голодает. Фурункулез, грибок, вонь. На стрельбище не водят. Матчасть не изучают. ОФП не занимаются. Раз в неделю в караул – склад охранять. А есть там что охранять-то? Не все еще сперли? А в промежутках – казарму драить. «Это и есть – священный долг?» – думает солдатик. Сторож и уборщица… Зачем?

Я, слава богу, в войсках провел всего месяц. Это были сборы после окончания военной кафедры МГУ, где нас учили спецпропаганде. На войне, если б таковая случилась, мне предстояло убеждать служащих бундесвера, что им лучше поскорей сдаться в плен. Аргументы предлагались такие:

1. Неизбежность победы СССР.

2. Преимущества социалистического строя.

3. Сохранение пленным жизни и возвращение на родину после войны.

4. Офицер в плену освобождается от общих работ – если при сдаче честно признался, что офицер. Если же он сначала на всякий случай перестраховался и представился рядовым, а потом, увидев, как другие офицеры культурно отдыхают в бараке, пока личный состав пашет в шахте или роет окопы, начинает доказывать, что он настоящий полковник, – ничто ему не поможет: Женевская конвенция учит нас, что такой человек весь свой срок будет пахать бок о бок с нижними чинами.

5. Еще один весомый аргумент. Офицер, если ему по форме одежды положено холодное оружие, не расстанется с ним и в лагере. Так, морской офицер сможет чистить ногти кортиком, а у кавалериста будет замечательная возможность табельной саблей рубить колбасу.

Все эти соображения мы собирались в случае чего донести до супостата посредством листовок или радиопередач.

Самой увлекательной дисциплиной военного курса был «Допрос военнопленного». Преподаватели делились с нами опытом: так, если клеммы полевого телефона загнать допрашиваемому под ногти больших пальцев на ногах, а после крутануть ручку, несчастный от боли будет орать как резаный. Однако нам не забыли объяснить, что, если применять спецсредства, достоверных разведданных не получишь… Если человек струсит, то будет врать, пытаясь угадать, чего тебе надо. А если он решит молчать, как партизан, и погибнет за родину, вам придется долго объясняться с разведотделом – отчего вы взяли под расписку военнопленного, а возвращаете труп врага.

В общем, нам таким манером вдалбливали простую мысль: надо с людьми договариваться по-хорошему.

Распорядок в лагерях был очень поучительный. Воскресенье – баня, понедельник – рытье окопов и стрельбы. После всю неделю мы, покрытые окопной грязью, чертили карты и слушали лекции.

Дождавшись воскресной бани, отмывались, с тем чтоб наутро поскорей перепачкаться на всю неделю вперед.

Помню, был у нас во взводе такой здоровенный курсант по фамилии Автократов – с филфака. Так в день на него тратилось пять-шесть пар сапог, а ходил он все равно в кроссовках. Происходило это так. Шагает взвод куда-нибудь по своим делам, а навстречу офицер.

– Стоять! А ну ты, который в кроссовках, бегом ко мне!

Автократов подбегает и пытается доложить.

– Молчать! – орет офицер. – Кто старший? Немедленно послать кого-нибудь бегом за сапогами для этого клоуна!

Комвзвода пытается что-то объяснить, но офицер слушать ничего не желает.

Приносят сапоги. Автократов пытается их обуть, но икры у него такие толстые, что в голенища не лезут. Офицер достает ножик и распарывает казенную кирзу.

Автократов обувает наконец эти опорки, на которые наползают распоротые голенища. Вид не очень уставной.

– Гм… Обувай обратно кроссовки. А что ж ты сразу не сказал? Только обмундирование испортили.

– Так я начал объяснять, а вы мне приказали заткнуться.

Объяснить это все сразу было невозможно. С каждым встречным офицером, который был не в курсе, приходилось всю мизансцену разыгрывать сначала.

Нам выдали тогда новые гимнастерки, правда, старинные – образца 1943 года, со стоячим воротничком. Их нашили про запас столько, что до сих пор никак не сносить. Погоны нам к ним выдали тоже диковинные: зеленые, байковые, с малиновым кантом.

Мы жили в каркасных палатках, в лесу, и вокруг лагеря ходила испитая бабка с рюкзаком, откуда доставала и продавала нам водку. Мы сливали ее во фляжку, которую положено было носить на ремне. Очень удобно!

На тех сборах я имел обыкновение ходить небритым, с расстегнутым воротом, со вчерашним подворотничком. Кроме того, сапоги я ни разу не удосужился довести до зеркального блеска, считая это лишним. В итоге, я то и дело получал наряды вне очереди (немало ночей простоял я под грибком, как бы позаимствованным с детской песочницы, со штык-ножом на поясе, покуривая и слушая ночной шелест леса) и остался этих нарядов должен Министерству обороны этак с десяток. Не успел все отбыть: служба, она ведь короткая – раз, и кончилась.

Моральная проблема. В тексте присяги, которую каждый зачитывал вслух перед лицом своих товарищей, держась за висящий на шее «Калашников», было что-то про партию и социалистическую родину. И что, теоретически теперь Зюганов может претендовать на то, чтоб по первому зову поднять меня на последний и решительный бой?

А что с теперешней российской армией, которой я никогда не присягал? Эта форма со всеми этими пришитыми к экзотическим камуфляжам пантерьими профилями кажется мне диковинной, заморской. Странно видеть ее на пацанах с рязанскими физиономиями – как будто они наемники или мы уже под управлением какого-то чужого правительства…

Кох: А вот в 81-м я шабашил. На строительстве Тольяттинского азотного завода. У одноклассника моей сестры был брат – бригадир монтажников. Я договорился, он меня взял в бригаду – монтажником-высотником. Два месяца. Я помню, заработал где-то под штуку.

– Вот тогда-то ты и начал делать деньги.

– Ха-ха-ха! Ой, ой, ой. Не надо из меня героя лепить. Пожалуйста.

– А налоги ты тогда платил?

– Бухгалтерия удерживала! Не было другого варианта…

– Ладно. И вот умирает Брежнев, а ты дворником трудишься.

– Вечерним дворником. Ну что, ну схоронили его. А что ты меня все расспрашиваешь? Это ж не интервью. Ты и сам расскажи свои ощущения. А я расскажу свои.

– А, ощущения? По поводу смерти Брежнева? Ну, значит, я… Я как знал, что кончается эпоха. Я бросил свои блуждания и таки поступил в газету. В Калуге. В комсомольскую. В отдел – ха-ха – рабочей молодежи и коммунистического воспитания. И вот я работаю, а тут дежурство по номеру. 11 ноября, объявили нам про Брежнева…

– Ты не забудь, 10 ноября не было праздничного концерта на День милиции. Я уж тогда понял: пожалуй, хрюкнул Ильич. Мне показалось – не к добру это: концерта нет.

– Что значит – не к добру?

– Ха-ха-ха. Мне жалко было деда, честно говоря. Да и гроб уронили…

– Но потом же писали, что не уронили, а это чуть ли не салют начался.

– Да ладно, конечно, уронили, вся страна это видела, и весь мир видел. Уронили гроб, он чуть не шлепнулся.

– А у меня на тот вечер был такой план: в 21.00 подписываю номер в печать – и иду в общежитие Калужского пединститута отмечать немецкий, кстати сказать, праздник Fasching. Ну, типа карнавала, сплошной разгул и разврат. Где наши напиваются и дерутся, там немцы чуть выпьют – и идут тихо-мирно девок трахать. Другая концепция. Фашинг – это такое узаконенное нарушение моральных устоев. Там заключаются браки, на одну ночь – причем бланочки есть специальные, все жестко, строго, официально: такой-то и такая-то вступают в брак с такого-то по такое-то, и фото участников.

А я как раз накануне прочел в своей газете письмо одной немецкой студентки – она писала, как все хорошо в России, как ей все нравится. Я записал себе, как ее зовут, и думал: найду и буду с ней отмечать этот светлый праздник.

– А, ее любовь к Стране Советов так тебя возбудила!

– Стране советов и хохлов.

– К человеку, который хвалил нашу страну, у тебя возникало сексуальное чувство.

– Нет, ну я же германист. Был. Я же пятый курс проучился в Германии, в Лейпциге, на секции их журналистики, и у меня остались самые лучшие воспоминания о немецких девушках. Они вообще как бы другая нация, а мужики – они значительно хуже и скучнее. Пардон, я тебя не имел в виду. И вот поскольку я там никого не знал, а тут публикуется имя – и вроде как человек знакомый…

– Понятно. То есть не хочешь признаться, что к социализму у тебя было нездоровое чувство! Ты хотел его трахнуть!

– Да нет же, она писала про другое: что ей нравятся деревянные дома, которых у них в Германии нет.

Ты вот немец, и у тебя, я вижу, дом каменный.

– Но у меня на участке есть и деревянный. Во-о-н, видишь?

– Это во-о-н там, вдалеке? Там все еще твой участок?

– Ну. Значит, действие происходило в Калуге, да?

– Да. Которая гордится великим фашистом Циолковским.

– Почему это он фашист?

– Ну, так сейчас же опубликовали его труды без купюр. И, оказывается, у него не столько про путешествия к иным мирам и не про цеппелин…

– А что, неужели его «жиды заели»? Так банально?

– Не помню насчет жидов, но низшие существа – от коров до дикарей – ему не нравились, и он хотел их всех извести… Спасибо, икра чудесная…

– Воблячья.

– Продолжаю. Он хотел извести низшие существа и неправильные расы…

– Это какие?

– А ты сам не знаешь?

– Он что, был антисемит?

– Ну, там, по-моему, в основном было про негров. И азиатов…

– То есть не антисемит.

– Ну. Он мечтал лишних уничтожить и оставить только интеллект.

– А чем же ему индейцы Амазонии не угодили? Они ж у него есть не просят…

– Ты просто не знаешь, какой у него был идеал духовной жизни. И эволюции. Он полагал, что тело мешает духу развиваться. И мечтал все устроить так, чтоб в будущем от людей остались только мозги, заключенные в запаянную стеклянную колбу с воздухом и питательными веществами. И эти колбы будут летать, мыслить, обмениваться знаниями…

– А секс?

– Секс? (Свинаренко задумался.) Ну, видимо, им оставался только секс по сотовому телефону.

– Но так ты не достигаешь оргазма.

– Ну, не достигаешь. Только зачем ты дискутируешь со мной, если эта теория Циолковского? Я сам ее, может, не разделяю.

– Я с тобой не дискутирую, я уточняю параметры теории. Я-то не читал Циолковского.

– Так, по его теории, вот человек-то низшей расы и не получил бы удовольствия от жизни в колбе без яиц и вообще без всего. Чистый разум.

– Тогда, боюсь, что и я принадлежу к низшей расе.

– Даром что ариец.

– А это легко определяется – высшая или низшая. Не хочешь в виде шарика летать – значит низшая. Я думаю, и ты низшая.

– Не знаю, я в шарике не пробовал. Так вот я, вместо того чтоб пойти на немецкий праздник – причем не в виде мозга в колбе, а в виде юноши со всеми органами, – вместо того чтоб пойти в пединститут на праздник разврата – я сижу и жду, когда мне принесут полосы на подпись. То есть я отмечал праздник практически как мозг в колбе, причем на родине великого мечтателя. И сидел я долго, потому что никто не знал, как хоронить Брежнева – и как об этом извещать народ. Обком комсомола затребовал инструкции в обкоме партии, те – в ЦК. А там говорят – мы тоже не знаем, перезвоните нам часа в два ночи. Так они подняли архивы «Правды» за 53-й год – это был последний случай похорон действующего главы СССР – и оттуда слизали весь макет. Значит, рамка черная во всю полосу, и отклики трудящихся, что они скорбят и потому перевыполнят план, а партия еще теснее сплотится вокруг ленинского ЦК. Идиотизм, в общем, такой, что сегодня в это трудно поверить… Короче, это кончилось в пять утра. Ну, куда уж ехать? Там весь разврат, наверное, закончился. Я подумал: «Пожалуй, я сегодня уже чужой на этом празднике жизни».

– Человек и сам помер, и тебя поститься заставил. А у меня была такая история. Я никого не трогаю, пришел с института, мету двор, починяю, как говорится, примус, и тут ко мне подходит моя бригадирша с постной мордой и говорит: «Сейчас флаги будем ставить». В такие дырочки, знаешь? На домах были такие фиговины. И в них втыкали. А сама процедура не так трудная, как нудная. Потому что этих дырочек до хрена, этих флагов до хрена…

– Вы с бригадиршей занимались типа имитацией секса – засовывали флаги в дырочки…

– Меня бригадирша использовала как грубую мужскую силу.

– Во-во.

– Я должен был флаги таскать и лестницу, а она уже сама по лестнице забегала и эти флаги втыкала.

– Если б она знала, что за ней лестницу таскает будущий бывший вице-премьер, она б точно навернулась с той лестницы…

– Я снял с себя всякую ответственность и исполнял роль вьючного животного. Тащил лестницу и флаги. А бригадирша разукрашивала наш микрорайон по заданию райкома партии. Потом я с удовольствием смотрел телерепортаж про похороны. Мне очень понравилось. Ну не то, что гроб уронили, а вообще. Мы накупили с ребятами пи-и-и-ва, с-е-е-ли… Старик порадовался бы, если б нас увидел.

У Соловьева в фильме «Черная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви» есть сцена, когда в дурдоме смотрят похороны Брежнева. Очень сильная сцена. Советую посмотреть. Мы тогда очень похоже посидели.

– Что пили? «Битбургер» твой любимый?

– Не-не-не. Это «Жигулевское» было, без этикетки, где на пробке были выбиты цифры.

– Я и сейчас иногда «Жигулевское» покупаю – у него такой горьковатый вкус. Вкус, знакомый с детства [В детстве каждое лето я проводил в Жданове, у моря. Там жили мои дед с бабкой, по материнской линии – Иван Мацуев и Вера Ковалева. Дед, пролетарий и фронтовик, любил выпить. Помню, мы шли домой из гостей, он шатался и молча выслушивал ругань жены. Он был весьма покладистый и деликатный человек. Наутро после пьянки вел себя безупречно и начинал издалека: «Бабушка, дай рубль, а то внучок пива просит». Она давала, куда ж деться, и мы шли в пивную. Это был простенький стояк. Дед сверху вниз подавал мне блюдце с сушками, с кусками крупной соли на них и разрешал отхлебнуть пены с верха кружки. По прошествии 40 лет я замечательно помню слегка горький вкус густой пены и пронзительную соленость кристалла, намертво прилепленного к полированной поверхности маленького каменного бублика. Еще помнится чувство удивительной безмятежности, которое я испытывал с дедом в этих пивных походах. Он точно меня любил всерьез – вот, спешил поделиться со мной какими-то важными радостями жизни.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю