Текст книги "Суббота"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Имена друг друга звучат в их устах особенно ядовито, и Генри поддается искушению подлить масла в огонь.

– Но, Джей, – говорит он так, словно напоминает Строссу о хороню известном, но забытом факте, – ты не мог дотянуться до этого мяча!

– Нет, Генри, я мог, – пристально глядя ему в глаза, тихо произносит Стросс.

Неправота его столь очевидна, что Пероуну остается лишь повторить:

– Ты же был далеко.

– Это не против правил, – говорит Стросс. И добавляет: – Послушай, Генри, в прошлый раз я разрешил сомнение в твою пользу!

Выходит, он считает, что Генри у него в долгу! Спокойно-рассудительный тон Пероуна дает трещину.

– Не было там никакого сомнения, – быстро говорит он.

– Как это не было?! Было.

– Послушай, Джей. У нас здесь не форум равных возможностей. Мы оцениваем вещи потому, чего они реально стоят.

– Вот именно. И не надо мне лекции читать.

От этой резкости замедлившийся было пульс Пероуна снова подскакивает – миг внезапной ярости подобен дополнительному сердечному сокращению, опасному удару аритмии. У него полно дел. Надо заехать в рыбный магазин, потом – домой, принять душ, потом снова уехать, снова вернуться, приготовить ужин, открыть вино, встретить дочь и тестя, разместить их. Но еще сильнее хочется получить причитающееся ему по праву: он отыгрался после двух проигрышных сетов, и в этом реванше ему видится восстановление чего-то очень личного, важного, в последнее время совсем забытого. А теперь противник хочет украсть у него победу! Генри кладет ракетку в угол рядом со своими вещами, показывая, что игра окончена. Но Стросс упрямо не трогается с места. Прежде с ними такого не случалось. Возможна ли подобная ссора из-за чего-нибудь другого? Стросс поджал губы, на лице – сочувственная полуулыбка, означающая, что он намерен настоять на своем. Генри почти видит – от этой картины пульс его вновь учащается, – как в три шага пересекает корт и с размаху бьет прямо по этой самодовольной улыбочке. Или пожимает плечами и уходит прочь. Но без согласия противника его победа ничего не стоит. Ладно, прочь фантазии: как решить этот спор, учитывая, что над ними нет рефери, нет никакого арбитра?

С полминуты ни один не произносит ни слова. Наконец Пероун разводит руками и говорит тоном столь же искусственным, как и улыбка Джея:

– Ума не приложу, что нам делать, Джей. Могу сказать только одно: удар был беспроигрышный.

Но Стросс знает, что делать. Он повышает ставки.

– Генри, не говори ерунды. Мяч отскочил от задней стены. Ты не мог видеть, как он летит. А я видел, потому что как раз к нему бежал. Вот в чем вопрос, Генри. Ты хочешь сказать, что я вру?

Ну вот и финал.

– Чтоб тебя, Стросс! – говорит Пероун, поднимает ракетку и идет к квадрату подачи.

Они начинают игру заново. Пероун снова подает и, как он и ожидал, проигрывает очко, а за ним – еще три, и не успевает опомниться, как игра окончена, он проиграл и теперь подбирает в углу бумажник, телефон, ключи и часы. Выйдя с корта, натягивает тренировочные, завязывает веревочный пояс, надевает часы, натягивает свитер. Ему все еще неприятно, но уже не так, как две минуты назад. Услышав сзади шаги Стросса, он оборачивается к нему.

– Ты отлично играл сегодня. Извини, что с тобой повздорил.

– Слушай, ты тоже классно играл. Просто потрясающе. Одна из лучших игр, какие у нас были.

Каждый из них убирает ракетку в чехол, а чехол вешает на плечо. Свободные от красных линий корта, слепящей белизны стен и правил игры, они идут к автомату с кока-колой. Стросс покупает себе баночку; Пероун не хочет. Надо быть американцем, чтобы, выйдя из детского возраста, пить приторную газировку.

Они выходят из здания, и Стросс, остановившись, чтобы отхлебнуть колы, говорит:

– Знаешь, я сегодня дежурю. Все слегли с гриппом.

– А ты видел список операций на следующую неделю? – отвечает Пероун. – Тоже нелегко будет.

– Ага. Та старушка с астроцитомой. Не выкарабкается она, как думаешь?

Они останавливаются на ступеньках у выхода на Хантли-стрит. На улице промозгло и холодно, небо затягивают тучи. Похоже, демонстрацию польет дождиком. Старушку зовут Виолой, опухоль у нее в районе шишковидной железы. Ей семьдесят восемь лет: оказывается, она астроном, в свое время довольно известный. В палате, пока остальные пациенты смотрят телевизор, она читает книги по математике и теории фундаментальных взаимодействий. Пероун не хочет отягощать это и без того тусклое зимнее утро мрачными пророчествами, поэтому говорит:

– Думаю, мы сможем ей помочь.

Стросс понимает его, поэтому отвечает сочувственной гримасой, машет на прощание, и двое расходятся – каждый своей дорогой.

Глава третья

Снова уединившись в своей слегка пострадавшей машине, неслышно катящей по пустынной Хантли-стрит, он набирает номер Розалинд. Совещание окончилось, но оттуда она пошла прямо к редактору и вот уже сорок пять минут от него не выходит. Новенькая секретарша просит Пероуна подождать у телефона – она попробует что-нибудь выяснить. Он откидывается на подголовник, прикрывает глаза. Свежевыбритые щеки зудят от засыхающего пота. Пальцы ног – ими он шевелит из любопытства, – кажется, погружены в быстро остывающую жидкость. Азарт игры растаял; его сменило желание вздремнуть. Хоть десять минут. Позади – тяжелая неделя, беспокойная ночь, трудная игра. Не глядя, он протягивает руку к кнопке безопасности. Последовательно активируются замки на дверях: щелк-щелк-щелк-щелк – как колыбельная. Древняя эволюционная дилемма – потребность в сне и страх быть съеденным. Разрешена системой дистанционного управления.

Из крохотного микрофона, прижатого к уху, доносится до него гул многолюдного офиса, мягкий перестук компьютерных клавишей, и неподалеку мужской голос жалобно повторяет кому-то:

– Да не отрицает он… ну он-то не отрицает… Ну да, знаю. Это наша проблема. А он ничего отрицать не собирается.

Прикрыв глаза, Пероун представляет себе редакцию газеты: на полу – загибающийся на стыках палас, весь в кофейных пятнах; древние батареи истекают ржавым кипятком; уходящие вдаль ряды флюоресцентных ламп освещают заваленные мусором углы, стопки ненужных бумаг, тесно сдвинутые из-за нехватки места письменные столы. Как в школьном кабинете рисования. Все заняты, всем не до уборки. И в больнице так же. Помещения, заваленные рухлядью, шкафы и папки, которые никто не решается открыть. Старые приборы, громоздкие и загадочные, которые боязно выбрасывать. Ветхие здания, для которых есть одно лекарство – снос. Города и страны, не подлежащие ремонту. Да и вообще весь мир похож на спальню Тео. Прилетели бы, что ли, какие-нибудь взрослые инопланетяне, устроили бы генеральную уборку, а потом уложили всех спать. Когда-то взрослым считали Бога, но, разбирая наши споры, Он был по-детски импульсивен. А потом еще и прислал нам настоящего ребенка – Своего собственного. И кто Его просил?! На земном шаре и без того полным-полно сирот…

– Мистер Пероун!

– Да? Что?

– Ваша жена позвонит вам, как только освободится, приблизительно через полчаса.

Возвращенный к жизни, он пристегивает ремень безопасности и, круто развернувшись, выезжает на Мэрилебон. Демонстранты еще идут сомкнутыми колоннами по Гауэр-стрит, но Тотнем-корт-роуд уже открыта, и по ней катят на север волны машин. Пероун ненадолго вливается в одну такую волну, затем сворачивает на запад и снова на север – и оказывается на любимом своем пятачке, на перекрестке Гудж и Шарлотт-стрит, где красота и удобство слились воедино, делая жизнь ярче и красочнее, где цветы, зеркала, газеты, шампуни, электроприборы, лаки-краски и металлоремонт перемежаются с дорогими отелями, винными барами, ресторанами. Что за американец, писатель, сказал как-то, что можно быть счастливым, просто живя на Шарлотт-стрит? Попросить Дейзи, чтобы напомнила. При такой коммерческой скученности неизбежны кучи отходов. Бродячий пес вгрызается в мусорный мешок, выставленный на тротуар, с клыков его стекает белая гниль. Прежде чем снова повернуть на запад, Генри смотрит в конец улицы и видит знакомую площадь, а за ней – свой дом в обрамлении голых ветвей. Ставни на третьем этаже закрыты – Тео все еще спит. Генри помнит, как в юности сам засыпал лишь под утро, поэтому он никогда не будит Тео. Недолго ему осталось спать в свое удовольствие.

Он пересекает мрачноватую Грейт-Портленд-стрит – из-за серых каменных фасадов кажется, что здесь всегда сумерки, – и на Портленд-Плейс видит пару фалуньгунцев, несущих свою вахту перед китайским посольством. Их вера в то, что в нижней части живота у каждого из них сокрыта вселенная в миниатюре, делающая то девять оборотов вперед, то девять назад, видится угрозой тоталитарному режиму. Конечно, на материализм это не похоже. Сектантов бьют, пытают, бросают в тюрьмы, казнят, они пропадают без вести – но их уже больше, чем членов китайской коммунистической партии. В Китае слишком много народу, так что вряд ли это безумие долго продлится, всякий раз думает Пероун, проезжая мимо посольства и неизменных пикетчиков. Их экономика развивается слишком быстро, и в современном мире все взаимосвязано, и партии трудно за всем уследить. Сейчас в «Хэрродзе» полно китайцев, разглядывающих роскошные вещи. А вслед за вещами придут идеи… и кому-то придется уступить. Притом что китайское государство само скомпрометировало философский материализм.

Посольство со зловещим рядом антенн на крыше осталось позади; теперь Пероун проезжает по сети «медицинских» улочек к западу от Портленд-Плейс – здесь расположены частные клиники и приемные специалистов с мебелью «под старину», на гнутых ножках, и журналами «Кантри лайф». На Харли-стрит людей приводит вера посильнее иной религии. Многие годы в его больнице принимают и лечат – разумеется, бесплатно – пациентов, залеченных здешними престарелыми халтурщиками. Остановившись у светофора, он видит, как на Девоншир-Плейс выходят из такси три женщины в черных хиджабах. Та, что посредине, идет согнувшись и опираясь на своих спутниц – должно быть, она и есть больная. Три черные скульптуры на фоне кирпича и кремовой побелки вертят головами туда-сюда, поворачиваются друг к другу – видимо, ищут нужный адрес; вид у них гротескно-зловещий, словно на шествии в Хеллоуин. Или в постановке «Макбета» в школе Тео, где Бирнамский лес толпился за кулисами, готовясь идти на Дунсинан. Наверное, две сестры под конец уговорили мать показаться врачу. Красный свет никак не сменится зеленым. Пероун чуть прибавляет газу, переводит на нейтральную. Что с ним, отчего он так вцепился в рычаг, зачем напрягает квадрицепсы? Он чувствует почти физическое отвращение. Какой стыд – заставлять людей ходить по улицам, спрятавшись за черной завесой. Хорошо хоть лица у них не закрыты. От паранджи его просто тошнит. А что сказали бы по этому поводу благостные пессимисты из колледжа Дейзи, уверяющие, что все относительно? Священная традиция, противостоящая бездумному потребительству Запада. Однако мужчины, их мужья, – у себя в кабинете Пероун не раз общался с арабами, – мужчины у них ходят в костюмах, или в тренировочных, или в шортах; они носят «ролексы», они милы, образованны и прекрасно разбираются в обеих традициях!

Наконец зеленый свет – и перемена декораций: новые двери, новые приемные. На дороге появляются другие машины, и необходимость следить за движением отвлекает Пероуна от гневных мыслей. Возмущение его подавлено в зародыше. Пусть одеваются, как считают нужным! Ему-то что за дело? Паранджи – лишь прикрытие для его раздражения. Нет, раздражение – неточное слово. Мусульманки и китайское посольство направили его мысли в знакомую негативную колею. Суббота – время, отведенное для бездумного довольства жизнью, но за сегодняшнее утро он уже дважды погружался в мрачные раздумья. Что испортило ему день? Не проигранная партия, не столкновение с Бакстером, даже не бессонная ночь, хотя все это тоже сыграло свою роль. Нет, все дело в ожидании того часа, когда он направит свою машину в сторону Перивейла. Пока от этой поездки его отделяла игра в сквош, он чувствовал себя в безопасности. Но теперь осталась лишь покупка рыбы. Мать все равно не узнает его в лицо и тотчас же забудет после отъезда. Бессмысленно ее навещать. Она не радуется появлению сына и не огорчится, если он не появится. Все равно что носить цветы на могилу. Свидание с прошлым. Зато она может самостоятельно поднести чашку к губам и, хоть и не узнаёт сына в лицо, все же довольна, что кто-то сидит рядом и слушает ее лепет. Не важно кто. Как же он не хочет туда ехать! Но если долго ее не навещает, начинает презирать себя.

Только паркуясь перед Мэрилебон-Хай-стрит, он догадывается включить дневные новости. Поданным полиции, в центральной части Лондона собралось не менее двухсот пятидесяти тысяч человек. Представитель демонстрантов заявляет, что к трем часам соберется не меньше двух миллионов. Но все согласны в том, что народ все прибывает. Какая-то восторженная девица, между прочим известная актриса, перекрикивая лозунги, восклицает, что никогда еще Британские острова не видели таких массовых акций протеста! А тот, кто в это субботнее утро остался в постели, будет себя проклинать. Серьезный репортер напоминает слушателям, что это цитата из Шекспира: речь Генриха Пятого в Криспианов день, перед битвой при Азенкуре. Пероун – он в это время как раз втискивается между двумя джипами – цитату не узнаёт. [10]10
  Имеется в виду «Генрих V», акт 4, сцена 3. В русском переводе: «…И проклянут свою судьбу дворяне, / Что в этот день не с нами, а в кровати…» (Перевод Е. Бируковой.)


[Закрыть]Сильно сомневается в том, что Тео будет себя проклинать. И вообще, с какой стати борцы за мир цитируют короля-вояку? Новости продолжаются. Пероун сидит в машине, заглушив мотор, глядя на зелено-голубой огонек над кнопками радио. По всей Европе, да что там – по всему миру люди сходятся, чтобы отдать свой голос в пользу мира и пыток. Именно так сказал бы профессор, Генри почти слышит его высокий настойчивый тенор. Дальше идет сюжет, который Генри считает своим. Оба пилота задержаны для допроса. Больше полиция ничего не сообщает. Почему? За ветровым стеклом благополучная улица: дома из прочного красного кирпича, змеящийся узор на мостовой, аккуратные кустики – кажется нереальной, как проекция на пластине из тонкого льда. Теперь говорит служащий аэродрома: подтверждает, что один из пилотов – по национальности чеченец, но не подтверждает слухи, будто в кабине найден Коран. Впрочем, добавляет он, все это значения не имеет. В конце концов, вряд ли мы имеем дело с преступлением.

Конечно, конечно. Генри открывает дверь. Только светская власть, равнодушная к вавилону разнообразных богов, служит гарантом религиозных свобод. Пусть расцветают все цветы. А ему пора в магазин. Несмотря на мышечную боль в ногах, он быстро шагает прочь от машины, на ходу запирает ее, не оборачиваясь, просто нажав на кнопку пульта. Нежданное зимнее солнце освещает его путь по Хай-стрит. Величайшая акция протеста в истории Британских островов, проходящая в каких-нибудь двух милях отсюда, не смущает покой Мэрилебона; и сам Пероун, лавируя между людьми, обгоняя коляски с мирно укутанными младенцами, успокаивается. Общество, отводящее целые дворцы для торговли сырами, или лентами, или складной мебелью, не сдастся без борьбы. Это процветание, это бесперебойное коммерческое благополучие – само по себе лучшая защита. Религиозных фанатиков победит не рационализм, а самый обычный шопинг и все, что с ним связано: прежде всего работа, затем, конечно, мир и покой и возможность удовлетворить свои потребности не в следующей жизни, а в этой. Шопинг полезней, чем молитва.

Он поворачивает за угол, на Паддингтон-стрит, и останавливается перед витриной рыбного магазина, где на вертикальной мраморной стойке выставлены образцы товара. Здесь есть все, что ему нужно. Моря пустеют – а тут такое изобилие. На кафельном полу у открытой двери в двух деревянных корзинах свалены, словно ржавые промышленные отходы, омары и крабы, их устрашающие конечности шевелятся. На клешнях – траурные черные ленты. Счастье для продавца и для покупателей, что эти морские твари безголосые. Иначе содержимое корзин завывало бы на все лады. Но и молчание шевелящейся массы кажется зловещим. Он отворачивается и смотрит на прилавок, где бескровно-белая мякоть, и серебристые выпотрошенные тушки, глядящие на прохожих равнодушным глазом, и глубоководные рыбины, нарезанные невинно-розовыми ломтиками, лежат гармошкой, как картонные книжки для малышей. Пероун – нейрохирург, да к тому же рыболов; он, естественно, читал, что в голове и шейном отделе радужной форели обнаружены полимодальные нервные рецепторы, очень похожие на человеческие. Удобно было в прежние времена, следуя Библии, верить, что земля и вода полны съедобных механизмов, созданных для нашего удовольствия. А теперь оказывается, что даже рыбы чувствуют боль. Современному человеку все сложнее жить – беспрерывно расширяется круг объектов сострадания. Теперь наши братья и сестры не только жители дальних стран, но и лисы, и лабораторные мыши, а теперь еще и рыбы. Пероун, разумеется, и ловит их, и ест, и, хотя самому ему не случалось опускать живого омара в кипяток, не побрезгует заказать такое блюдо в ресторане. Уловка сознания, открывающая путь к господству человека: избирательное милосердие. Что там ни говори, а по-настоящему убедительно лишь то, что у тебя перед глазами. А чего не видишь… Вот почему так безмятежна тихая Мэрилебон.

Однако ни крабы, ни омары в сегодняшнем меню не значатся. Мидии и другие моллюски, которых покупает Генри, скромно прикрыли створки: если они и живы, то стараются этого не показывать. Еще он покупает вареных креветок и три хвоста рыбы-удильщика, стоящие чуть дороже его первой машины. Развалюха была, правда. Еще ему нужны головы и кости пары скатов – для бульона. Вежливый и обходительный продавец обращается с покупателями так, словно они принадлежат к узкому кругу избранных. Каждую покупку он заворачивает отдельно в несколько слоев газетной бумаги. Еще в школе Генри задавался вопросом: какова вероятность, что данная конкретная рыба, обитающая на данном конкретном шельфе, у этого конкретного побережья, будет завернута в эти страницы – нет, в эту конкретную страницу вчерашней «Дейли миррор»? Бесконечно малая, почти нулевая? Это все равно что повторить узор песчинок на морском берегу. Случайности, на которых держится мир, невообразимое множество совпадений, стоящих за каждым событием, до сих пор удивляют его и радуют. Еще в детстве (особенно после Аберфана) он не верил в судьбу, в то, что будущее решается за нас где-то на небесах. Триллион триллионов возможных исходов, тонкое сочетание физических законов и чистой случайности устраивают его куда больше, ибо гарантируют независимость от злой воли неведомого божества.

