Текст книги "Искушение учителя. Версия жизни и смерти Николая Рериха"

Автор книги: Игорь Минутко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава 2
МОСКВА, 1921-1923 ГОДЫ

Глеб Иванович Бокий налаживанием многоплановой и сложной работы спецотдела занялся рьяно и с личным тайным интересом: в возможностях новой структуры при ВЧК, под ее крышей он усматривал в перспективе вероятность организации неких работ и исследований, далеких от криптографии или связанных с ней лишь формально, косвенно, с использованием и материальных, и технических возможностей, предоставленных государством в его распоряжение.

По прошествии полутора лет спецотдел уже функционировал на полную мощность. И вот какую производственную характеристику – с вторжением в морально-этическую сферу деятельности – можно дать «учреждению» Бокия, забегая несколько вперед, в начало тридцатых годов.

Размещался отдел не только в доме на Малой Лубянке, но и на Кузнецком мосту, в помпезном здании под номером 21, вотчине Народного комиссариата иностранных дел: два верхних этажа по распоряжению Малого Совнаркома – несмотря на сопротивление народного комиссара Чичерина – были переданы криптографам с очень вольной трактовкой этой профессии. Судите сами.

Главными, а точнее, официальными функциями спецотдела являлись масштабная радио– и радиотехническая разведка, дешифровка телеграмм, разработка шифров, радиоперехват, пеленгация и выявление вражеских шпионских передатчиков на территории страны. Пеленгаторская сеть камуфлировалась под безобидные надстройки на крышах многих государственных учреждений, и таким образом осуществлялась слежка за радиоэфиром Москвы. В сфере внимания спецотдела находились не только частные автономные передатчики, но и передающие устройства посольств и иностранных миссий. В них устанавливалась подслушивающая аппаратура и отслеживались телефонные разговоры. Отделу подчинялись и все шифроотделы посольств и представительств России за рубежом.

В начале двадцатых годов спецотдел включал в себя шесть, а позднее семь отделений. Вот их персонификация по задачам, которые стояли перед каждым из них.

Первое отделение – наблюдение за всеми государственными учреждениями, партийными и общественными организациями по сохранению государственной тайны.

Второе, третье и четвертое отделения решали собственно криптографические задачи.

Сотрудники второго отделения занимались теоретической разработкой вопросов криптографии, созданием шрифтов и кодов (для ВЧК-ОГПУ – прежде всего, но также и для других учреждений страны). Начальником второго отделения был Федор Гаврилович Тихомиров, из «бывших», – молчаливый, незаметный, интеллигентный человек; исчез он в середине тридцатых годов, словно канул в никуда.

Перед третьим отделением стояла задача ведения шифроработы и руководства этой работой в ВЧК. Отсюда организовывалась связь с заграничными представительствами страны. На первых порах здесь трудилось всего три человека, а возглавлял отделение Федор Иванович Эйхсманс, одновременно являвшийся заместителем начальника спецотдела товарища Бокия.

(Эйхсманс Ф.И., латышский стрелок. Родился в 1895 году в селе Вец Юдук Гельфингенского уезда Курляндской губернии в семье зажиточного хуторянина, получил среднее образование, уже в советское время закончил Политшколу второй степени, член Коммунистической партии с 1918 года, тогда же начал работать в органах ВЧК-ОГПУ. Арестован 22 июля 1937 года. Расстрелян 3 сентября 1938 года).

В четвертом отделении по штату в первые месяцы числилось восемь человек, и занимались они «взломом» иностранных и антисоветских шифров и кодов и дешифровкой документов. Со временем этому отделению было поручено создание технических приспособлений – локаторов, пеленгов, усовершенствованных и передвижных станций, отслеживавших передающие источники. Для их изготовления был создан небольшой заводик в Мертвом переулке…35 Руководителем четвертого отделения был Александр Григорьевич Гусев, тоже одновременно выполнявший обязанности заместителя начальника спецотдела. Судьба его неизвестна.

Пятое отделение – перехват шифровок иностранных государств; радиоконтроль и выявление нелегальных и шпионских радиоустановок; подготовка радиоразведчиков.

Шестое отделение – изготовление конспиративных (то есть фальшивых) документов.

Седьмое отделение – химические исследования документов и веществ, разработка рецептов; экспертиза почерков, фотографирование документов.

Специфика работы учреждения коренным образом отличалась от всего, чем напрямую занимались «органы», и требовала привлечения в аппарат людей, обладающих уникальными способностями. Это прежде всего относилось к криптографам, чье ремесло – разгадывание шифров и ребусов.

Подбор специфических кадров – вот постоянная забота Глеба Ивановича Бокия и в самом начале работы спецотдела, и во все последующие годы, потому что учреждение постоянно и неуклонно расширялось.

Как, например, он подбирал криптографов, работников основной профессии в отделе? Ведь способности людей, работающих в этой специфической области, должны быть уникальными, если хотите, от Бога, главное тут – интуиция, чутье, которые трудно объяснить материалистическими критериями. Самые экзотические персоны появлялись сначала в кабинете Глеба Ивановича, а потом и на «производстве», если, конечно, он обнаруживал в этих людях те качества, что были необходимы для криптографии. То это была, пожилая дама весьма экстравагантного вида, в шляпе с вуалью и с китайским веером в руке, манерно говорившая с французским прононсом: «Используйте меня! Используйте меня!», имея в виду ее действительно уникальные способности разгадывать шифры «этих зазнавшихся буржуа». То корпел над составлением советских ребусов представительный старик в старомодном двубортном пиджаке, бывший сотрудник царской охранки и статский советник, который еще в Петербурге, сидя на Шпалерной, расшифровывал тайную переписку Ленина. То нервно ходил по длинному коридору, на всех налетая и не замечая этого, высокий худой мужчина неопределенного возраста с безумными и вдохновенными глазами, что-то шептал неразборчиво и быстро, останавливался, размахивая руками, поднимал голову к потолку, замирал и вдруг, щелкнув пальцами: «Эврика!» – мчался в комнату, где у него был свой стол для работы. «Гений! – говорил о нем Бокий. – В уме умножает пятизначные цифры за несколько секунд, за такой же срок извлекает корни любой степени из любого числа». Его цифровые шифры в соединении с латинским алфавитом были просты для тех, кому он давал от них ключ, и совершенно недосягаемы для вражеских дешифровшиков, суперпрофессионалов своего дела.

Пожалуй, к разряду гениев, открытых начальником спецотдела, следует отнести руководителя некоего тайного подразделения, выполнявшего особые задания Глеба Ивановича. В него входили ученые самых разных специальностей, их работа считалась абсолютно секретной; этого человека звали Евгением Евгеньевичем Гоппиусом-, он был заведующим лабораторией специального отдела и одновременно – хотя больше формально – возглавлял седьмое отделение и числился заместителем Бокия по научной работе.

(Гоппиус Е. Е. родился в 1897 году в Москве. Русский. Детство, юность и первые годы взрослой жизни прошли в Арзамасе, у родителей матери. Окончил реальное училище. С 1915 года участвовал в революционных кружках. Член партии большевиков с 1917 года. С 1918 – секретарь Арзамасского уездного исполкома. Затем работал в Самаре и в Нижнем Новгороде. Последняя гражданская должность – руководитель нижегородского губернского политпросвета. С 1921 года в органах ВЧК-ОГПУ. Заочно окончил Первый МГУ, получил диплом химика. Арестован 4 июня 1937 года. Расстрелян 30 декабря 1937 года.)

Вот одно уникальное изобретение Евгения Евгеньевича на поприще криптографии. В то время самым трудным в шифровальном деле было быстрое уничтожение книг с шифрами в случае, если возникала экстремальная ситуация. Шифровальные книги представляли собой толстые фолианты в свинцовых переплетах. Представьте ситуацию: за дверью комнаты, где работают криптографы, враг, еще минута – и дверь выломана. Как ликвидировать без следа толстенные книги в сотни страниц? Гоппиус изобрел специальную бумагу: стоило только к книге, к первой ее странице поднести горящую папиросу, и шифровальный справочник в несколько секунд превращался в горку пепла.

Итак, лаборатория Евгения Евгеньевича Гоппиуса была самым элитным подразделением из всех отечественных спецслужб того времени – здесь концентрировался высший интеллект страны. Круг изучавшихся проблем был чрезвычайно широк: от изобретений всевозможных устроиств, связанных с радиошпионажем, до исследования солнечной активности, земного магнетизма, телепатии и проведения различных экспедиций; изучалось все, что имело Хотя бы оттенок таинственности, – от оккультных наук до НЛО и «снежного человека».

Уже в первые месяцы в спецотделе работало больше ста сотрудников. В середине тридцатых годов их было уже несколько сотен. Личный состав учреждения Бокия проходил по гласному и негласному спискам. Работники, непосредственно не связанные с криптографической работой – секретари, курьеры, машинистки, – представляли собой гласный состав. Криптографы и переводчики, для которых были установлены должности «эксперт» и «переводчик», относились к негласному штату.

С первых дней работы спецотдела в этом штате значился Борис Петрович Брембек.

Глава 3
ПЕТРОЗАВОДСК, ПЕТРОГРАД, МОСКВА, 1924-1925 гг.

Поздно вечером в один из последних дней декабря двадцать четвертого года в дверь квартиры профессора Барченко (работая в Институте мозга, он получил это звание) деликатно позвонили – электрический звонок к этому времени был отремонтирован.

«Кто бы это мог быть?» – с тревогой и страхом, чувствами новыми, но уже постоянными для российского интеллигента, подумал Александр Васильевич, открывая дверь.

На пороге стоял улыбающийся Константин Константинович Владимиров (подлинной фамилии своего деятельного покровителя мистический ученый так никогда и не узнал); вечерний гость был весь запорошен снегом – над Петроградом бушевала предновогодняя метель. Он улыбался, сверкая металлическими зубами. А за его спиной маячили тоже приветливые лица давнишних знакомцев: Эдуарда Морицевича Отто, Федора Карловича Лейсмера-Шварца и Александра Юрьевича Рикса.

Ученому-мистику живо представилась встреча в петроградской ЧК четырехлетней давности в кабинете Дмитрия Наумовича Картузова, и сердце испуганно сжалось: «Они никогда не оставят меня в покое…»

– Не прогоните, Александр Васильевич? – продолжая улыбаться, говорил Блюмкин. – У нас с собой пара бутылок шампанского. Перед Новым годом… Да и разговор есть, и серьезный. Надеюсь, он вас заинтересует.

– Милости прошу…

…И тут необходимо небольшое ретроспективное описание трех минувших лет жизни профессора Барченко: произошло несколько весьма примечательных событий.

Уже было упомянуто, что, отправившись в 1921 году в Лапландию во главе экспедиции, Александр Васильевич так увлекся изучением таинственной болезни «мереченье», что остался, дабы найти разгадку этого феномена, в Мурманске, где суждено ему было прожить и плодотворно поработать два года. По согласованию с руководителями Института мозга, оставаясь в его штате, устроился наш мистический ученый на временную работу в мурманский Морской институт краеведения. И занимался он прежде всего углубленным анализом всех материалов и отчетов специалистов своей экспедиции. Он неоднократно выезжал в Лапландию на Ловозеро и Сейдозеро. И наконец настал момент истины: Александру Васильевичу показалось, что он нашел объяснение северной болезни «мереченье»…

О своем открытии – может быть, следует назвать его догадкой – он написал пространный отчет и заказным письмом отправил научный трактат Владимиру Михайловичу Бехтереву.

Первый отклик был более чем неожиданный.

Дней через десять в Мурманске, в скромной комнате при Морском институте краеведения, которую предоставили Александру Васильевичу и его супруге Ольге Павловне, появился Константин Константинович Владимиров.

– А вот и я, дорогой наш затворник! Прибыл в здешние края по неотложным делам, и… Как вас не навестить, профессор? Чайком не угостите?

За чайком и водочкой с московскими закусками, которые извлек из объемного портфеля Владимиров, они долго дружески беседовали о том о сем, о трудностях «текущего момента» и ловле осетров в реках Кольского полуострова, о московских и питерских новостях. И – получилось само собой, ненавязчиво – Яков Григорьевич Блюмкин сказал;

– А ведь я, Александр Васильевич, теперь ваш ученик и последователь, все свободное время посвящаю… Перехожу на шепот: оккультизму.

– Польщен, – откликнулся растроганный ученый.

– V меня к вам масса вопросов по этим делам. Но… Это слишком серьезно, а я все-таки на службе, ограничен во времени. Об оккультных проблемах, суетясь и поглядывая на часы, серьезно не поговоришь. Верно?

– Верно…

– Да! – оживился Константин Константинович. – Но один вопрос все-таки решусь задать. Значит, вы считаете, что в Лапландии некогда существовала могучая цивилизация? И многое из того, что вы там обнаружили во время своей экспедиции, – это впечатляющие памятники практической магии, которой пользовались просвещенные правители исчезнувшей страны?

– Я считаю так…– тихо сказал Александр Васильевич.

– И современные лапландские шаманы – их пра-пра-пра и так далее… правнуки – сохранили магические тайны тех правителей и хранят их до поры? А болезнь «мереченье», может, лишь крохотная вершина айсберга, который сокрыт в вечной мерзлоте?

– Может быть…– смутное подозрение закралось в душу профессора Барченко.

– Меня больше всего поражает одна ваша мысль, – увлеченно продолжал Константин Константинович. – Вы предполагаете: может быть, существовала и существует сейчас взаимосвязь Шамбалы с заколдованной местностью в Лапландии, где все это происходит…

– Что происходит? – перебил Барченко.

– Ну… Заболевание «мереченье», например.

– Константин Константинович, – резко спросил мурманский затворник, – вы знакомы с отчетом, который я послал академику Бехтереву?

– Нет! – тут же быстро ответил Блюмкин, лишь на долю секунду смутившись. – Впрочем, да, знаком, – уже совершенно спокойно закончил он.

– Но каким образом?

– Александр Васильевич, дорогой… Не будьте таким наивным! У нас множество каналов, по которым мы получаем информацию. – Яков Григорьевич прямо, жестко смотрел на ученого-мистика, и в его стальных глазах была черная воля. – Значит, болезнь «мереченье» – этот потрясающий эффект массового психоза, коллективного возбуждения – результат направленного гипноза, которым владели лапландские шаманы, обладатели особых тайных знаний?

– Думаю, что так, – сердце Александра Васильевича учащенно, неровно билось: он уже почти обо всем догадался.

– И такие гипнотические воздействия… скажем так, на толпу – их может проводить гипнотизер, шаман, или давайте назовем такого человека по-современному: оператор?..

– Предполагаю, что да.

– Пофантазируем, Александр Васильевич. Благодаря вашим научным изысканиям может стать реальностью

– как сказать? – моделирование разных состояний толпы: ее гнев, ярость или наоборот, любовь, чувство всеобщего счастья. Или пассивность, апатия, безразличие ко всему.

– Если в принципе возможен такой массовый гипноз… Если есть магический механизм его создания, то и все перечисленные вами состояния вероятны.

– Браво! Браво, дорогой Александр Васильевич! – товарищ Блюмкин по-хозяйски разлил в рюмки водку. – По такому случаю не грех и по маленькой – за галстук! Вы как, не против?

– Извольте…

– Но сначала, профессор, у меня к вам деловое предложение.

Опять щелкнули замки портфеля в руках Константина Константиновича, появился почтовый конверт, на котором размашистым крупным почерком было написано: «Наркому просвещения А. В. Луначарскому». Почерк показался Александру Васильевичу знакомым.

– Многоуважаемый профессор и, безусловно, будущий академик! – В голосе «Владимирова» звучали пафосные нотки. – Не кажется ли вам, что вы засиделись в этой глуши? Не пора ли в столицы, в Питер или в Москву?

Профессор Барченко решил принять правила игры. В последнее время его часто посещала горькая, загоняющая в тупик мысль: «Неужели тот разговор с Картузовым – о возможной экспедиции в поисках Шамбалы, которую профинансирует государство рабочих и крестьян, – блеф? Нужна им была информация о людях бывшей России, причастных к этой проблеме, получили, поманив пряником, и бросили». За все эти годы – ни одного даже намека на продолжение… Чего?

– Почему вы не отвечаете, Александр Васильевич? О чем задумались?

– Вы спрашиваете, засиделся ли я здесь? Да, засиделся! Не пора ли мне в столицы? Пора! Все, что я намечал здесь сделать, осуществлено.

– Прекрасно! – воскликнул «Константин Константинович» прямо-таки с восторгом. – Превосходно! – Хитро прищурившись, лукаво глядя на ученого, столичный гость спросил: – Скажите, вам такое имя что-нибудь говорит: Иероним Есенский?

– Еще бы! Писатель, мистик. Вместе в питерских журналах сотрудничали. Его романы на оккультные темы… Что говорить? Мы тогда – ну, до всего… были с нашими сочинениями весьма популярны у читающей публики. Иероним!.. Как же! Встречались, приятельствовали. Большой был любитель дружеских застолий…

– Вот-вот! – прервал поток воспоминаний профессора Яков Григорьевич. Он действительно спешил. – А сейчас товарищ Есенский самый авторитетный эксперт наркома просвещения по всяким деликатным делам: нетрадиционная наука, альтернативная, как он говорит, философия, магия и прочее такое, – на стол перед Барченко лег конверт. – Вот! Рекомендация вашего друга-писателя!

– Какая рекомендация? – опешил профессор Барченко.

– Референт Есенский горячо рекомендует наркому просвещения Луначарскому принять вас на ответственную работу по его ведомству, с учетом ваших интересов.

– Но каким образом? – перебил изумленный ученый.

– Сочетание двух факторов, – скромно сказал Блюмкин, – наша инициатива и горячая симпатия к вам Иеронима Ильича. Договоримся так. Конверт не запечатан. Ознакомьтесь, прочитайте. Подумайте. Все взвесьте и принимайте решение. Завтра утром я забегу. Если «да» – вместе отправимся в белокаменную. А сейчас – последнюю рюмку за удачу.

Оставшись один, Александр Васильевич несколько раз прочитал рекомендацию. Она состояла из одних превосходных степеней и восклицательных знаков.

«Ну, Иеронимушка! Ну, удивил!..»

Искушение было слишком велико.

Действительно, рекомендательное письмо Иеронима Есенского возымело воистину волшебное действие. Александр Васильевич Барченко был благожелательно принят наркомом просвещения Луначарским, обласкан: в просторном кабинете Анатолия Васильевича, достопримечательностью которого было обилие книг, все больше по искусству и всемирной истории, на многих языках, они проговорили несколько часов на отвлеченные от «текущего момента» темы, вторгнувшись в необъятную область оккультизма и мистики, и нарком обнаружил знание предмета, проявив немалый интерес к обсуждаемым вопросам.

Александр Васильевич Барченко получил в комиссариате просвещения должность ученого консультанта Главнауки; был обеспечен жильем – номером в Первом доме Советов, то бишь в гостинице «Метрополь»; вскоре стал заведующим биофизической лабораторией, организованной при Политехническом музее, и у него появилась возможность заниматься своими, весьма специфическими проблемами. Тем более что у мистического ученого теперь был покровитель в лице руководителя Главнауки, старого большевика Петрова, которого, как это ни странно, чрезвычайно интересовало «все это». При его горячей поддержке Александр Васильевич провел конференцию, посвященную изысканиям в области телепатии и парапсихологии. Петров же помог профессору в приобретении научного оборудования для лаборатории, и не только для нее… В этой связи отрывок из одного любопытного документа – фрагмент письма А. К. Виноградова в прокуратуру НКВД:

Я поставил перед коллегией ОГПУ вопрос об изъятии и расчленении того узла, который завязался в контрреволюционной среде Румянцевской библиотеки и душил реорганизацию.

Я представил такие документы и материалы, которые показывали, что Барченко, Тер-Оганезов, Петров, Павлович, Тарасов, Лариков и другие заняты гораздо больше вопросом организации ментальной спиритической станции в Краскове для непосредственных мистических сношений с Тибетом и Шамбалой, чем вопросами живого-страдающего культурного учреждения страны.

Автором этого письма-доноса был писатель Анатолий Виноградов, создатель достаточно популярных, особенно в тридцатые-сороковые годы, романов «Черный консул», «Три цвета времени», «Осуждение Паганини». Писательство он успешно сочетал с официальной должностью директора Румянцевской библиотеки 36 и неофициальной – секретного сотрудника ОГПУ, в просторечии сексота, то есть секретного сотрудника. В условленные дни, по вечерам, осведомитель появлялся в квартире заведующего оперативным отделом ведомства Дзержинского Якова Агранова в Милютинском переулке.

Тесен мир и причудлива судьба! В ту пору Яков Самуилович Агранов и Яков Григорьевич Блюмкин, работая в органах, находились, можно сказать, в тесном тандеме: «пасли» Александра Васильевича, и все, чем тайно занимался мистический ученый, их больше чем интересовало.

И еще одно событие произошло во время краткого пребывания Барченко в Москве. Краткого потому, что возник у профессора конфликт с академиком Ольденбургом, человеком весьма влиятельным в Главнауке: воспротивился ученый муж предоставлению Барченко – по его ходатайству – длительной и дорогостоящей командировки в Тибет…

Теперь о событии. Этим словом сам мистический ученый определил все произошедшее. Хотя по своим последствиям случившееся не вмешается в это ординарное слово.

У Главнауки был свой музейный отдел, занимавший несколько зданий в Царицынском парке.

Однажды – по наитию («Будто кто-то звал меня туда») – Александр Васильевич, приехав в музей по служебным делам, решил осмотреть его запасник, которому отвели просторное подвальное помещение. Вниз вели крутые каменные ступени.

Барченко оказался в полном одиночестве среди музейных реликвий, которым не нашлось места в экспозиции, и его никто не сопровождал (Но я ощущал некое присутствие: за мной наблюдали, меня вели. «За углом в нише», – прозвучало в моем сознании). В каменной нише действительно стояла деревянная стела – столбик, покрытый полустертыми знаками. Но даже при тусклом электрическом освещении профессор определил, что это надпись на тибетском языке.

Взяв с собой неожиданную находку («Как она попала сюда?»), ученый поспешил наверх. Хранитель музея объяснил:

– Стелу принес года полтора назад странный человек, заросший бородой, в зипуне и лаптях. Он назвался крестьянином и утверждал, что в знаках заключен призыв к ученым мужам… «К тем, кто услышит, – пояснил он, – призыв созвать научный собор, на котором будет открыта истина». А уходя, обронил фразу: «За знаком сим придут. Тогда и я приду».

Ну а дальше произошло «чудо»: буквально на следующий день на московских улицах появился мужик с иконописным лицом, в зипуне и лаптях, с мешком за спиной, в котором – «при задержании» – обнаружили несколько деревянных стел с такими же знаками. Арест, милиция, следствие в ОГПУ, тюремное заключение, медицинское обследование, психиатрическая клиника, скорый диагноз: «скрытая форма шизофрении (помешанный), но угрозы для общества не представляет». Свобода! Самое удивительное, что за время всех этих мытарств, которые продолжались два месяца, у подследственного не отобрали мешок и не конфисковали его содержимое.

Таинственный пришелец появился в Главнауке и, никого не спрашивая, уверенно направился к двери кабинета товарища Барченко.

Твердый, но спокойный стук по дубовой панели – трижды.

– Войдите!

– Здравствуйте, Александр Васильевич, – низкий земной поклон. – Я к вам.

Визитер назвался крестьянином Михаилом Трифоновичем Кругловым, жителем волжского городка Юрьевец Иваново-Вознесенской губернии. Вручив Барченко несколько стел с надписями, юродивый – этот человек был именно юродивым в исконно русском смысле древнего слова – сказал, что стелы достались ему от старика Никитина, проживающего в Костроме, который стоит во главе большой группы нищих-странников– они уже сотни лет скрываются в чаще костромских лесов, храня некую тайну, которая запечатлена на стелах. От старца Никитина Михаил Трофимович получил наказ: хранить их до поры, пока не придет некий срок – передать стелы «нужным людям».

И вот срок пришел…

Теперь – цитата из одного трагического документа, к которому – увы! – нам придется часто обращаться.

Из протокола допроса Барченко А. В. от 23 мая 1937 г. (архив ФСБ)

Круглое утверждал, что в глубокой древности существовал незнакомый современной науке общедоступный для простых людей труда научный метод, базирующийся на физической деятельности Солнца. Метод этот впоследствии был скрыт от трудящихся эксплуататорскими классами и сохранился только у редких хранителей традиций (изучая этот текст, его лексику, аргументацию, надо учитывать, в какой обстановке все это «показывает» Александр Васильевич, стремясь тем не менее донести до потомков нравственно-научную суть открываемого: тридцать седьмой год, пыточная камера Лубянки, вопросы задает следователь Али – кто скрывается под этим псевдонимом, выяснить не удалось, – и допрос ведется с пристрастием…– И. М.). В тех надписях, которые он передал Главнауке, заключается изложение синтетических основ этого метода. Передал он стелы в Главнауку потому, что теперь, после революции, наступил момент, когда пора вернуть этот метод народу.

…Александр Васильевич погружается в расшифровку таинственных надписей на деревянных стелах. Но как они попали к нищим-юродивым, скрывающимся в лесных чашах? Ученый-мистик замысливает совершить паломничество в Костромскую губернию с целью отыскать старца Никитина. Интуиция, предчувствие, от которого в восторге сжимается сердце, подсказывает ему: он найдет лесного затворника!…

А пока – кропотливая, захватывающая, творческая работа над расшифровкой загадочных надписей. Ключ к раскрытию тайны где-то рядом. Но не хватает неких знаний, может быть, толчка – нужна помощь. И ее здесь, в центре России, можно получить только в одном месте: в северной столице, у монахов буддийского храма на Черной речке.

И опять судьба идет навстречу Александру Васильевичу: конфликт с академиком Ольденбургом завершается полным разрывом отношений, в создавшейся враждебной обстановке продолжать работу в Главнауке невозможно. Профессор увольняется, собирает нехитрый скарб, в котором самое ценное – рукописи, редкие книги, подборки архивных материалов, садится в поезд Москва – Петроград и…

…И в северной Пальмире поселяется вместе с женой Ольгой Павловной в буддийском дацане. Кстати! Опять совпадение? На Черной речке (какое горькое название для сердца россиянина! Так и видишь: по чистому снегу идет навстречу подлой пуле Дантеса Александр Сергеевич Пушкин…) этот буддийский храм расписывал и создавал в нем барельефы Николай Константинович Рерих. В работе над тибетскими надписями у Барченко появляется не только помощник, но и наставник – Агван Дорджиев, который тоже живет в дацане, находясь под покровительством Наркомата иностранных дел. Дорджиев помог Александру Васильевичу расшифровать на стелах два ключевых слова. Первое из них – название изначальной «традиции», основы оккультных универсальных знаний, и оно звучит так: «дюнхор». Второе слово – название священного центра этой «традиции», Шамбала.

Они, занимаясь расшифровкой надписей, подолгу беседовали под сводами дацана о Шамбале, «универсальном знании», сокрытом от современного человечества, о махатмах. Однажды Агван Дорджиев сказал:

– Я укажу вам местонахождение Шамбалы: эта духовная страна находится на стыке границ Индии, китайской провинции Синцзян и северо-западного Непала. – (Барченко оказался вторым человеком, которому в России он открыл эту великую тайну; первым был Рерих). – И знайте: это священное место находится в горном районе Тибета, который называется Нгари, и правит им мой друг и ученик, наместник Нага Навен, у которого есть великая идея, связанная с вашей страной…

И как по волшебству, через несколько дней буддийский храм на Черной речке посетила приехавшая из Москвы группа участников монгольской военно-экономической делегации, которую возглавлял министр внутренних дел Народной Монголии Хаян Хирва (в скобках можно заметить: друг Владимирова-Блюмкина). Среди гостей оказался внешне невзрачный, невысокий человек, но исполненный такой воли и бурлящей черной энергии, что волны ее разрушительной эманации ощущались даже на расстоянии. Это был Нага Навен, числившийся в делегации под другим именем. С ним Александра Васильевича приватно познакомил Агван Дорджиев, они оказались в жилище профессора при дацане. Напоив гостя чаем, Ольга Павловна уехала в Петроград на свою городскую квартиру. Нага Навен и Барченко проговорили всю ночь.

Из протокола допроса Барченко А.В. от 10 июня 1937 г. (архив ФСБ):

Нага Навен осведомил меня, что он прибыл для личного свидания с представителем советского руководства, чтобы добиться сближения правительства Западного Тибета с Россией. Он сказал, что Далай-лама все больше сближается с Восточным Тибетом, с англичанами, а население и ламы Западного Тибета против союза с англичанами, что вследствие этого ламы массами эмигрируют во Внутреннюю Монголию, что духовный глава Тибета Панчен-Богдо также обнаруживает оппозицию Далай-ламе и что в связи с этим создаются исключительные возможности для установления самых тесных отношений, как политических, так и культурных, между Советской Россией и Западным Тибетом через Южную Монголию.

Нага Навен указал, что политическую сторону этого вопроса он надеется осветить советскому правительству и Коминтерну через Чичерина. Далее Нага Навен сообщил мне ряд сведений о Шамбале как о хранилище опыта доисторической культуры и центре «великого братства Азии», объединившем теснейшим образом связанные между собой мистические учения евроазиатского континента. Лага Навен обнаруживал широкую осведомленность во всех вопросах мистических учений, меня интересующих. Он вырос в моих глазах в совершенно исключительный авторитет «великого братства Азии»… Из совещаний (значит, у них было несколько встреч – И. М.) с Нага Навеном я получил от последнего санкцию на сообщение большевикам моих мистических изысканий в области «древней науки» через специально созданную группу коммунистов, и через них на установление контактов советского правительства, с Шамбалой. От Нага Навена я получил также указания на желательность созыва в Москве съезда мистических объединений Востока и на возможность этим путем координировать шаги Коминтерна с тактикой выступлений всех мистических явлений Востока… Изучение вопроса о Шамбале большевиками, по словам Навена, будет способствовать самому глубокому изменению отношений между Россией и Востоком. Именно на такое изменение отношений со всем Востоком в результате сближения с Западным Тибетом он, Нага Навен, готовился обратить внимание Чичерина, и если удастся, то Коминтерна. Таким образом может быть создан надежный путь пропаганды и руководства национально-освободительными движениями в этой части Азии, изменение политического курса в Тибете и прорыва революционной борьбы на Восток.»