Текст книги "Игры морока"
Автор книги: Иар Эльтеррус
Соавторы: Екатерина Белецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
07. Скъ’хара
Домой Тринадцатого отпустили через две недели после того, как сняли окончательно с аппарата, и после того, как Женя и Фэб сочли, что дальше ему можно будет восстанавливаться не в больнице. В день, когда они уезжали, погода была плохая, несмотря на то что дело шло к лету, на улице снова похолодало, поэтому Тринадцатого Ит нес на руках, закутанного в два одеяла – ему не хотелось, чтобы Мотылек простудился и слег с какой-нибудь пакостью типа бронхита.
– Сиди спокойно, – говорил он, пока Скрипач подгонял машину поближе к въезду на территорию. – Не высовывайся, тебе говорю!
– Небо… ну дай хоть одним глазом посмотреть, – приглушенно просил Тринадцатый.
– Обойдешься. Нишкни, я сказал. А то обратно вернемся, – пригрозил Ит. Стоящий рядом Кир предложил:
– Давай его того… ленточкой сверху завяжем, а? И практично, и красиво.
– Раньше надо было завязывать, – проворчал Ит. – Что ж так холодно и так долго?
– Погода дрянь, – согласился Кир. – Слушай, мы там с гением нарыли шикарное место и притащили кучу натуральной еды, – вдруг вспомнил он. – Дорого там, правда, безобразно, спецраспределитель для таможни, сам понимаешь. Но вкусноты всякой полно. Яблок целый ящик приволокли, прикинь?
– Правда? – обрадовался Ит, который яблоки очень любил. – Здорово. А что еще привезли?
– Ну, по большей части – всякие сухофрукты. Орехи грецкие, чего еще… Выбирал гений, меня он как тягловую силу использовал, – хохотнул Кир. – Чего ж там было-то… А, вот еще – сухое молоко, рис, пшенку и сахар. И плитку! Ит, прикинь, мы достали плитку, чтобы можно было самим что-нибудь сварить. Плитка не местная, шикарный импорт. Куча режимов, прибабахи всякие…
– А кастрюлю к плитке вы купить догадались? – Ит всматривался вглубь стоянки.
– Ну чего ты как неродной, – обиделся Кир. – Догадались. И сковородку. И чайник.
– А чайник зачем? На кухне чайник есть…
– Сувенир.
– Понятно… о, наконец-то! Рыжий, ты ее толкал, что ли? – рассерженно спросил Ит. – Почему так долго?
– Потому что там не проедешь, – сварливо ответил Скрипач. – Садитесь давайте. Мелкий, замерз?
– Нет! – раздраженно ответил Тринадцатый из одеяла. – Мне, наоборот, жарко!.. Вы меня достали уже! Мы домой поедем?
– Ожил, – констатировал Скрипач. – Вот теперь вижу, что действительно совершенно ожил. Давно бы так.
* * *
В квартире сейчас царила веселая неразбериха – как только приехали, Ри тут же привлек Кира и Скрипача к разборке многочисленных коробок, а Фэб с Итом отправились устраивать Мотыльков: Тринадцатому пока что требовался уход и практически постоянный контроль, поэтому на организацию для них временной спальни ушло не меньше часа. Ри настаивал, чтобы их определили в его комнату, Фэб возражал, утверждая, что Ри не справится, сами Мотыльки в один голос просили им разрешить спать поближе к Иту, хотя Фэб справедливо предположил, что этот неведомый Морок, наверное, сбежал бы от любого из них… В результате кроватью обоим Мотылькам пока что определили широкое раскладное кресло в комнате Ита и Скрипача, и они наконец улеглись отдохнуть. Утомленный дорогой Тринадцатый засыпал буквально на ходу.
Чуть позже Ит пришел на кухню, зевая не хуже, чем Тринадцатый. Кир тут же выудил из большого блюда красное глянцевое яблоко и бросил ему.
– Ну, спасибо, что не в лоб, чудовище, – усмехнулся Ит. – Слушайте, я тоже поспать пойду, с вашего позволения.
– Иди, иди, псих ненормальный. Яблоко только съешь, – приказал Кир.
– Скъ’хара, я позже, хорошо? Глаза закрываются. Между прочим, у тебя бы тоже закрывались, если бы ты месяц спал урывками, сидя на стуле.
– Рыжего прихвати, – посоветовал Фэб. – Ему этот стул тоже хорошо знаком.
– Я бы и тебя прихватил, – признался Ит. Снова зевнул. – Все. Не могу больше. Разбудите нас к ужину, хорошо?
– Хорошо-хорошо, иди уже, – проворчал Кир.
Ит вышел. В коридоре хлопнула дверь – видимо, Скрипач тоже отправился в комнату. Через минуту в кухню вошел Ри.
– Так я пойду куплю еды, – сообщил он. – Кому чего?
– Выбери сам, – пожал плечами Кир. – А еще куда?
– Ну… – Ри замялся. – Если честно, хотел пройтись и подумать. Наклевываются у меня кое-какие предположения, но вы постоянно шумите, и я не могу сосредоточиться.
– Ну подумай, – пожал плечами Кир. – У тебя как минимум два часа для этого есть. А то и больше. Только ты далеко особо не уходи. И вообще, я на самом деле против того, чтобы разделяться.
– Чудовище, сейчас белый день, и я – не Тринадцатый, – справедливо заметил Ри. – Меня ногой убить не представляется возможным.
– Это смотря чьей, – ухмыльнулся Кир.
– Даже твоей, – заверил его Ри. – Все, я пошел. Вы бы поспали пока что.
– По очереди, – ответил Фэб. – Спать мы все-таки будем по очереди.
– Ну как знаете. Ладно. Бывайте…
Ри вышел.
Кир взял с блюда еще одно яблоко, на этот раз не такое красивое, как первое, которое он отдал Иту, и принялся меланхолично катать его по столу. Потом поднял голову, прищурился и глянул на Фэба.
– Ты что-то хотел спросить? – поинтересовался он.
– Да.
– Ты про яблоки?
Фэб утвердительно кивнул.
– Почему я это сделал, что ли? Отдал ему яблоко?
– Да. – Фэб с интересом посмотрел на Кира. – И не только. Кир, я же не слепой. Вижу – ты каждый раз первым копаешься к общей тарелке, выбираешь самый хороший кусок и кладешь ему. Рыжий и Берта не возражают, Ри делает вид, что не замечает ничего… Как будто так и надо. Зачем ты это делаешь? Что это значит все?
– Ох… – Кир поморщился. – Это давнее дело. Очень. Мы про это как-то не сильно любим вспоминать, если честно.
Фэб молча ждал.
– Фэб, правда, – попросил Кир. – Ну, кладу я ему эти лучшие куски. И что с того? Какая разница?
– Кир, – Фэб опустил голову. – Я… хочу понимать. Хочу знать. Имею право, в конце концов. Ну, в некотором смысле. И потом, – он выпрямился, – это просто нечестно. Вы приняли решение не прогонять меня из семьи, и я…
Кир усмехнулся и попробовал отвесить Фэбу шуточную оплеуху, но тот перехватил его руку.
– Я серьезно.
– Звук выключи в кухне, – попросил Кир. – Если ты не хочешь потом скандал от Ита, выключи. Может, они и спят, но рисковать лишний раз я не хочу. Ни Ит, ни я, ни Берта, ни рыжий не любим про это говорить. Нам тяжело. Мы тогда это пережили с большим трудом. Гораздо больнее и сложнее, чем то, что было сейчас… и я не хочу про это вспоминать. А ты сейчас меня снова тянешь туда… в общем, ладно. Ты выключил?
Фэб кивнул.
– Тебе кто-то рассказывал, что он сидел два с лишним года?
– Да, Берта упоминала в одном разговоре. Я пытался спрашивать его самого, но он только отшучивается. Кир, он, кажется, до сих мне не доверяет.
– Скорее уж бережет тебя, – возразил Кир. – Правильно делает.
– Да неправильно это! Если я буду знать…
– Фэб, ты как что-то узнаешь, так на всю ночь становишься бить поклоны или тащишься к отцу Анатолию за советом, – хмыкнул Кир. – Мы тебе что-то рассказывать уже боимся, если честно. Ты же двинутый. Твоя эта религия…
– Хорошо. – Фэб стиснул кулаки. – Я не потащусь никуда и не буду бить поклоны. Если это так сильно раздражает всех, я могу этого вообще не делать.
– Тебе самому это ведь нужно? – Кир вопросительно поднял брови. – Нужно, не ври. Тебе это помогает. Я, правда, не втыкаю, чем это может помогать, но раз нужно, значит, нужно. Вопросов нет. Просто, понимаешь… – он запнулся. – Ты бы лучше как-то больше доверял все-таки нам, а не религии и не отцу Анатолию, который дядька-то хороший, но все-таки немного с замороками. Твоя семья – мы. А не он. Фильтруй.
Фэб задумался.
– Кир, это… это временное. Мне надо было что-то понять для себя лично. Я уже почти понял. Скоро я перестану к нему летать. То есть летать буду, но не чаще, чем Берта. Мне, видимо, для чего-то была нужна эта поддержка… это уже проходит.
– Три года, – напомнил Кир. – Фэб, правда, хватит. Пора думать своей головой и жить своей душой. И принимать испытания так, как должно, а не… с костылями.
– Да, ты прав. Прав, – с усилием повторил Фэб. – Если ты заметил, я уже исправляюсь. Так ты расскажешь про эти куски и яблоки или нет?
– В общем, вот чего получилось. – Кир с опаской посмотрел на дверь, потом на окно. – Ох, вломит он мне сегодня… Ладно. Он приехал сам после этой отсидки, мы разминулись, потому что за ним поехали. Сидел пять дней в коридоре…
– Про это я знаю. Берта рассказывала. И про то, как он не узнал себя в зеркале, тоже рассказывала. Но при чем тут…
– Фэб, зеркало – это было сильно потом. Уже после такого количества говна, через которое мы пролезли, говорить не о чем. Зеркало… фигня, я его зубным порошком замазал, чтобы он больше не смотрел, а ему мы сказали, что в соседней палате ремонт и он рабочего через окошечко увидел. Фигня и есть, проехали и забыли. Нет, дорогой мой, вот другое, что там было… Если с самого начала, то мы вчетвером вываливаемся из лифта, проходим по коридору и видим… это…
Он смолк. Покачал головой с досадой, вытащил сигареты. Прикурил, все так же молча, неподвижно глядя на Фэба.
– В общем, это надо было видеть. Своими глазами. И нюхать. И потом снова видеть. Фэб, у него волосы были, как шерсть у старой уличной собаки, срезаны какими-то клоками, и… они шевелились, эти волосы.
Фэб сглотнул.
– Вши. Не знаю, где ты работал и что ты повидал, но я такого ни до ни после ни разу больше не видел. Надеюсь, и не увижу. В результате мы его раздели прямо в коридоре, потому что заражено было все – одежда, мешок… Он за этот мешок хвататься начал, потому что в нем справка лежала об освобождении, мы сгоряча не разобрались, рыжий сунул все в какой-то пакет, не глядя, и потащил в эллинг… Мы эти вещи потом просто сожгли. Справку, правда, достать догадались. Потом…
Кир снова замолчал, глубоко затянулся.
– Потом Скрипач где-то добыл керосина, я оттащил… ну вот это вот все в ванную, и мы начали его отмывать. Я его побрил наголо, само собой, потому что другого выхода просто не видел, потом керосин этот… а ему было уже очень плохо, он кашлял, мы, конечно, сразу доперли, что это воспаление легких – но отмыть надо было обязательно, потому что в том виде, в котором он был, его бы ни в какую больницу не взяли. Два или три часа мы его как-то старались… ну так, в основном, отскребли. Запах… Фэб, я только матом могу. Ни в одном языке для этого слов не существует. Только в русском и только мат. Ну, отмыли. Я его отволок в комнату, Берта «скорую» вызвала, мы с рыжим с ним сидели. Приехала первая машина. Фэб, они его не взяли. Без паспорта, понимаешь? Если ты без паспорта, ты хоть сдохни, но не возьмут – так нам объяснили. Конечно, это было вранье чистой воды, но тогда времена такие были… все боялись. Стали звонить по больницам, где пульмонология есть. По знакомым. В общем, я даже потом порадовался, что его первая машина не взяла, потому что мы нашли лучший вариант, но радовался я уже тоже сильно после. Тогда у нас всех одна мысль была – только бы его живым до больницы довезти. В общем, довезли. Кое-как.
Кир снова замолчал. Затушил сигарету о столешницу, вытащил из пачки следующую. Фэб видел: Кира от этих воспоминаний трясет, но сейчас уже ничего нельзя поделать. Раз начали…
– И что? – спросил он осторожно.
– Ну что… Каким-то странным образом нам достался бокс изолированный, одноместный. С тамбуром, чтобы сквозняков не было. Хорошая больница, действительно, но тоже не без греха. Нам там первое время рассказывали про какое-то специальное кресло, которое для таких больных, но мы это кресло так и не увидели. Креслом десять первых суток работал я, – он усмехнулся.
– Какое кресло? – не понял Фэб.
– Когда такое воспаление, лежать опасно, – объяснил Кир. – Я в этом не сильно разбираюсь, но, по слухам, там какое-то кресло было, в котором удобно сидеть и можно ноги поднять, опустить… не знаю я, Фэб, не пытай. Не было у нас никакого кресла. Просто маленький бокс и койка. И крупозное воспаление легких. Они нам сказали в первый же день: не жилец, очень сильно время упущено. Прогнозы понаделали такие, что мы потом как зомби друг на друга смотрели целый час. И что абсцесс будет. И гангрена легкого. И плеврит… Ну да, плеврит у него тоже был, как позже выяснилось, но без гангрены мы как-то обошлись.
«Мы» – вдруг понял Фэб. «Мы» обошлись. Не «Ит обошелся», не «псих обошелся», а «мы обошлись», и это его в который раз кольнуло – когда же и про меня они скажут «мы», а не просто «Фэб». Оно ведь особенное, это слово. Так можно говорить лишь про того, про тех, кто…
– А дальше было очень страшно, – продолжил Кир. – И очень долго. Он не мог лежать, потому что тут же начинал задыхаться, у него держалась температура под сорок, а то и вовсе сорок, его постоянно знобило, он не мог толком ни пить, ни есть. И еще ему постоянно было больно – я до этого даже не знал, что, когда воспаление легких, может быть так больно. Думал – ну, покашляешь там, и всех дел. Как же… – он невесело усмехнулся. – В общем, мы с ним дежурили посменно, но потом я к нему вообще переехал в результате, совсем как вы к Тринадцатому сейчас. Выяснилось, что мне удобнее всего ему максимально жизнь облегчить. Я большой и сильный, это факт.
– Факт, – улыбнулся Фэб.
– И… я его почти все время держал практически на руках. Его знобило просто дико, я все никак не мог понять, как это так – он же горячий, как печка, а все время трясется… ну так я и сидел. Там же уход еще, процедуры, уколы постоянно, капельницы всякие. – Кир зажмурился, потряс головой. – Год потом в синяках ходил, рыжий все прикалывался: смертельный номер, человек – подушечка для иголок. И знаешь, Фэб… Ит может хорохориться сколько угодно и косить под кого ему удобнее, но гермо – это гермо, это средний, и, что бы он там из себя ни корчил, гермо – это не мужик. По крайней мере, если дело касается рауф. Мы, согласись, все же сильнее.
Фэб кивнул.
– Я ему это очень долго объяснял, – заметил он. – Но, по-моему, он все равно остался при своем мнении.
– Этот может, – хмыкнул Кир. – Но не суть. В общем, до меня как раз тогда стало доходить по-настоящему. Видимо, потому что я с ним очень много времени проводил. Доходить – кто он для меня такой. Он ведь… блин, псих он ненормальный! Я сижу, на руках держу его, пытаюсь как-то поудобнее пристроить, чтобы ему поменьше больно было, и вспоминаю. Я за эти десять дней всю нашу жизнь в голове перегнал, и мне, Фэб, стыдно стало. Потому что я принимал как данность все, что он делал. А делал он много. Ох много. От мелочей совсем до крупного. От того, что всегда, понимаешь, всегда брал себе с тарелки самый плохой кусок, а из корзины самое плохое яблоко, до того, что сидел до утра с расчетами, которые я или рыжий не закончили. Сечешь?
– Да, – беззвучно произнес Фэб.
– Блин, ну вот совсем до мелочей… Он же мыться любит, и, дай ему волю, будет в ванне час валяться. А нас в квартире было четверо, при одной-то ванной. В общем, обычно я почему-то первым скрестись в дверь начинал: выходи, мол, не один тут… ну и так далее. Он словно свою жизнь уступал нам всем. В Германию ведь Берта тоже должна была ехать. А он не пустил, поехал сам. Словно чувствовал.
Фэб молчал.
– И… я испугался. Вдруг как накрыло: мы его ждали, пока он был на зоне, а вот если он сейчас умрет, то ждать нам будет некого. Что он исчезнет, не на время, а насовсем. Что больше не будет всего, что он есть и что с ним связано. Не будет его чашки, которая талисман, с нарисованной мельницей, не будет его полок в шкафу, где все всегда идеально… у нас с рыжим бардак, а у него идеально было, да… не будет его книг, которые по всему дому разложены тут и там, не будет его зубной щетки в стаканчике и постоянных аптечных резинок для волос; не будет он сидеть по ночам с бумагами, и нам некого будет гнать в три часа спать, потому что вставать в семь. И даже его куртка исчезнет с крючка в прихожей, и никто не будет вечно забывать сигареты на балконе в дождь, и… – Он резко вздохнул. – И я сижу, про все это думаю, а у него в это время в груди что-то сипело и булькало, и дышал он так, как ни рауф, ни людям дышать не положено, и ему надо было кашлять, а это было страшно больно, и на него постоянно орали врачи, сестры… «Больной, кашляйте! Что вы ему потакаете! Кашляйте и сплевывайте!» Тьфу, пропасть, черт бы ее подрал… кошмар это был какой-то… Рыжий с Бертиком метались по всей Москве, восстанавливали документы. Управление исполнения наказаний, изолятор, суд, паспортный стол, какие-то справки бесконечные. Они имели право по доверенности, как ближайшие родственники, я не имел.
– Почему? – не понял Фэб.
– Берта – жена, рыжий был записан как родной брат, – пояснил Кир. – Сделали доверенность, Скрипач сам за него закорючку поставил. Он, конечно, не мог – он тогда нас с десятого раза узнавал, какие там справки с подписями. В общем, я с ним сидел и потом стал разговаривать – особенно по ночам, потому что по ночам становилось совсем плохо. И я говорил ему про это. И пообещал. Тогда же и пообещал. Что у него всегда будет все самое хорошее. Что никогда не буду гнать его из ванной. Что я люблю его, просто я осел, и до меня доходило долго, что вот так люблю, не совсем как положено. Что я его скъ’хара, что буду его беречь и заботиться о нем, и чтобы он не упрямился больше, и первое, что я сделаю, когда мы вернемся домой, так это поеду на рынок, куплю самых вкусных яблок самую большую корзину и отдам ему самое лучшее…
Фэб сидел неподвижно, прикрыв глаза.
– Ну, потом был кризис, сутки он вообще помирал, там все на ушах стояли, потом… начал потихонечку выкарабкиваться как-то. Но все равно, первый месяц он был никакой, температура все время держалась, но уже так… в сравнение не шло. Зеркало было, когда он уже вставать начал, – Кир засмеялся. – Дошли мы с ним первый раз до сортира, пардон, и он себя увидел. И не узнал. Ну правильно, любой бы на его месте охренел, увидев такую картинку замечательную. И потом он нам неделю покоя не давал, что боится человека, которого в ванной видел… мы ему наплели, что, мол, это в соседней палате ремонт. И это бритое страшное чмо – рабочий, который к окошечку подошел. Это уже было по большей части забавно…
– А сколько вы там пробыли, в больнице?
– Четыре месяца. И потом еще больше года мы его долечивали уже дома. На юг два раза ездили, хорошо, что знакомые пилоты были в количестве, брали нас с собой, а мы в Симеизе снимали домик маленький. Там же дешево все, да и мы без претензий. Мы ж тогда совсем без денег остались, нас поувольняли всех, ну правильно – родственник политзаключенный, это ж страшно, а ну как что не то выйдет. Да и некогда нам было работать. Ри, спасибо ему огромное, мужик дотошный, и мы стали оспаривать каждый пункт обвинений, которые против него выдвинули. По два раза в неделю заседания, чудовищная бредятина, протоколы и… – Кир махнул рукой. – Жили на одних макаронах, да нам и наплевать было, лишь бы его вытащить. И получилось. Особенно в свете прежних заслуг, знаешь ли, хорошо получилось. Доказали. Долги потом три года отдавали, спасибо друзьям, которые нас не торопили, видели, через что пройти пришлось.
– А яблоки ты купил?
– Купил, – ухмыльнулся Кир. – Только не яблоки, а персики. У него же половины зубов не было, их только через год вставили, а до этого рыжий ходил к Софье и канючил, чтобы она смилостивилась и помогла с зубами. Софья – это Встречающая старая, которая там в «ангелах» работала. В общем, после этой всей бодяги так и осталось. Я это уже на автомате делаю. Как собака Павлова.
– Ты его и в самом деле любишь? – Фэб просяще посмотрел на Кира.
– Дурак ты, – беззлобно ответил Кир. – Конечно. Очень, – добавил он. – Я потом два года… Он уже сам был не рад, а я думал: душу выну, но до конца долечу. До фига всего делать приходилось. Массаж два раза в день, гимнастика специальная, на физиотерапию таскал, через полгорода ездили. Он на работу рвался, как понял, в какие долги мы влезли, так я год сам не работал и его не пустил. Ругались так, что соседи по батарее стучали. Ты же его знаешь, у него по жизни всякая фигня рулит, типа долг превыше всего, типа надо жопу порвать, но сделать, и прочая хрень… А у меня тоже того… приоритеты. Что моя семья должна быть здоровая, например. Что я отвечаю за каждого. В результате Берта с рыжим пошли в какой-то заштатный институт, куда получилось, а я дома засел, с этим недолеченным. И, знаешь, долечил. Полностью. Так долечил, что водителем без проблем взяли на внутренние рейсы, то есть он запросто обследование прошел, а обследование там – хуже, чем в ментовке, в которую я потом устроился. Каждую кишку проверят, сволочи. Ну это понятно – при такой-то стоимости грузов и самих машин. У них там связи были старые, но даже связи не влияют, когда о здоровье речь идет.
– Кир, у меня нет слов. – Фэб покачал головой. – Я даже не знаю, что мне делать. Ты… ты действительно скъ’хара, в самом лучшем смысле. Я себя снова сейчас лишним и ненужным чувствую, потому что я в жизни столько для них не делал, сколько ты…
– Ой, брось, не заливай, – поморщился Кир. – Не делал… Ты все делал, просто раньше. И потом, не так много я и делал. Слава богу, такого дерьмища в нашей жизни было всего-то пара-тройка случаев. В Херсонесе, на плато, я им помог, потом – когда солнышко подставили, еще раз – когда во время войны их машину сбили и они поломались оба, ну вот этот вот трындец с отсидкой. Да и все, пожалуй. А так… зная их троих, догадайся сам, что наоборот бывало даже чаще. Допустим, простужаюсь я. Ну, сопли, кашель, температура… благодать, в общем. Потому что можно дома посидеть, полежать, книжку почитать, а еще вся квартира в твоем распоряжении, эти на работу с самого утра уматывают, в общем, гуляй, моя малина. Ну, вечером притаскиваются они с работы, и начинается. Мне ж не сильно много нужно, сам понимаешь – чаю себе притащу, в кровать залягу, спать-читать… но это до их возврата. И – поехали! Сначала Берта придет, с вареньем. Потом рыжий – еще чаю приволочет, и к чаю что-то. Потом псих заявится, с еще одним чаем и с горой газет, которые он мне по дороге купил. Потом снова Берта, которая какую-то ромашку мне заварила… В общем, через два часа я уже лежу, как фараон на похоронах, со всех сторон обложенный заботой. Один раз не выдержал: они втроем приперлись, каждый со своим каким-то очередным этим… неважно. Возьмите, говорю, бубны. Чего? Бубны, говорю, возьмите, а то что это за танцы будут, если без бубнов.
– И что?
– Что?.. Подушкой по голове от солнышка получил, что…
Фэб засмеялся.
– Да, – согласился он. – Этот может.
– Слушай, – Кир посерьезнел. – Знаешь, есть один момент такой, ну, про тебя и про психа. Вот хоть убей, не пойму… со мной-то более-менее все ясно, а вот что вы оба сейчас творите, у меня слабо в голове укладывается. Точнее, не укладывается вовсе. Что псих дурит, я вижу, но вот что делаешь ты, не понимаю.
– Ты о чем? – нахмурился Фэб.
– О том, что вы оба… – Кир замялся, подыскивая слова. – Ну, придумываете себе что-то… Фэб, я не знаю, как сказать. Как я его вижу, ты понял. И в каком роде я к нему скъ’хара – тоже. И что он тебя любит как ненормальный, я тоже вижу, но…
– А, вот ты о чем. – Фэб вздохнул. – Как я его вижу? Слушай, а как ты сам думаешь, как я могу видеть того, кто подарил мне третью жизнь?
– Ну, мне – вторую, – прищурился Кир. – Тебе вроде бы тоже.
– Ты не говорил о себе и о том, что было в твоей первой жизни, – заметил Фэб. – Расскажешь?
– Потом, – отмахнулся Кир. – Давай сначала ты.
– Ладно. – Фэб прикрыл глаза. – Как вижу, значит… Кир, когда я впервые его увидел, вообще впервые, когда Атон погнал меня туда, где сел их катер… они тебе про это что-то рассказывали?
– Было дело. Давно, правда.
– Ну так вот. Я тогда был, мягко говоря, сам не свой – но эрсай есть эрсай, я не мог отказать ему в просьбе. И… я посадил платформу и подошел… Знаешь, что я увидел, Кир? Я увидел… Бога. Бог сидел на этой сухой земле, понимаешь?
– Нет, – честно признался Кир.
– Ну вот так, – слабо пожал плечами Фэб. – Для меня это было – так. Сухая степь, трава почти белая, катер, небо… и Бог, который смотрел на меня, а потом…
Он осекся. Глубоко вздохнул, тряхнул головой.
– Это были секунды, может быть, даже меньше. У меня горло перехватило, и я понять не мог, почему и что со мной. И вот только через эти секунды я понял, что он сидит в крови… для меня словно время замедлили, не знаю, как сказать. Первой мыслью было – кто-то хотел убить моего Бога… Кощунственно звучит, правда?
Кир усмехнулся, правда, без особой уверенности.
– Кир, ты боевик, и тебе не надо рассказывать, что будет с живым существом, если из него минут за десять-пятнадцать вылить почти два литра крови, – продолжил Фэб.
– Это смерть, – вяло дернул плечом Кир. – Обычное дело.
– Вот-вот, – кивнул Фэб. – Знаешь, я не думал даже, что именно я делаю. У меня ни одной конкретной мысли не было тогда. Схватил его, дернул домой… сам понимаешь, у Встречающих в доме всегда полный набор, любой Встречающий врач, на одних потоковых схемах далеко не уедешь. В общем, это неважно, как именно, но я сумел… сам не понимаю даже как… в общем, как-то вывел, потом развязал… зондами. У меня уже тогда в голове щелкнуло, что иначе нельзя, что это… подлостью какой-то отдает. Да и после. – Он задумчиво посмотрел на Кира. – Ты же знаешь, что это такое – агентура Официальной. Это дерьмо и грязь. И… понимаешь, она, грязь эта, к ним не приставала. Они оставались всегда совершенно чистыми. Не знаю, говорили они тебе, какие отработки у них бывали, или нет, но поверь, дерьма и грязи там всегда хватало с избытком.
– А то у нас было лучше, – хохотнул Кир. – Оно везде так. Просто агенты чистят эту грязь точечно, а боевые подразделения – уже массово.
– Ну да, наверное, – покивал Фэб. – Так вот. Что я семьдесят лет их обоих не трогал – так это по той же причине. Может быть, для кого-то другого они были кем-то другим, но для меня они всегда были, есть и будут – тот самый Бог. Который чист изначально, которого осквернить невозможно. Я не говорю – для всех, я говорю – для меня… Когда они уходили на задания, я жил только тем, что молился. Да, Богу. Чтобы он не отнимал у меня… себя же…
Кир покачал головой.
– Солнце говорил, что ты был против того, чтобы они работали агентами, – вспомнил он.
– Да, был. Я не хотел, чтобы они так часто и так серьезно рисковали собой, я предлагал дипломатию. Они не захотели, а спорить с ними дело безнадежное. Мне было больно видеть, как они об это все дерьмо калечат себе души… это в молодости незаметно, но потом, с возрастом, выползает, и получается по факту очень хреновая картинка. Собственно, Ит мне эту картинку уже показывал.
– Какую?
– Совесть. И сомнения – был ли я прав, может быть, лучше этого не делать. Ну и прочее. Сейчас я смотрю на них обоих и вижу, что совесть очень сильно разъела их изнутри. И это хорошо, Кир.
– Чем? – не понял тот.
– А тем, что они уже готовы перейти тот порог, который сейчас пытаются отрицать. Ты, кстати, тоже подходишь к нему.
– Видимо, с другой стороны, – хмыкнул Кир. – Если я правильно понял, ты имеешь в виду то, что следует подыскать какое-то дело, которое не будет приносить в этот мир дерьмо и грязь. Я прав?
– Верно, – кивнул Фэб. – Знаешь, я ведь сам через это прошел. Причем будучи Встречающим, ни много ни мало. Тоже, знаешь ли, бегал агентом, защищая справедливость, как мне тогда казалось. Мы были романтики с Гирой, неизлечимые, и… и очень глупые, – самокритично добавил он. – Мы хотели, чтобы всем было хорошо, и строили конструкции, не выдерживающие никакой критики, как я сейчас понимаю. И времени у нас было для этого навалом. Ну что такое раз в пять лет поработать полгода с экипажем? А куда потом четыре с половиной года девать? Вызовут за это время на пару-тройку случаев средней сложности, и все. В общем, проводим экипаж, и, как ты любишь говорить, понеслась. И агентурная работа, и военные операции, и забросы долгосрочные, и научка, и еще масса всего, что разумным должно помочь, а нам – дать понять, что мы существуем не просто так.
Он горько усмехнулся.
– Потом Син выставил условие, чтобы мы больше не лезли в драки. Он месяц убеждал нас, что мы хорошие врачи и что от нас будет гораздо больше пользы, если мы станем помогать, вместо того чтобы калечить. Он очень мудрым был, Син, несмотря на…
– На что? – не понял Кир.
– У Сина был генетический дефект, но я не хочу говорить, какой именно, – нахмурился Фэб. – И, в соответствии с дефектом, порок развития. И не один. Для многих разумных он был… скажем так, странным. Нет, внешне он выглядел совершенно нормально, он адаптировался полностью, мы с Гирой сами этим занимались; они попали к нам подростками, по четырнадцать лет, Син и Агри, совсем еще дети. А нам было уже под сто пятьдесят, мы вообще пришли в Контроль и Официальную довольно поздно.
– Из-за чего?
– Потому что мы хотели стать Аарн. – Фэб улыбнулся. – И даже будучи Встречающими, мы мотались в Орден, как только позволял случай.
– Хотели и не стали? Почему?
– Сложно сказать. – Фэб задумался. – Разве что про себя, пожалуй. Знаешь, если бы я стал Аарн, я бы никогда не увидел своего Бога там, в высохшей траве, в степи. Может быть, я был бы счастлив… не знаю. Наверное. Но, видимо, я уже тогда искал какое-то иное счастье. И нашел. И… ты спросил, что мы там с психом думаем, так вот, я скажу тебе – все просто. Если он сейчас не может или не хочет по какой-то причине, я никогда не…
– А вот теперь ты спустись с небес на землю и меня послушай. – Кир наклонился к Фэбу. – Про Бога – это все, конечно, хорошо. Но ты же сам понимаешь, что раскачивать это дело надо, хоть понемножку. Это ж вредно! Ты как-то так… ну, помнишь, я к тебе тогда первый прибежал? Сам знаешь. Полегонечку, потихонечку. Если по солнышку ориентироваться, то на первых порах и не выйдет ничего путного. И вообще, Фэб, есть у тебя качество, которое меня тихо бесит.
– Какое? – с подозрением спросил Фэб.
– Нерешительность, – объяснил Кир. – Ты мужик или где? Ты со стороны посмотри, ты же… если типа вас обоих того… блин… в общем, вы словно ролями поменялись. Он мужик, а ты – средний. Чего ты тянешь? Чего ты мямлишь? Тут так и вообще весь город по подъездам размножается, а у тебя со всех сторон приличия и глазки в пол. Ты же скъ’хара, так покажи своему, блин, Богу, кто ты такой, и кончай жевать жвачку. Он сейчас замучился с Тринадцатым, но хоть час ты для него выкроить сумеешь?
Фэб задумался.
– А если он даст понять, что…
– Ага, он даст понять. А ты тоже дай понять. Авось чего и получится в итоге.
– Кир, я, пожалуй, все-таки воздержусь. – Фэб отрицательно покачал головой. – Можешь считать меня сколь угодно нерешительным и трусливым, но, прости, я вижу: пока что не время. Пусть он живет как хочет. И потом, есть гораздо более серьезные вопросы. Нам всем придется принимать какие-то решения, не только ему.