Белый полиэтиленовый пакет с семейным ужином отяжелел, набух мокрой бумагой; ручки его больно врезаются в ладонь, когда Генри шагает обратно к машине. Из-за боли в груди он не может взять пакет в левую руку. Выйдя на улицу из магазина, где влажно пахнет водорослями, он с наслаждением вдыхает чуть сладковатый, как в пору летнего сенокоса, воздух. Конечно, этот аромат – лишь иллюзия, возникшая по контрасту, но она не исчезает, словно наперекор февральской стуже и обилию машин. Вспоминаются летние дни у тестя в Арьеже, на юго-западе Франции, у отрогов Пиренейских гор. Шато-Сан-Фелис из теплого розоватого камня: две круглые башни и полузасыпанный ров – здесь Иоанн Грамматик укрылся от мира после смерти жены, здесь оплакал ее в красивых и грустных стихах, составивших знаменитый сборник «Без погребения». Знаменитый не для Генри Пероуна – он после школы стихов не читал, даже когда заполучил тестя-поэта. Пока не узнал, что сам породил поэта. Однако чтение стихов дается ему с немалым трудом. С первой же строчки приходится напрягаться. Современный роман или фильм не дает тебе передышки, швыряет во времени то вперед, то назад, на дни, годы, даже на столетия. А поэзия сосредоточена на сиюминутном, на одном мгновении: чтобы прочесть и понять стихотворение, нужно и самому замедлиться до предела, почти до недвижности – это как древнее искусство возводить стены без раствора или ловить форель руками.

Выйдя из траура, Грамматик начал заводить любовниц. Все его романы развивались по одной схеме: относительно молодая женщина, чаще англичанка, иногда француженка, устраивалась к нему секретаршей или экономкой, затем постепенно переходила на положение почти жены. Два-три года спустя терпение у нее кончалось, и семья Пероуна, приехав в замок в конце июля, знакомилась с ее преемницей. Розалинд при каждой «смене состава» хмурилась, ворчала, что прежняя была лучше, но быстро смирялась: в конце концов, сменщица ни в чем не виновата. Дети, даже когда подросли, принимали это как должное. Сам же Пероун, однолюб по натуре, взирал на любовные приключения Иоанна с тихим изумлением и восхищением, особенно когда тому перевалило за семьдесят. Впрочем, теперь он, кажется, немного успокоился: Тереза, энергичная сорокалетняя библиотекарша из Брайтона, держится при нем уже почти четыре года.

Ужин на свежем воздухе, в теплых летних сумерках, душистые стога сена на ближних лугах, от детских макушек – едва заметный запах хлорки после бассейна, теплое красное вино – кагор или «Кабриер»: рай, да и только. Отчасти это так, поэтому Пероуны и ездят туда каждое лето. Но Иоанн – человек капризный и вздорный, поистине артистическая натура, такие люди уверены, что талант дает им право на любые выходки. Только что, потягивая вино, так и сыпал анекдотами, и вдруг в гневе выскакивает из-за стола и скрывается у себя в кабинете; в синих сумерках его сутулая фигура гордо удаляется к освещенному дому, а Бетти, или Джейн, или Франсин, или теперь Тереза семенит рядом, пытаясь уладить недоразумение. Он не умеет просто разговаривать: малейшее несогласие он воспринимает как оскорбление, дающее повод к смертельной схватке. Ни годы, ни вино не смягчают его нрав. Утрачивая с возрастом творческую плодовитость, он становится все более обидчивым и раздражительным. Само его изгнание во Францию было вызвано обидой, и с тех пор претензии к родине копятся и множатся. Был период, четыре года, когда его «Избранное» не удавалось напечатать и пришлось искать другого издателя. А еще раньше Спендера, а не Грамматика возвели в рыцари; Рейну, а не Грамматику дали должность редактора в «Фейбере»; кафедра поэзии в Оксфорде перешла от Грамматика к Фентону; звание поэта-лауреата получил Хьюз, а затем Моушен; и, что хуже всего, Нобелевская премия досталась Хини. Пероуну все эти имена ничего не говорят. Но можно догадаться, что видные поэты, как старшие врачи в больнице, живут в мире зависти и подозрений, чересчур заботясь о своей репутации, а это на характере сказывается. Так что поэты, как видим на этом примере, немногим отличаются от нас, смертных.

