Текст книги "В тени побед. Немецкий хирург на Восточном фронте. 1941–1943"

Автор книги: Ханс Киллиан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Возвращение в Борки

Никак не получается забыть своего тяжелого поражения в Молвостицах, того ужасного случая с аневризмой подключичной артерии. По-прежнему стоит перед глазами мертвенно-бледный юноша, тело которого осталось лежать бездыханным на операционном столе. Даже успешная операция, сделанная Тони Доблеру, не может избавить меня от этого неприятного воспоминания и успокоить совесть.

Мы сворачиваем в небольшой перелесок на реке Шелони и останавливаемся перед нашей дачей. Из лаборатории тут же выходит Шмидт.

– Привет! – кричит он. – Мы вас уже ждем. Поздравляю с Тони Доблером!

– Что-что? – Я ошеломлен. – Вы уже знаете?

– Ну да, все только об этом и говорят. Кстати, я только что от главного врача. Наверху очень радуются тому, что вы его спасли.

– Это было не просто. Я вам позже с удовольствием все подробно расскажу. Между прочим, привез вам на исследование случай ранней аневризмы. Препарат уже законсервирован.

– Хорошо, обследуем. Потом можете посмотреть разрезы.

– А не могли бы мы с вами как-нибудь побеседовать о сосудистой хирургии? У вас найдется для меня немного времени?

– Конечно, заходите сегодня вечером в лабораторию.

И вот мы сидим в тишине лаборатории. И я безудержно рассказываю ему о своей трагической неудаче в Молвостицах. Шмидт, как всегда, трогательно пытается меня утешить:

– Такие случаи бывают у каждого хирурга. Значит, классический метод вас подвел, и теперь вы ищете новый путь. Что собираетесь делать?

– Сперва надо провести предварительные анатомические исследования. Идея есть, но я не знаю, осуществима ли она. Не могли бы вы предоставить мне возможность изучить еще раз на деле анатомию верхней передней области средостения и нижнюю зону шеи. Хочу найти лучший метод доступа.

Он охотно соглашается. Теперь можно работать дальше. Мне обязательно нужно найти новый путь, и поскорее.

Виганд

11 октября 1941 года.Вся земля со своими избушками, деревьями и дорогами неожиданно накрылась белой вуалью. Это почти чудо. Из туманной мглы бледного неба на землю опускаются огромные ледяные кристаллы. Ночью ударил мороз, влага превратилась в иней, земля обледенела и затвердела. Лужи и пруды затянулись тонким слоем льда. Словно картина в нежных, серебристых тонах.

Неторопливо и безостановочно падает первый снег. Наступает зима. На следующее утро ноги уже утопают в снегу, приглушающем звуки. С первого взгляда все вокруг кажется таким умиротворенным, бесконечно умиротворенным. Солдаты рады, что период распутицы подошел к концу, что дороги становятся твердыми и можно любоваться прекрасным зимним видом.

В Борках нас тянет на свежий воздух, на берег Шелони или в прозрачный лес. Чаще всего меня сопровождает Шмидт, но иногда мы отправляемся и с Вигандом на «вооруженные прогулки», как мы окрестили наши походы в окрестностях Борков.

Каждый зимний вечер можно увидеть что-то новенькое: то спасающуюся бегством дичь, то тетерева, то теряющиеся в снегу следы. Заслышав шорох, невольно останавливаешься. От губ в морозный воздух поднимаются белые облачка пара. Нам приходится замечать путь – слишком легко заблудиться в этом девственном лесу.

В последние дни Виганд мне не нравится. Он как-то изменился, щеки у него впали, лицо выглядит усталым. Против обыкновения он совсем немногословен. В конце концов я осведомляюсь: что с ним случилось, хорошо ли он себя чувствует? Он нехотя признается, что из равновесия его вывело ужасное переживание.

Во время последнего визита на левый фланг нашей армии ему пришлось лететь на самолете. От Новгорода машину начал преследовать истребитель. Пилот сразу же, почти пикируя, приступил к снижению. Едва машина села, они выскочили и, отбежав на небольшое расстояние, бросились ничком на землю, а вражеский истребитель изрешетил их самолет пулеметной очередью. Вспыхнуло пламя, раздался взрыв. Виганд и пилот спаслись. Однако, чудом избежав смерти, Виганд пережил серьезный шок.

Сегодня мы, как обычно, вернулись с прогулки по заснеженному берегу Шелони. Уже поздно вечером Виганд постучался ко мне в дверь, вошел и с досадой в голосе, но вместе с тем очень подавленно произнес:

– Не знаю, переживу ли я эту здешнюю зиму. Ноги уже совсем не согреваются по-настоящему.

Я настораживаюсь, вспомнив о его атеросклерозе:

– Вам следует рассказать об этом главному врачу, и поскорее. Подумайте: русская зима только начинается. До сих пор температура опускалась не намного ниже нуля.

– Не так-то легко это сделать, – ворчит он и досадливо пожимает плечами, стараясь не смотреть в мою сторону.

– Я понимаю, но вы все равно должны ему сказать. В тылу тоже можно приносить большую пользу, особенно если знаешь, что творится на фронте. Когда зима пройдет, вы ведь снова сможете вернуться к нам в армию.

– Когда зима пройдет… – произносит он странным тоном и покачивает головой, словно лучше знает. В его голосе слышится горечь. Погрузившись в глубокие раздумья, он уходит, оставив меня не менее задумчивым и обеспокоенным. Но с главным врачом Виганд так и не поговорил.

На следующий день после нашего разговора мы вместе разрабатываем новые предписания и составляем инструкции. Под вечер он, заметно взбодрившись, в превосходном расположении духа вместе с Форстером и Шмидтом отправляется в Шимск – поиграть в карты с приятелями из другой медико-санитарной части. Я остаюсь с командиром. Мы болтаем, пьем красное вино и слушаем, как обычно по вечерам, песню «Лилли Марлей», завораживающую, несмотря на свою банальность. Эту коротенькую сентиментальную песенку слушают солдаты на всех фронтах, друзья и враги. Она пробуждает в них чувства и на несколько минут заставляет забыть о страницах войны, исписанных кровью.

Виганд умер. Непостижимо, нет, я отказываюсь в это поверить!

Рано утром, когда я еще лежу в полудреме, внезапно распахиваются двери моей комнаты. Возле кровати стоит командир с бледным, пепельно-серым лицом.

– Что случилось, что такое? – Я вскакиваю с постели. – Русские прорвались?

– Нет… – Он не решается ответить, ему тяжело говорить. – Я должен сообщить вам ужасное известие. Профессор Виганд умер.

– Что? – Я тупо смотрю на него.

– Да, сегодня ночью. Совершенно неожиданно. В полевом госпитале Шимска.

– Но как такое возможно?

– С ним случился сердечный приступ. Утром его нашли мертвым в постели.

– Мертвым… о господи, это невероятно, просто ужасно.

Тут я вдруг вспоминаю, как он говорил, что у него всегда холодные ноги, больше совсем не согреваются. В памяти всплывают его слова о том, что он не знает, переживет ли здешнюю зиму. Вот и сбылось – он действительно ее не пережил.

Я быстро одеваюсь, вызываю автомобиль, и Густель везет меня в Шимск. Форстер и Шмидт все еще там. Форстер рассказывает, что вечером за игрой Виганд вдруг заявил, что чувствует себя не очень хорошо.

– Мы сразу же отвели его в спальню и уложили в постель. Я обследовал его. Типичный приступ стенокардии. К счастью, при мне были кое-какие лекарства, я сделал ему внутривенную инъекцию. Мучительные боли в сердце утихли, страх смерти тоже прошел. Виганд почувствовал облегчение, даже в свойственной ему саркастической манере выразил мне признательность за оказанную помощь. «Вот уж не подозревал, что терапевты тоже на что-то способны, – сказал он. – После вашего укола мне действительно стало лучше».

Виганд остался лежать и заснул. Какое-то время Форстер дежурил возле него, затем незаметно вышел и отправился к остальным. Приятели были настроены оптимистично, Форстер – напротив. Он понял, в какой опасности находится Виганд, и был настроен скептически. «Еще неизвестно, переживет ли Виганд эту ночь», – сказал он.

Тогда у всех пропало желание продолжать игру. Они отправились спать, вчетвером в одной комнате. Виганд спал крепко, дыхание было ровным. Ночь прошла спокойно. Лишь один раз, уже под утро, Шмидт в полусне услышал глубокий вздох, прозвучавший как усталый стон, но тогда это не проникло в его сознание. Рассвело, все проснулись – все, кроме одного. Один не двигался – Виганд. Форстер, забеспокоившись, подошел к его постели, осмотрел его и заглянул в открытые остекленевшие глаза. Он начал его трясти, но Виганд больше не реагировал.

Виганд, наш коллега Виганд умер. При вскрытии Шмидт выявляет запущенный атеросклероз и недавний инфаркт.

15 октября мы идем хоронить Виганда. Бескрайние пустынные просторы покрыты глубоким снегом, земля от мороза окаменела. С севера дует ледяной, пронизывающий ветер. На небольшом солдатском кладбище Шимска мы выстраиваемся вокруг свежевырытой могилы, перед которой стоит гроб, покрытый военным флагом. Сверху лежит стальной шлем. Мы мерзнем. Но нам холодно не столько от мороза, сколько от мысли, что приходится хоронить его здесь, вдали от родного дома, оставлять лежать в одиночестве, покинутым Богом и людьми. Мы ждем генерала Буша, который сообщил, что будет присутствовать при погребении. Он появляется со спутником и произносит на могиле краткую теплую речь. Потом говорит главный врач армии. Он восхваляет достоинства Виганда и его заслуги перед армией как хирурга-консультанта. Полевой священник читает молитву. Раздается команда, гремит салют, все отдают честь.

После этого наступает тишина… абсолютная тишина.

Приговор

15 октября 1941 года решается исход Второй мировой войны. Однако никому из нас об этом еще ничего не известно. Некий доктор Зорге, член немецкой миссии в Токио, законспирированный союзник красных, 15 октября 1941 года передает в Москву сообщение о том, что в соответствии с тайным решением японского военного штаба Квантунская армия не будет вторгаться на территорию России, а повернет на юг. Таким образом Япония хочет избежать конфликта с Советским Союзом, несмотря на заключенный с Германией пакт против красных.

Теперь у Сталина развязаны руки. Он может отвести два миллиона человек из Маньчжурской Дальневосточной армии от границы, которая больше не находится под угрозой, и по Транссибирской магистрали из Владивостока через Читу, Новосибирск и Москву переправить их на Западный фронт и бросить в бой против немцев.

С вводом в строй этих двух миллионов сибиряков начинается печально известная зимняя битва на востоке. Вместе с ними против нас объединяются холод и снег.

Вопреки всем правилам

После смерти Виганда мне пришлось взять под свою ответственность его зону в северной части фронта, вплоть до Ленинграда, и вся хирургическая ответственность за тридцать наших дивизий легла на мои плечи. Непосильная, сводящая с ума задача.

В ночь с 16 на 17 октября раздается телефонный звонок. Голос с баденским акцентом кажется мне знакомым. Славный хирург доктор Генрих, родом из Даугавпилса, звонит из лазарета в Уторгоше. Он чрезвычайно взволнован.

– Что случилось, Генрих? – спрашиваю я. – У вас несчастье?

– Да, большое несчастье. У нас здесь лежит молодой врач с огнестрельным ранением бедра. Состояние крайне тяжелое. У него артериальное кровотечение, но непонятно откуда. При всем желании во время обработки раны я не сумел найти кровоточащий сосуд. Гемоглобин постоянно падает. Следует ли нам перевязать глубокую артерию бедра, femoralis, или же ампутировать ногу?

– О господи, – шепчу я еле слышно. Надеюсь, он меня не слышал.

В телефонную трубку я кричу что есть мочи:

– Не ампутировать! Делайте переливание крови, пока я не приеду. Мы выезжаем немедленно. Конец связи.

Уторгош расположен недалеко от нас. Однако добраться до него ночью по обледенелым дорогам с их чертовыми снежными заносами и к тому же сквозь ледяную завесу, которая постоянно зарисовывает окна автомобиля ледяными узорами, – это далеко не мелочь. Я вызываю Густеля. Просыпается комендант. Узнав, куда я должен ехать, он не находит покоя, пока не посылает вместе с нами вооруженного сопровождающего. Мы незамедлительно выезжаем и еще до рассвета, уставшие, прибываем на место. В Уторгоше нас ждут с нетерпением.

– Как дела, Генрих? Он еще жив?

– Да, но едва-едва держится.

Мы тотчас идем в палату к тяжело раненному младшему врачу. Он лежит один. Его восковая бледность, узкие бескровные полоски губ, резкие морщины на лице, выражающие боль и страдания, – все эти признаки быстрого угасания повергают в ужас. Меня до глубины души потрясают зловещие симптомы, отпечатавшиеся на таком юном лице. Младший врач настолько слаб и апатичен, что едва может говорить. Повязка мокрая, вся пропиталась ярко-красной кровью.

Нужно срочно что-то делать, иначе он погибнет. Осторожно снимаем бинты, из места входа и выхода течет кровь. Однако его в высшей степени опасного для жизни состояния это еще не объясняет. Здесь что-то не так. Очевидно, у него внутреннее кровотечение в тканях.

Речь идет о серьезном повреждении бедра с переломом бедренной кости. Пуля вошла сзади, раздробила кость и вышла наружу с внутренней стороны бедра – как раз в том месте, где находятся крупные сосуды. Повреждение артерии femoralis?* [20]20
  Бедренная артерия (лат.).


[Закрыть]Нет, иначе раненый наверняка погиб бы на месте от кровотечения из открытой раны.

В общем-то, конечно, ампутация, в этом нет никаких сомнений, но внутренне снова и снова отчаянно продолжаешь сопротивляться такому решению. Нет, я не хочу отнимать у юного коллеги его ногу и на всю оставшуюся жизнь оставлять его калекой. Я не хочу, просто не могу. При этом я осознаю, что мое поведение в принципе противоречит классическим правилам военной хирургии. Серьезно поврежденную ногу с подобным кровотечением следовало бы ампутировать ради сохранения жизни раненого. В молчании мы стоим вокруг его постели, пока я пытаюсь найти правильное решение. В этом мне помогает сам раненый. Он слабо шепчет:

– Господин профессор, я лучше умру, чем потеряю ногу. Моя девушка… Ведь я помолвлен.

У него срывается голос. Он поворачивает голову набок, чтобы мы не видели, как от отчаяния у него на глаза наворачиваются слезы.

– Доктор, – обращаюсь я к нему, – зачем же сразу так пессимистично думать? Мы не собираемся с ходу ампутировать твою ногу, вовсе нет. Но ты должен предоставить мне свободу, ты же сам врач и должен это понимать.

Ну что же мне делать? Должен быть какой-то выход, нельзя просто так его обманывать, поэтому деловито, твердым тоном я говорю:

– Теперь внимательно выслушай меня. Сначала мы выведем наружу большую бедренную артерию и тщательно осмотрим ее. Может быть, повреждена одна или другая отходящая от нее артерия. Если нужно будет перевязать артерию, тогда мы подождем, что будет дальше. Может быть, удастся наложить артериальный шов.

Я говорю это лишь для того, чтобы вселить в него надежду; никто из нас в это не верит.

Он в отчаянии смотрит на покрывало и ничего не отвечает. В конце концов я тороплю его и спрашиваю напрямую:

– Мне можно оперировать?

– Да, господин профессор, – тихо отвечает он, мужественно вверяя себя своей судьбе. – Сделайте все возможное, чтобы сохранить мне ногу, – умоляет он, – пожалуйста!

Мы велим санитарам готовить его к операции. При его в высшей степени ослабленном состоянии наркоз может быть только очень поверхностным. Он спокойно засыпает, минуя стадию сильного возбуждения и сопротивления. Хватит и умеренного расслабления. Проводится переливание крови, пациент получает достаточное количество кислорода. Я делаю длинный разрез вдоль портняжной мышцы; под ней проходит большая бедренная артерия. Налившаяся кровью мышца разорвана в клочья и разделена посередине. Два оторванных конца разошлись в разные стороны вверх и вниз. Канал сосуда тоже весь пропитан кровью. Именно поэтому не так-то просто отыскать глубокую артерию. Осторожно я освобождаю ее из оболочек, ожидая обнаружить повреждение, но не тут-то было. Разрез виден лишь в расположенной рядом большой вене, из которой струится темно-красная кровь. Она в мгновение ока сшивается тончайшими шелковыми нитями. Это лучше, чем перевязывание. Главная бедренная артерия на самом деле в порядке. Значит, кровь течет из какого-то другого сосуда, может быть, из глубокой артерии бедра, которая разветвляется в мышечной массе. Для нас это гораздо неприятнее.

Проникая все дальше, в самую глубь стреляной раны, я нащупываю раздробленную берцовую кость, за которой и находится огромная разрушенная полость, где кровяные сгустки и разорванные ткани образовали невообразимую смесь. Итак, теперь ясно, что кровотечение началось выше области ранения. С помощью длинных, затупленных крючков мы раздвигаем края раны и удаляем оттуда сгустки крови и остатки тканей. Затем заглядываем внутрь. Откуда-то продолжает сочиться ярко-красная кровь. Как же в этом месиве отыскать кровоточащий сосуд, окончание которого наверняка затерялось где-то в глубине?

– Доктор, – говорю я, обращаясь к Генриху, – думаю, нет смысла здесь искать. Нужно вывести наружу и перекрыть артерию.

Итак, я берусь за дело и разрезаю ткань до самого паха. Затем прощупываю главную артерию до места ее разветвления. Мы быстро обнаруживаем поврежденный сосуд и дважды перевязываем отходящую femoralis profunda,* [21]21
  Глубокая артерия бедра (лат.).


[Закрыть]включая также все попадающиеся нам на глаза кровяные сосуды, – для большей надежности. Ведь это единственный и последний шанс сохранить ногу. Если кровотечение не прекратится, придется перевязывать главную артерию, что уже, без сомнения, будет означать ампутацию ноги.

Какое-то время мы напряженно наблюдаем за раной, ярко-красные капли крови уже не проступают, поток иссяк. Мы ждем еще десять минут; ну вот, теперь совершенно ясно, что кровотечение остановлено. Поскольку сосудистая система вновь замкнута, значительно увеличивается темп кровообращения. Состояние пациента улучшается на глазах, словно по волшебству. У парня появляется румянец. Неужели кризис преодолен? К нам уже возвращается уверенность. И нежно-розовый свет зарождающегося восхода дарит луч надежды. Но в атмосферу глубокой радости и блаженства врезаются мои предостерегающие слова: «Только не надо думать, что мы уже выиграли и кризис миновал. Достаточно малейшего заражения в области ранения, и придется делать ампутацию».

Операция подходит к концу, нога перевязана, ей придают неподвижное положение.

После такого ответственного хирургического вмешательства я не могу себе позволить сразу уехать в Борки. Мы остаемся с нашим младшим врачом, и, надо сказать, не напрасно, потому что уже через два часа после начала переливания крови начинаются тяжелые шоковые явления из-за непереносимости чужеродного белка переливаемой крови. Юноша снова мертвенно бледнеет, пульс почти исчезает, лоб покрывается холодным потом, по телу пробегает озноб. Снова жизнь пациента в смертельной опасности. Мы стимулируем кровообращение, вводя внутрь инъекции с растворами поваренной соли и глюкозы. Второй раз всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами мы отчаянно боремся за его жизнь. Наконец, его состояние действительно улучшается. Он просыпается, начинает разговаривать, ощупывает свою ногу. Она на месте. Счастливый, он опускается на подушки и засыпает глубоким сном. Поочередно мы дежурим у его кровати.

На следующее утро молодой коллега выглядит уже совсем по-другому. Мертвенная бледность и болезненность постепенно исчезают с его лица, и под вечер я решаю возвращаться в Борки.

В лунном свете машина почти бесшумно катится по снегу. Вскоре мы приближаемся к мосту через речку Мшагу, высоко над которой, на холме, возвышается церковь. Неожиданно нас окутывают клубы странного дыма. Густелю приходится значительно сбавить скорость. От разрывов гранат две недели назад в этом перелеске загорелся торф; из-под снежного покрывала по-прежнему вырываются языки пламени. Столбы дыма прорываются тут и там и тянутся между голыми заснеженными деревьями над ровной землей и дорогой. Необычные вещи творятся в этом странном краю!

Наконец, пожары остаются позади, а впереди, в лунном свете, точно фата-моргана, предстает великолепная церковь. Каждый раз содрогаюсь, как вижу ее. Ледяная поверхность реки, через которую мы проезжаем, искрится волшебными бликами света.

Борки, расположенные в глубине заснеженного леса, внушают глубокий покой. Лишь в глубине души меня все еще терзают мучительные сомнения. Выживет ли молодой врач? Сохранит ли он свою ногу… для своей девушки?… Или?…

Ногу удалось сохранить.

Хирург-пациент

Десять градусов мороза. Не переставая, валит снег. Наша северная группа в двух местах пересекла реку Волхов и возвела предмостные укрепления. На юге наши люди должны были занять озерное плато и Валдайскую возвышенность. Достигнут берег огромного озера Селигер, но что же с взятием Валдая? Нет, это всего лишь слухи, лишь мечты, которым не суждено стать реальностью.

К югу от Ладожского озера располагается 42-я русская армия с восемью-девятью дивизиями. Вероятно, несмотря на зимний холод, в волчьем логове штаба решили взять эту армию в окружение, перейдя к смелому наступлению.

За ночь Шелонь замерзает. Ярко сверкает зеркальная ледяная гладь, над которой веет снежная пороша. День спокойно проходит в работе над инструкцией по предотвращению и лечению газовой гангрены.

Ночью я вдруг просыпаюсь от мучительных, острых болей внизу живота с правой стороны. Я верчусь с боку на бок, но боли не утихают. Тут что-то не ладно, однако еще не ясно, что со мной. В конце концов, разозлившись, я одеваюсь в надежде, что мне поможет движение. Когда я выхожу из дому, часы показывают, наверное, два часа ночи. По снежным сугробам бегу к берегу Шелони. На фоне ясного неба и полной луны застыл ледяной морозный воздух. Боль не ослабевает, а, наоборот, становится все острей. Холод обжигает лицо и проникает во все тело, а мне становится только хуже. Выбившись из сил, дрожа от мороза, я возвращаюсь обратно, ложусь и в изнеможении засыпаю на несколько мгновений, пока снова не вскакиваю от резкой боли. Форстер, спавший в том же самом помещении, ночью ничего не заметил. Когда он просыпается, я прошу его обследовать меня. Он полагает, что это, вероятно, почечная колика. Скорее всего, острый аппендицит, думаю я про себя, потому что с почками у меня никогда ничего не случалось. Что же будет, если после смерти Виганда еще и я выйду из строя?

По совету Форстера мы выжидаем некоторое время. Боль не утихает. Вечером температура поднимается выше 38 градусов. Живот напряжен. Я с яростью сжимаю зубы, но это ведь не поможет. Дело дрянь. В санитарном фургоне меня везут в военный госпиталь в Сольцах. Просто отвратительно ехать в такой тряске. Бедные раненые, проносится у меня в голове, чего им только не приходится выносить!

Старшего врача хирургической университетской клиники уже предупредили. Он должен обследовать меня и при необходимости оперировать. Мы хорошо знаем друг друга. Санитары проносят меня на больших носилках через крыльцо русского кинотеатра, расположенного неподалеку от взлетной площадки города Сольцы. Мы минуем огромный зрительный зал, заставленный кроватями. На нас тут же обращают внимание. Здесь находятся восемьдесят тяжело раненных солдат. Многие из них молятся вслух, жалобно завывают, стонут и причитают: «Misericordia! Misericordia… Maria…» [22]22
  Милосердная… Мария… (исп.)


[Закрыть]Их жалобный вой не смолкает ни на секунду. Почти у всех раны сильно гноятся. Насколько жестоки и страшны испанцы в бою, настолько же, раненные, они напоминают плаксивых детей.

Через массу стенающих людей санитары вносят меня на сцену кинотеатра, отделенную от зала занавесом. Заходит хирург. Он обследует меня. После чего медлит и не может решиться сразу же оперировать. Может быть, ему не хватает уверенности в себе? Боится оперировать «большую шишку» – ведь именно так воспринимают хирурга-консультанта.

Быть высокопоставленным пациентом хуже всего! С обычным больным хирургов ничто не сдерживает, они действуют целеустремленно, четко и смело, но стоит на операционный стол попасть какой-нибудь знаменитости, на них нападает страшная нерешительность. На карту поставлен престиж, врачебная практика. «А, это тот самый, который угробил президента Н.», – начнут говорить повсюду. Август Бир [23]23
  Бир Август(1861–1949) – один из основоположников немецкой хирургии.


[Закрыть]однажды с улыбкой рассказывал своим студентам на семинаре: «Если у меня когда-нибудь случится приступ аппендицита, лучше я отправлюсь в зоопарк, улягусь на скамейку и буду ждать, пока меня кто-нибудь не подберет и не отвезет в травмопункт. Какой-нибудь доктор прощупает мой живот и скажет: «Ara, y него аппендицит!» Мне сделают операцию, и я выздоровею. В противном случае все примутся ахать: «Да это ведь знаменитый тайный советник Бир, его непременно нужно везти к Зауэрбруху». Но пока его разыщут, червеобразный отросток успеет разорваться, и у меня начнется перитонит – воспаление брюшины. В конце концов, Зауэрбрух сделает-таки мне операцию, после которой меня останется только похоронить».

Около десяти часов вечера боли значительно усиливаются, область живота с правой стороны сильно вздувается. Я прошу позвать коллегу. Он очень милый человек, но я сразу замечаю, что он по-прежнему не намерен делать операцию. И мне приходится брать инициативу в свои руки.

– Послушайте, господин обер-лейтенант медицинской службы! Вы немедленно разрежете мне живот. Это служебный приказ. Ответственность за операцию беру на себя. Вам ясно?

Я говорю это без злости, со свирепым юмором. Он меня правильно понимает и отвечает:

– Слушаюсь, господин капитан!

На этом разговор окончен. Если бы не сильные боли, я бы громко рассмеялся.

– Еще одно, доктор. В начальной стадии наркоза сделайте мне внутривенную инъекцию раствора скополамина. Мне его действие пока не знакомо. А вообще-то я испробовал на себе почти все обезболивающие.

И снова обер-лейтенант бодро отвечает:

– Слушаюсь, господин капитан!

Кажется, он преодолел свою робость. Мне делают инъекцию скополамина. Чрезвычайно приятное ощущение. Легкое головокружение совсем не раздражает. В своем сумеречном состоянии я еще могу говорить и отвечать на вопросы. Через полчаса за мной приезжают санитары, перекладывают меня на носилки и снова проносят между рядами жалобных испанцев из Голубой дивизии, которые смотрят на жертву, точно ее ведут на смертную казнь. Громкие вопли стихают. Меня несут в помещение, облицованное кафелем, – в большой туалет кинотеатра. Наши люди вычистили его и оборудовали под операционную.

Форстер и Шмидт, два преданных друга, приехали из Борков, чтобы присутствовать при операции. Небось хотят узнать, как выглядит советник изнутри! Я еще успеваю сказать Форстеру заплетающимся языком:

– Сделайте одолжение, точно следите за моими словами.

После этого я ничего не помню. Врач возился с моими кишками, наверное, часа два.

На следующее утро я просыпаюсь без ощущения тошноты или позывов к рвоте. И с удивлением обнаруживаю, как трудно двигаться даже после такого незначительного хирургического вмешательства. Мышцы живота совсем не функционируют, они отключились. Такое ощущение, будто кто-то ударил тебя по животу огромным молотком. Мозг в абсолютном порядке. До моего сознания долетают монотонные жалобы и молитвы испанцев: «Misericordia! Misericordia… Maria!»

На третий день после операции температура неожиданно поднимается до 39 градусов. У меня возникает мысль, что все-таки мне суждено умереть от воспаления брюшной полости и, подобно многим другим, оказаться погребенным среди одиночества пустынных просторов холодной российской земли. Какая безрадостная картина! Но и с этим мы справляемся.

Через четыре дня после операции я уже могу самостоятельно вставать. Я как раз сижу на краю кровати, как вдруг внезапно из-за занавески появляется главный врач армии. Он предлагает мне переселиться к друзьям в Борки. Там я быстрее поправлюсь, нежели здесь. А во время периода выздоровления можно поработать над новыми инструкциями.

Так тому и быть. 2 ноября меня отвозят обратно в Борки.