Текст книги "В «игру» вступает дублер"

Автор книги: Идиллия Дедусенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Это нам нужно.

– Я согласен, Сергей Иванович, я не подведу, – заверил Василий.

Несколько дней он наблюдал за Гуком, потом доложил Зигфриду: «прыщавый» несколько раз в день пересекает улицу – ходит из гестапо в полицию безопасности и обратно. «Значит, выполняет обязанности секретаря-порученца и переводчика», – заключил Зигфрид.

– Живёт один в трёхкомнатной квартире, – рассказывал Василий. – Ходит к женщине. Кто такая, не знаю, пока не выяснил, но видел, что молодая, и адрес знаю.

– Да ты просто молодец, – похвалил Василия Зигфрид.

– Ну да, против овец, – невесело отшутился Василий.

– Надеюсь, не надо напоминать, что разговор у нас мужской?– Что вы, Сергей Иванович, – даже обиделся Василий. – Никому ни гу-гу.

В кабинете у Панова шло совещание – решали, что делать с бывшим одноклассником Зигфрида. Фигура для него явно опасная, и надо принимать какие-то меры.

– Ликвидировать его! – горячо рубанул Кондратьев. – Поручите это мне. Проберусь с ребятами в город, а там видно будет, как действовать.

– А не лучше ли сначала проверить, что за человек? – предложил Игнатов.

Кондратьев вскочил с места:

– Пока будешь заниматься проверкой, он ликвидирует Зигфрида!

Панов думал, не глядя на обоих, потом повернул голову к Игнатову:

– Сколько займёт проверка?

– Трудно сказать, – уклончиво ответил майор.

– Сорок восемь часов, – сам установил срок генерал. – Управитесь?

– Буду стараться.

Сорок восемь часов на то, чтобы узнать всё о человеке, у которого даже фамилия точно не известна, слишком мало. Но для Зигфрида и несколько минут могут оказаться роковыми. Игнатов стал действовать немедленно. Он посылал в Москву срочные телеграммы, сопоставлял ответы. Как ни старался, уложиться в двое суток не удалось. Только на пятый день смог подвести итог проверки.

Зовут бывшего одноклассника Зигфрида Виктор Иоганнович Гук. Он принадлежит к породе людей, для которых личное благополучие превыше всего. Не раз повторял: «Жить для других – абсурд. Я не библейский Христос, не пойду на казнь ради ближнего, не стану терзаться, если кто-то пострадает из-за меня». Но были и такие данные, которые говорили в его пользу. Например, во время большого пожара на химическом заводе он спас от верной гибели рабочего.

Получив столь противоречивые сведения, Игнатов задавал себе вопрос: что побудило Виктора Гука стать на путь измены? Жизнь ему дала русская женщина, учился он в советской школе, ничем себя до перехода к фашистам не скомпрометировал. Одно корыстолюбие? Нет, этого слишком мало для такого человека, чтобы стать предателем. Пожалуй, страх. Вот именно, ещё и страх. Он каким-то образом оказался в руках у врагов и предпочёл стать их слугой, а не пленником. Но если его хорошенько припугнуть, он может даже оказаться полезным и этим в какой-то мере искупить предательство. Надо попытаться использовать тот факт, что мать русская женщина, которая сейчас живет в Подмосковье и разделяет трудности вместе со всем народом. Уж если не патриотизм, то чувство к матери должно сыграть какую-то роль.

Свои соображения Валентин высказал на очередном совещании у Панова. Кондратьев, конечно, вскипел:

– Чего с этим предателем цацкаться?

– Не цацкаться, а использовать в наших целях, рассчитывая на его лояльность.

В спор вступил Коля Чернов. Живой и открытый крепыш спортивного типа, по лицу которого «цыганка прошлась», он, тем не менее, чаще поддерживал осторожного Игнатова, чем вспыльчивого Кондратьева.

– Надо заставить Гука поработать на нас, – высказал своё мнение Чернов.

Панов молчал, пока не выслушал всех. Потом вдруг стал говорить о том, что, казалось бы, не имело отношения к обсуждаемому вопросу:

– Нашей 37-й армии хотя бы сотню танков, чтобы преградить фон Клейсту путь на Нальчик и Грозный. Но именно «тридцатьчетвёрок» и не хватает…

– Разве только танков не хватает? – недовольно бросил Кондратьев.

– Вот именно, не только танков, – подхватил генерал. – А потому нам очень нужен человек в гестапо.

Кондратьев только головой покрутил, удивляясь, как чётко Панов подвёл всех к своей точке зрения.

– Мы обязаны думать и о том, что на оккупированной территории под угрозой находятся наши патриотически настроенные люди. Человек из гестапо мог бы помочь предотвратить многие несчастья. Но большой группе идти туда незачем.

Цыганские глаза Чернова загорелись. Совсем недавно он возвратился из-за линии фронта, куда ходил на связь с партизанами, и уже готов идти на новое, более сложное задание.

– Поручите это мне, товарищ генерал, – попросил Николай.

Ну, уж этого Игнатов от него не ожидал. Ведь только они договорились, что пойдут вместе и вдвоём проведут операцию по «обработке» Гука, не вовлекая Зигфрида, чтобы он остался вне подозрений. И вот на тебе! Подумал, что Панов хочет послать только одного человека, и сразу ухватился за такую возможность. Его мёдом не корми, только дай ему дело поопаснее.

Но генерал будто не слышал Чернова, попросил Игнатова изложить свой план. Майор чётко пересказал всё по пунктам.

Первый этап операции начинался на передовой, где нужно создать «коридор» – узкую разминированную полоску земли, по которой можно проникнуть на оккупированную территорию. За это взялся Рыжов – ему не впервой переправлять людей через линию фронта и встречать их на обратном пути.

Второй этап предусматривал организацию секретной и внезапной встречи с Гуком. Расчёт строился именно на факторе внезапности.

И третий этап – возвращение, в котором тоже риск немалый. Не каждому удаётся благополучно пересечь линию фронта. Потери уже были и, разумеется, будут. Но об этом думать не хотелось. Просто надо просчитать всё до мелочей.

– Пойдут Чернов и Игнатов, – решил Панов.

– Рискованно, рискованно! – задёргал плечами Кондратьев. – Забыли, что передавал Зигфрид? В гестапо есть фотография Валентина. Гук может его опознать!

– Не на рауте же им встречаться, – сказал Панов. – Надо всё сделать так, чтобы не успел толком и лица разглядеть. А опознает – скорее отведёт от Зигфрида возможные подозрения. К тому же, Чернов хуже ориентируется в городе, одному ему труднее будет добраться куда следует. А вы явки старика не знаете. Кого же лучше послать?

Кондратьев недовольно фыркнул, а генерал укоризненно покачал головой. Люди у него прекрасные, но всех сразу не пошлёшь. Панов чуть помолчал и добавил:

– Попробуйте там узнать, что с Морозовым. Может, этот Гук что знает? Но только после завершения операции с ним.

Ещё не рассвело, когда Игнатов, Чернов и Рыжов выехали на передовую. Серая «эмка» уверенно катила по степной дороге. Лишь где-то вдали едва проступали тёмные горы. Бывалый водитель Сева Захаров торопился проскочить расстояние до передовой, «пока гитлеровские лётчики пьют свой кофе».

Но вот слева от дороги, на горизонте, уже более чётко обозначились контуры засыпанного снегом Эльбруса. Редкие полуостывшие звёзды ещё мигали кое-где в светлеющем небе, словно для того, чтобы придать особую прелесть этому великолепию. Николай подтолкнул локтем Валентина:

– Красота!

Игнатов задумчиво кивнул головой, не отрывая глаз от прекрасного зрелища. Они оба – уроженцы этих мест, только Николай жил до весны сорок второго в Орджоникидзе и даже не успел перевезти семью, как пришлось отходить вместе с фронтом назад. Ему, как и Валентину, были близки картины предгорного ландшафта. Рыжов, истый россиянин с Вологодщины, не любил гор: слишком много тайн кроется в них. Он равнодушно зевнул и прикорнул, склонив голову на плечо, – уже три месяца хронически не высыпался.

Николай и Валентин шёпотом переговаривались. Чернов рассказывал подробности своей последней вылазки в партизанский отряд «Иван», названный так по имени командира. Это с его помощью он проводил операцию «Дас Фенстер». Сам Иван несколько груб, излишне суров, зато смекалист и порядок установил железный. Потому и слава идёт об успехах отряда. Не так давно в станице Каменномостской он разгромил гарнизон вышколенных горных стрелков из корпуса генерала Конрада.

Первым заметил появление немецких «юнкерсов» Захаров. Он беспокойно заёрзал на сиденье, приоткрыл дверцу, выглянул: точно, самолёты летели, казалось, прямо на них.

– Воздух! – поднял всех зычным голосом водитель и остановил машину у кювета.

Все четверо выскочили из «эмки» и кинулись на землю. Самолёты, обстреляв передовые позиции, заметили машину и, дав по ней несколько очередей, улетели. Захаров подбежал к «эмке» и, бегло её осмотрев, закричал:

– Вот сволочи! Девять пробоин! Ну, прямо сито мне из машины сделали!

Однако «эмка» осталась на ходу.

– Поехали, поехали! – заторопил водитель.

– Да погоди ты! – крикнул Николай. – Тащи санитарную!

Тут только Рыжов и Захаров заметили бледное и растерянное лицо Игнатова, сидевшего на краю дороги.

– Как же это, а? – приговаривал Чернов, помогая Валентину снять стёганку. – Что же это, а?

Рыжов уже вытаскивал бинты, быстро скручивая из них жгуты. У Игнатова оказалось сквозное пулевое ранение руки.

– Кость вроде не раздроблена, – утешал его Николай, ощупывая руку.

– Да и не болит почти, – словно оправдывался Игнатов. – Присыпать бы порохом, как делали солдаты Суворова, да где пороху взять…

– Вот мать твоя старушка! – присвистнул Захаров.

– Хорошо, что успели выскочить из машины, – говорил Рыжов, перевязывая руку, – а то бы всем нам хана.

– Да, кость цела, – заключил Николай, осмотревший рану, – так что скажи спасибо.

– Кому? – невесело усмехнулся Игнатов.

– Фрицу, – вставил Рыжов, застёгивая санитарную сумку. – За то, что не совсем тебя укокошил. Ещё повоюешь.

– Только не сейчас, – сказал Чернов. – Надо возвращаться.

– Ни в коем случае! – возразил Игнатов. – Жди потом, когда ещё «коридор» подготовят. А там Зигфрид…

Все понимали, что над Зигфридом нависла большая угроза, но Игнатову ехать дальше нельзя: много крови потерял.

– У тебя что, сто рук?! – кипятился Николай, «жутко» вращая цыганскими глазами. – В случае гангрены отхватят – другая не вырастет!

– Надо посоветоваться с генералом, – внёс дельное предложение Рыжов.

С передовой Игнатов позвонил Панову, рассказал, что произошло. Тот выслушал, с минуту помолчал. Майор понимал: думает, решает. В самом деле, как быть? Отложить операцию – значит оставить Зигфрида в опасном положении ещё на неопределённое время и упустить возможность захватить Гука. Пробираться в тыл с раненой рукой бессмысленно и неразумно.Панов приказал Игнатову возвращаться. Майор вынужден был подчиниться и, глядя на Николая, усмехнулся: всё-таки идёт именно он! Не хотелось вовлекать в это дело Зигфрида, но без него уже не обойтись, один Чернов может не справиться. Поэтому лучше всего добраться Николаю до Петровича, через него связаться с Зигфридом, передать сведения о Гуке и вместе обсудить, что делать дальше.

Старшина Мишин споткнулся о бруствер пустого окопа, каска сползла на глаза, он сдвинул её на затылок.

– Фу ты, мать честная! Осторожно, ребята…

– Ладно.

Игнатов прыгнул в окоп, пошарил здоровой рукой по разрушенному брустверу, нащупал кучу стреляных гильз.

– Окоп пулемётчика?

– Убит, – ответил нехотя Мишин.

Отсюда начиналась «ничейная земля». Дальше Игнатову идти не разрешалось. Он попрощался со старшиной, обнял Николая:

– Ну, действуй. Привет всем передавай, а особенно Анне. Молодец она. Да, вот ещё… Отдай Зигфриду письмо…Лучше после операции.

– Что за письмо?

– Ему от матери. Переслали из центра.

Чернов, Мишин и трое бойцов с автоматами и гранатами поднялись из окопа. Помимо задания провести Чернова через линию фронта, у группы прикрытия было и второе: на обратном пути взять «языка». Уже минут через пять Игнатов потерял их из вида – от сплошной облачности ночная темнота казалась ещё гуще. До рассвета оставалось пять часов. Валентин только сейчас почувствовал, как ноет раненая рука и по всему телу пробегает озноб. Он не уехал сразу после ранения, так как очень хотел сам проводить Николая в нелёгкий путь. Хорошо бы ещё дождаться возвращения группы прикрытия…

– Ну что, поедешь? – спросил Рыжов, когда Николай с группой прикрытия скрылся в ночной темноте.

– А как же «язык»? – ухватился за подвернувшуюся мысль Игнатов. – Не мешало бы его послушать.

– А я на что? Мне всё равно ждать группу.

– И я подожду.

– Да ты ранен!

– Ну…чего тут осталось… До света они вернутся.

И действительно, ещё заря не занялась, как разведчики вернулись. С ними был черноволосый румынский капрал, то и дело пугливо озиравшийся. Капрал мелко дрожал, то ли от испуга, то ли от холода. Ему дали горячего чая. Он стал пить его крупными глотками и постепенно успокоился. Переводчик, не знавший румынского, мучительно долго объяснялся с пленным на немецком языке, но тот или не понимал, или притворялся. Всё же удалось выяснить, что Папанеску – капрал 3-го батальона 130-го полка 2-й румынской горнострелковой дивизии, штаб которой находится на правом фланге танковой дивизии 40-го корпуса гитлеровцев, что война уже многим надоела, и румыны неохотно идут в бой за интересы Германии, что немцы активно готовятся к броску на позиции 37-й армии русских.Мысленно сравнивая показания пленного с донесениями Зигфрида, Игнатов убедился, что они практически идентичны. Доклад старшины Мишина о благополучном переходе Николаем линии фронта несколько успокоил его. Но он-то прекрасно понимал, что это только начало пути. Днём Николай отсидится на хуторе у своего человека, а вечером тронется дальше. Будут контрольные посты, патрули и просто случайные встречи. Надо их обойти и уцелеть, иначе сорвётся операция с Гуком. Передавать сведения о нём Зигфриду по рации было слишком рискованно.

Ошеломляющий визит

Грусть теперь редко покидала Анну, она всё время думала о Зигфриде. Зигфрид… Ведь это не настоящее имя, как и то, которым он пользуется в театре. Кто он, этот человек, так глубоко вошедший в её душу? Как его зовут? Что она о нём знает? Мало, очень мало. Но любовь не требует анкеты. Она пронизала ум и сердце. Заставляет Анну вздрагивать при каждом стуке. Не думала она, что ей выпадет чувство неразделённой любви.

А может быть, она напрасно отчаивается? Порой Зигфрид задерживает на несколько мгновений взгляд на её лице, и у него теплеют глаза. Она же видит! Но он молчит. И как только обнаруживает, что она заметила его взгляд, тотчас принимается за дело с преувеличенным усердием. В последнее время много занимается немецким языком и очень преуспел.

Анна подошла к окну. Там, на улице, умирала золотая осень. Землю устилала опавшая листва, и ветер время от времени ворошил её, сносил с газонов на тротуар или на дорогу. Но на некоторых деревьях ещё держались листья. У клёна, росшего неподалёку, они из жёлтых стали почти коричневыми. Тополя словно покрылись рыжим налётом, а стойкая ива всё ещё сохраняла свежесть бледной зелени. Как по-разному уходят в зиму деревья. Как люди – в старость. Но деревья снова расцветают весной, а весна человека никогда не возвращается. Весна её жизни тоже пройдёт, и уже скоро. А она не может насладиться ею в это жестокое время.

Анне на какое-то мгновение стало себя жаль. Немного радости видела она. Выросла без матери. И хотя отец не щадил себя, чтобы дать ей образование, он не мог заменить материнского тепла и ласки. Когда училась в институте, познакомилась с выпускником военного училища. Паренёк был весёлый, хороший и ей нравился. Юный командир предложил ехать с ним на Дальний Восток, куда получил назначение. Она не могла оставить болезненного отца, не могла заплатить ему неблагодарностью за все его жертвы и не согласилась, вернулась в родной город, начала работать. А тут – война. Вот такая короткая, ничем не примечательная биография.

«Какие глупости лезут в голову! – оборвала себя Анна. – Зигфрид правильно поступает. Он предан делу, только делу. И для меня ничего не должно быть выше этого». Она встряхнула головой, словно желала, чтобы все ненужные мысли выскочили оттуда. И только хотела отойти от окна, как заметила на улице подходившую к их дому элегантную молодую женщину. Таких Анна видела разве что на обложках модных журналов ещё до войны. Особенно к лицу женщине была шляпа с большими полями.

«Откуда здесь такая? – подумала Анна. – К кому идёт?» Женщина подошла к их двери и постучала. Анна судорожно стащила с себя старую вязаную кофту и бросила на стул в другой комнате – ей не хотелось предстать замарашкой перед элегантной незнакомкой. Она быстро провела расчёской по волосам, оправила блузку и пошла открывать.

Женщина, увидев Анну, заулыбалась, при этом оглядывая девушку с некоторым удивлением, которого не сумела или не захотела скрыть, без разрешения шагнула за порог, сама прикрыла дверь и спросила:

– Это вы даёте уроки немецкого языка?

Анна широко открыла глаза: женщина произнесла пароль! Но Зигфрид не предупреждал, что кто-то может прийти ещё. Однако могут быть непредусмотренные случаи, и надо ответить.

– По вторникам и четвергам, – медленно сказала Анна.

– Ну что ж, меня это устраивает, – ответила женщина.

Анну пронизала мысль: неверный ответ! И тут же сообразила, что в пароле нет слова «это». На нём и попадаются случайные люди, как, например, тот маклер. И здесь, очевидно, такое же совпадение, а женщина действительно пришла брать уроки немецкого языка. Но почему же так поздно? Ведь объявление снято около трёх месяцев назад.

– Вы предпочитаете получать деньги или продукты, драгоценности? – осведомилась женщина.

– Драгоценностей не надо, – быстро сказала Анна, обдумывая, как поступить с этой клиенткой.

– Значит, деньги, – решила незнакомка. – Завтра же и начнём. Я буду платить немецкими марками.

– Но я… – растерялась Анна от эдакого напора, – я теперь работаю в городской управе и, наверное, не смогу…

– Чего не сможете?

– Заниматься с вами.

– Но с другими-то занимаетесь! – упрямо настаивала незнакомка. – Или вы берёте только мужчин?

Она смотрела на Анну с явной насмешкой. «Что ей известно о Зигфриде?» – промелькнула в голове у Анны беспокойная мысль, а гостья продолжала:

– Мы можем заниматься вместе, в один день. Мне нужно выучить немецкий язык! Я бываю в гостях у господина Клейста и просто обязана говорить там по-немецки!

– Хорошо, хорошо, – поспешно согласилась Анна, ошеломлённая столь неожиданным визитом, шикарным видом дамы, а главное, её настойчивостью, за которой явно что-то скрывалось, – но только по понедельникам и пятницам. Другого времени у меня для вас нет.

Последние слова Анна произнесла так твёрдо, что гостья согласилась заниматься в предложенные ею дни. Анна торопилась выпроводить незнакомку, потому что с минуты на минуту должен был прийти Зигфрид: сегодня четверг, очередной сеанс связи. Если эта красавица не уйдёт, он может сорваться. И она как можно любезнее сказала:

– Я по пятницам хожу в управу после обеда, поэтому жду вас завтра в десять часов утра. А сейчас, извините, некогда.

– Что же вы не спросите, как меня зовут? – удивилась женщина.

– Да…в самом деле… – смутилась Анна.

– Антонина Петровна Иванько, вдова профессора, – представилась гостья.

«Хозяйка виллы! – мелькнула мысль у Анны. – Как же я не догадалась? Ведь отец рассказывал».

– А меня Аня…Анна Петровна.

– Аннушка, – решила Антонина, – так вам больше идёт.

Она, наконец, ушла, и Анна смотрела ей вслед, пока шикарная вдова не дошла до конца переулка. Только после этого перевела дыхание, взглянула на часы. Напрасно она так испугалась, до прихода Зигфрида ещё полчаса. Но как испугалась! Нет, надо учиться владеть собой и не обмирать от каждого пустяка. Обычное дело: вдове профессора по карману брать уроки немецкого языка и, вероятно, необходимо, раз она водит дружбу с высшими немецкими чинами. Но откуда она узнала об уроках, если объявление давно снято? И откуда знает о Зигфриде? Вернее, о Ларском?

Наконец пришёл Зигфрид. Анна рассказала ему о странном визите. Он задумался, потом сказал:

– Я эту даму видел несколько раз в зале театра. Она приходила одна. Но ей явно кто-то покровительствует, очевидно, фон Клейст, так как офицеры в первых рядах партера расшаркивались перед ней. Пришла она просто подучиться немецкому языку, чтобы легче было общаться с офицерами, или это с чем-то связано? Вот, Анечка, и ещё одна шарада. Вам придётся учить её, другого выхода у нас пока нет. Присматривайтесь: а вдруг она окажется для нас полезной? Когда вращаешься в таких кругах, невольно что-то видишь и слышишь. Пусть это будут мелочи, мы сумеем извлечь из них пользу.

– Я немного её боюсь, – призналась Анна. – В ней есть что-то неестественное.

– Думаешь, приставлена, чтобы следить? Не исключено. Ничего нельзя сбрасывать со счетов. На всякий случай надо тебе иметь оружие.

Анна подняла на него испуганные глаза. Зигфрид улыбнулся, вынул из внутреннего кармана маленький пистолет и постарался успокоить её:

– Не надо бояться. В нашем деле всякое может случиться, нужно уметь защищаться. Умеете стрелять?

– Не-е-ет…

– Сейчас будем учиться. Главное – хорошо прицелиться, чтобы не промахнуться. Итак, целимся. Это делается так.

Зигфрид вложил ей в руку пистолет и стал сзади. Придерживая Анну левой рукой за плечо, правой он поднял её вытянутую руку с пистолетом до уровня глаз. Она ощутила, как сильно бьётся его сердце, и голова её пошла кругом, а рука с пистолетом, расплывшимся в тёмное пятно, дрогнула и стала опускаться.

– Прямее руку, – мягко сказал Зигфрид. – Ну-ка ещё раз попробуем.

Анна снова подняла дрожащую руку. Зигфрид, ощутив её волнение, внезапно прижал девушку к себе, прошептал:

– Анечка, милая…Полгода я был как камень…Жена погибла… Это не просто – пережить такое…Я думал, что навсегда разучился чувствовать. Ты же понимаешь…

Анна с усилием отстранилась и, глядя на Зигфрида широко раскрытыми глазами, в которых смешались сострадание и радость, быстро проговорила:

– Понимаю! Конечно, понимаю! Только не уходи!

– Я с тобой, милая, с тобой… – Зигфрид нежно гладил её по голове, как маленькую.

Раздался шум у двери. Анна быстро сунула пистолет под подушку и пошла посмотреть, что это за шум.

– Осторожнее, он заряжен, – шепнул Зигфрид и плюхнулся на стул, открыв учебник.

Почему-то вернулся отец, который должен был прийти только через три часа.

– Забыл трубку, – сказал он, обращаясь к Анне, – ты не знаешь, куда она запропастилась?

Вагнер вошёл в комнату, увидел Зигфрида.

– А, артист, здравствуй.

Неизвестно почему он называл Зигфрида артистом, хотя знал, что уроки немецкого языка у дочери берёт помощник художника театра Сергей Ларский.

– Здравствуйте, Пётр Фёдорович, – смиренно ответил Зигфрид…

Они редко виделись. Зигфрид приходил обычно тогда, когда Вагнер уже был на работе. Но иной раз старик прибаливал, просил напарника подменить его в котельной и выходил из дома только утром и вечером, чтобы выгрести и протопить камин на вилле.

Вагнер нашёл свою трубку и удалился. Зигфрид и Анна достали радиопередатчик и начали сеанс связи. Зигфрид снова стал серьёзен и сосредоточен, будто и не было между ними этих волнующих минут близости. Анна тоже старалась казаться серьёзной, а по лицу всё время блуждала затаённая улыбка.

Вдова профессора явилась не в десять, а в одиннадцать.

– Проспала! – с кокетливой улыбкой оправдывалась она. – Если бы мне пришлось когда-нибудь работать, меня бы непременно уволили за прогулы.

Фрау Антонина очаровательной улыбкой утвердила своё право на некоторое легкомыслие. Она достала из сумочки банку кофе со сгущёнными сливками, по пачке галет и сдобного печенья. А потом жестом фокусника извлекла шоколадку. Всё, разумеется, было немецкое. Анна не находила слов от неожиданности, а Антонина поспешила объяснить:

– Это не в счёт оплаты! Просто мне скучно одной завтракать. Давайте вместе попьём кофе. У вас ведь найдётся кипяток?

– Да, чайник ещё не остыл, только чуть-чуть подогрею.

На кухне Анна старалась осмыслить поведение гостьи. Ничего подозрительного. В самом деле, одной и чашку чая не проглотить с удовольствием. Эта Антонина, кажется, «весёлая вдова». Анна усмехнулась своему каламбуру и понесла чайник в комнату.

– В школе я учила французский, – весело объявила Антонина. – Кто же знал, что нас завоюют немцы, а не французы? Теперь вот надо учить немецкий. А как, скажите, будет «Я люблю тебя»?

– Ихь либе дихь, – поддаваясь её хорошему настроению, сказала Анна.

Антонина несколько раз повторила, прихлёбывая кофе. И премило вздохнула:

– Ах, это самые важные слова! Особенно для женщины. Я привыкла, чтобы меня любили, невзирая на чумной мор и войну! Мой бедный муж меня обожал, но, увы, это длилось недолго. Мы прожили чуть больше двух лет, и он умер в самый неподходящий момент – за две недели до начала войны! Я осталась без поддержки, без утешения. Не так-то легко найти подходящую замену, когда кругом стреляют! Хорошо, что есть вещи, драгоценности, а то не знаю, как бы я жила.

Свою биографию «безутешная» вдова рассказывала, мило обкусывая смоченную в кофе галетку. Языком она занималась примерно с тем же прилежанием, с каким это делает шаловливый ребёнок, питающий отвращение к книге.

Выйдя от Анны, Антонина скривила губы: разыгрывай тут светскую любезность перед какой-то учительницей. Раньше она её на порог бы не пустила, а теперь приходится к ней самой ходить. А как не пойдёшь? Фишер, по всему видать, шутить не любит. Только вряд ли эта блондиночка чем-нибудь опасна: тихая, пугливая.

Антонина так и заявила Фишеру, который в тот же вечер явился с расспросами. Он с усмешкой посмотрел на неё и сказал:– Пугливая? Чего ей бояться, если за ней нет вины?

– Сейчас все боятся! – не отступала от своего фрау Антонина, уж очень ей не хотелось ходить на эти бессмысленные занятия.

– Вы же у неё не единственная ученица?

– Похоже, что единственная.

– А как же господин Ларский? Или он берёт уроки в другое время?

– Ах, Ларский! Наверное, ему удобнее в другие дни.

– Возможно. А вы не находите, что фрёйлейн Анне было бы удобнее объединить двух учеников вместо того, чтобы давать уроки в разные дни?

– Наверное, – пожала плечами Антонина.

– Так почему она этого не делает?

– Откуда я знаю?

– Я вас учу мыслить, фрау Антонина. Зайдите неожиданно в другой день, вслед за Ларским. Не сразу, конечно, а через несколько минут.

– Вы мне слежку предлагаете! – возмутилась Антонина.

– Я вам предлагаю вашу личную безопасность, – чётко выговорил каждое слово оберлейтенант и при этом так выразительно посмотрел на Антонину, что она внутренне содрогнулась.

Во вторник Зигфрид пришёл с новой информацией о переформировании в немецких частях.

– Это короткое сообщение, Анечка, надо его сейчас же передать.

Анна достала «Юрку», взялась за ключ. «Та-та-та», – стучал передатчик, и где-то за сотни километров радист ловил в эфире такое нужное сообщение. И вдруг раздался стук в дверь. Какая досада: осталось всего два слова.

– Давай, Анечка, давай, – шепнул Зигфрид, а сам прыгнул к двери, оттуда можно было осторожно глянуть в окно.

Стук повторился, долгий, настойчивый. Зигфрид старался через окно рассмотреть, кто стучит. Анна тем временем закончила передачу, быстро спрятала «Юрку» и тоже выглянула. В краешке окна мелькнула лакированная сумочка.