Пару лет, пока дети были совсем маленькими, Пероуны отдыхали в других местах, но нигде на юге Европы не было такой красоты, как в Сан-Фелисе. Сюда Розалинд еще девочкой приезжала на каникулы. Иоанн не любит, когда ему надоедают, может часами сидеть в одиночестве, но замок огромный, так что при желании можно не попадаться ему на глаза. Обычно за неделю случается не больше двух-трех размолвок, и Генри давно приучился не обращать на них внимания. Кроме того, когда Иоанн вышел из траура, у Розалинд появилась еще одна, деликатного свойства, причина почаще видеться с отцом. Замок принадлежал ее дедушке и бабушке по материнской линии, и мать Розалинд его обожала. Это она отремонтировала его и перестроила, сделав пригодным для жилья. Если Иоанн, одряхлев, вдруг женится на какой-нибудь из своих секретарш, замок может перейти в руки чужого человека. Казалось бы, при французских законах о наследстве волноваться не о чем; однако существует документ, давняя тонтина, согласно которой Сан-Фелис изъят из-под действия французского законодательства и владение им осуществляется согласно английским законам. Иоанн со свойственной ему раздражительностью заверяет дочь, что никогда не женится второй раз и замок достанется ей, однако упорно не желает зафиксировать свои слова на бумаге.

Конечно, все это как-то можно уладить. Иная и более важная причина летних поездок во Францию – то, что на этом настаивали Дейзи и Тео; по крайней мере, в прежние времена, когда между Иоанном и Дейзи еще не пробежала черная кошка. Дети любили деда, а его капризы воспринимали в точности как он сам – как признаки его величия, непохожести на обычных людей. И он обожал внуков, никогда не ругал и вообще в их присутствии старался держать себя в руках. С самого начала он решил, что должен направлять в нужное русло их интеллектуальное развитие, и, как выяснилось, правильно сделал. Едва стало ясно, что к книгам Тео проявляет мало интереса, Иоанн посадил его за фортепиано и научил играть простенькое буги в до-мажоре. Затем купил ему акустическую гитару и выволок из подвала кучу картонных коробок со старыми пластинками, на которых был только блюз – начиная от тяжелых, на семьдесят восемь оборотов, до поздних долгоиграющих, – и стал переписывать их на магнитофон, регулярно присылая внуку в Лондон готовые пленки. А когда Тео исполнилось четырнадцать лет, он на день рождения повез его в Тулузу послушать Джона Ли Хукера – то было одно из последних его выступлений. А однажды летним вечером, после ужина, дед и внук вместе исполнили «St. James' Infirmary». [11]11
  «Лазарет Святого Иакова».


[Закрыть]Запрокинув голову к усыпанному звездами небу, старик выводил песню хрипловатым баритоном, старательно воспроизводя густой американский выговор; и, взглянув на Розалинд, Генри заметил, что на глазах у нее блестят слезы. А потом, когда четырнадцатилетний Тео сымпровизировал нежное и печальное соло, и у самого Генри, сидевшего поодаль на краю бассейна, перехватило дыхание: в этот миг он понял, что к таланту сына следует относиться серьезно.

Той осенью Тео начал ездить в Восточный Лондон к ветеранам британского блюза; адресами и рекомендациями его снабдила одна журналистка, знакомая Розалинд. Больше всего Тео понравился Джек Брюс: он получил музыкальное образование, играл на нескольких инструментах, совершил переворот в мире бас-гитары, был подкован в теории и записывался чуть не со всеми героями блюза начала шестидесятых. А еще, говорил Тео, он очень добрый и терпеливый. Честно сказать, Пероун не понимал, почему такой выдающийся человек тратит время на какого-то мальчишку. Еще больше его поражало и трогало то, что сам Тео ничего странного в этом не видел.

Через Брюса Тео познакомился с некоторыми легендарными личностями. Однажды его пустили посидеть на мастер-классе Клэптона. Он видел Длинного Джона Болдри, приехавшего из Канады на воссоединение с группой. Слышал воспоминания о Сириле Дэвисе и Алексисе Корнере, о Graham Bond Organization,о первом концерте Cream.Однажды случайно столкнулся с Ронни Вудом и познакомился с его старшим братом Артом. Год спустя Арт пригласил его на джем-сейшн в известном клубе в Туикнеме. За каких-то пять лет, даже меньше, Тео овладел всей блюзовой традицией. Теперь, приезжая в замок, он всякий раз демонстрирует деду свои новые достижения. Ему нужно одобрение Иоанна, и старик не скупится на похвалы. Приходится признать: он сумел открыть во внуке нечто такое, чего сам Пероун, скорее всего, никогда бы не разглядел. Хотя, конечно, именно он на отдыхе в Пемброкшире, попросив у кого-то гитару, показал девятилетнему Тео три простых аккорда и как играется блюз в ми-мажоре. Но для него это было просто еще одно развлечение, такое же, как метание фрисби, пейнтбол, катание на велосипеде, на роликах, на скейте и так далее. К развлечениям детей Генри в то время относился очень серьезно, вплоть до того, что сам надел коньки. Закончилось это сломанной рукой. Но никогда он бы не подумал, что эти три аккорда лягут в основу всей жизни Тео!

Иоанн Грамматик был движущей силой и в жизни Дейзи – по крайней мере, до тех пор, пока их отношения не разладились. Когда ей было тринадцать – примерно тогда же Иоанн научил ее брата играть буги в до-мажоре, – он попросил рассказать, какие книги ей нравятся. Выслушав, объявил, что все эти «подростковые романы» только засоряют детям голову. И убедил ее почитать «Джейн Эйр»: первые главы прочел ей вслух, подробно расписал грядущие удовольствия. И она принялась за дело – просто чтобы порадовать деда. Язык у книжки, говорила она, какой-то странный, предложения слишком длинные, и картинки в голове не складываются. Пероун попробовал сам – и вполне с ней согласился. Однако Иоанн не отставал от внучки; и где-то через сто страниц страдания Джейн ее так растрогали, что она даже есть отказывалась – так ей не хотелось отрываться от книжки. Однажды после обеда они всей семьей решили погулять по полям. Пошли все, кроме Дейзи: до конца книги оставалась сорок одна страница. Вернувшись, они обнаружили, что Дейзи сидит под деревом и горько плачет – не потому, что ей жалко Джейн, а оттого, что Шарлотта Бронте давно умерла и никогда больше ничего не напишет. Она плачет от восхищения, объясняла она сквозь слезы: прежде она и не подозревала, что на свете бывает такое.Какое «такое»? – спросил Грамматик. Ах, дедушка, ну вот когда дети из приюта умирают, а на улице светит солнце, и небо голубое; или вот это, когда Рочестер переодевается цыганкой; или когда Джейн в первый раз встречает Берту, похожую на дикого зверя…

Иоанн дал ей «Превращение» Кафки – идеальная книга для тринадцатилетней девочки, сказал он. Эту страшную сказку Дейзи прочла в один присест и потребовала, чтобы ее прочли и отец с матерью. Однажды утром, на рассвете, заявилась к ним в спальню, присела на кровать и сообщила, что Грегору Замзе страшно не повезло в жизни: у него были такие кошмарные родители!Хорошо, хоть сестра его любила! Розалинд прочла книгу за полтора часа, не отрываясь, как будто это статья из юридического журнала. Да и самому Пероуну, по натуре не расположенному к историям о невероятных превращениях, пришлось признать, что к концу книга его… заинтриговала (более сильные выражения он не решился употреблять даже наедине с собой). Особенно понравилась ему бездумная жестокость сестры на последней странице, когда она, в трамвае с родителями, встает первой и «выпрямляет свое молодое тело», готовая начать новую, чувственную жизнь. В такое превращение он мог поверить. Первая книга, рекомендованная ему Дейзи, с нее началось его литературное образование под присмотром дочери. С тех пор Генри старается читать все, что она предлагает, однако это его не спасает: Дейзи считает отца безнадежным и грубым материалистом. Говорит, что ему не хватает воображения. Быть может, так оно и есть, но она не теряет надежды. На тумбочке возле кровати сложена стопка книг, и сегодня Дейзи привезет еще. А он не дочитал биографию Дарвина и так и не взялся за Конрада.