– Антонина! – догадалась Анна.

– Антонина?

Мелькали секунды, Зигфрид думал: «Случайность? Нет, уж слишком настойчива. Выследила». Вдруг быстро распорядился:

– Расстегни блузку, будешь застёгивать на ходу. Оставь дверь в эту комнату приоткрытой. Иди! Ничего не бойся! Впусти её!

Он быстро сдёрнул с кровати покрывало, смял одеяло, скинул пиджак и бросил на стул. Когда Антонина вошла, «удивлённая» тем, что ей так долго не открывали, то через приоткрытую дверь увидела, как около неприбранной постели натягивает на себя рубашку молодой мужчина.

– О-о-о, – разыгрывая милое смущение, сказала профессорская вдова, – я, кажется, некстати.

Анна то бледнела, то краснела, не в силах вымолвить хоть слово, и это вполне соответствовало волнению девушки, застигнутой врасплох при интимных обстоятельствах. Наконец пролепетала:

– Сегодня урок у господина художника…

– Вижу, вижу, – с подчёркнутой галантностью проговорила Антонина, бросив насмешливый взгляд на смятую постель.

Зигфрид вышел. Застёгивая последнюю пуговицу на пиджаке, плотно прикрыл дверь и с видимым смущением произнёс:

– Анна Петровна, я не нашёл там словаря.

– Он…он, наверное, здесь, на этажерке, – спохватилась Анна, доставая словарь. – Вот же он.

– Аннушка, представьте нас, – чуть капризно потребовала Антонина.

Анна уже овладела собой, представила, Антонина и Зигфрид протянули друг другу руки.

– Я решила занести лекарство вашему отцу, – сказала вдова, обращаясь к Анне. – Вы говорили, что он часто болеет, потому вам и приходится подрабатывать.

Она достала две упаковки, положила на стол.

– Это очень помогает при простудах… Ну, не буду вам мешать сегодня. А в другой раз, может, позанимаемся вместе? И вообще, Аннушка, почему бы вам не объединить нас? Это такая экономия времени для вас, а у нас занятия пойдут веселее. Я постараюсь не опаздывать. Когда мне прийти?

– Приходите как обычно, – твёрдо ответила Анна, уже преодолевшая растерянность. – Господин художник занимается давно, а вы будете изучать язык с самого начала. Объединить такие занятия невозможно.

– Жаль. Но, может, мне ещё повезёт, и мы снова встретимся?

Зигфрид развёл руками: дескать, всему хозяин – случай.

Вечером, держа отчёт перед Фишером, Антонина брезгливо заявила:

– Там банальная любовная связь! Они так растерялись, что не успели застегнуть все пуговицы и расправить постель.

– Возможно, возможно, – задумчиво проговорил Фишер. – Попробуйте всё-таки сблизиться с фрёйлейн Вагнер.

А Зигфрид и Анна после ухода Антонины ещё некоторое время сидели за столом над раскрытым учебником, пока она не скрылась в конце переулка. Тогда Зигфрид подошёл к Анне, положил руку на её голову:

– Испугалась?

Анна подняла на него глаза, полные слёз.

– Что было делать, Анечка, – тихо и ласково сказал Зигфрид. – Пришлось поступиться твоей репутацией, чтобы не подвергать тебя опасности. Мне кажется, этот визит не случаен. Ну, успокойся, девочка, успокойся. И ничего не бойся, просто будь более осторожна. Успокойся, я с тобой.

Он опять гладил её по голове, как маленькую. Анна прижалась к нему и прошептала:

– Я ничего не боюсь, когда ты со мной.

Она посмотрела на него с таким глубоким чувством, что Зигфрид понял: сейчас только от него зависит, что произойдёт дальше. Он в волнении сжал её плечи, прикоснулся губами к волосам, к шее.

– Анечка, Анечка…

– Я ничего не боюсь, – снова прошептала она.

Он слегка отстранил её, чтобы взять на руки. И в этот момент между ними встало лицо Саши, укоризненно-весёлое, такое, каким было в минуты их шутливых ссор. Нет, слишком свежа ещё рана. Зигфрид со стоном закрыл глаза. Анна увидела его бледное лицо, перепугалась: