Текст книги "Если он поддастся"

Автор книги: Ханна Хауэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 9

Она почувствовала, что совершенно обессилела, когда наконец устроила всех детей на ночь. Оставалось только надеяться, что никто из них не попытается сбежать и что она все-таки заслужила их доверие, – тогда было бы проще им помочь.

Расправив юбки платья, в которое только что переоделась, Олимпия отправилась в библиотеку, чтобы посидеть в тишине и выпить немного вина перед сном. Войдя в комнату, она увидела Брента, сидевшего в кресле перед догоравшим камином. Наклонившись и уперевшись локтями в колени, он напряженно всматривался в стакан, наполовину наполненный бренди. Олимпия тихо прикрыла за собой дверь, взяла бокал с вином, к которому не терпелось приложиться, и опустилась в кресло напротив. Граф по-прежнему был бледен, но теперь выглядел так, словно хотел опорожнить желудок.

– Моя мать – настоящее чудовище, – тихо сказал он, не отрывая взгляда от бренди.

– Она поступает ужасно. Но вдруг она просто больна, то есть ненормальная? – предположила Олимпия. – Возможно, в ней какой-то изъян от рождения. У нее в глазах холод и пустота, мне даже трудно заглянуть в них.

– Генри сказал, что у меня такие же глаза. – Брент наконец взглянул на Олимпию и не обнаружил в выражении ее лица того, чего опасался, – не увидел ни отвращения, ни страха. – Вы переоделись? – пробормотал он, сообразив, что испытал удовольствие, когда увидел ее в наряде мужчины.

– Та одежда пропахла городом, а мне захотелось почувствовать свежесть и избавиться от вони того жуткого места. А теперь про ваши глаза. – Она прищурилась, когда Брент тихо засмеялся при такой резкой смене темы. – У вас такой же цвет глаз, как у нее, в чем нет ничего удивительного. Но вы с ней совершенно разные. Когда я смотрела в ее глаза, в них не было никаких эмоций, не было глубины – только холод и твердая решимость заставить меня поверить в ту ложь, которую она говорила про вас. У нее даже в голосе холод; при этом совершенно не важно, что она изо всех сил старается держаться корректно. – Олимпия пристально посмотрела на графа и добавила: – Такого холода у вас в душе нет.

– Вы настолько уверены?..

– Я знаю. У меня, может, нет той чувствительности, какая есть кое у кого из моих родственников – у Артемаса, например, – но я все равно почувствовала бы что-нибудь в этом роде. Артемас тоже не заметил в вашей душе холода. У него вышла небольшая стычка с вашей матерью в прошлом году, в парке, куда он вывел детей поиграть. Ей очень не понравилось присутствие большого количества громогласных детей во время ее вечернего моциона. Она гуляла в сопровождении того рослого слуги. И Артемас, стоя рядом с ней, почувствовал себя так, словно его окунули в ледяное море.

– Вы верите, что во мне этого холода нет? А вдруг он притаился где-то в закоулках моей души?

– Не думаю. По правде говоря, мне кажется, что вы чересчур многое принимаете близко к сердцу… и принимаете слишком часто.

Олимпия улыбнулась и отпила вина, а Брент, нахмурившись, посмотрел на нее вопросительно, затем пробормотал:

– Что же мне с ней делать?.. Ее надо остановить, но так, чтобы не разрушить мою семью и не навлечь позор на всех Малламов.

– Я уверена, мы что-нибудь придумаем.

– Опять это «мы»!

– Да, опять. Пока у нас есть только ее слово против слова детей и тех людей, которые управляли этим домом. Вполне вероятно, это поможет подпортить ее репутацию и лишить ее связей с некоторыми аристократами. Но этого недостаточно, чтобы окончательно ее победить и полностью лишить власти. У нее в обществе очень прочное положение.

– А у меня положение ее распутного и никчемного сына, который отдает дань всем грехам, свойственным мужчинам.

– Ну, не всем, конечно. По-моему, она еще не обвинила вас в излишней робости и застенчивости.

Брент чуть не поперхнулся бренди, которого только что отпил. Откашлявшись, он криво усмехнулся:

– Ужас, что вы говорите, Олимпия.

– Боюсь, иногда у меня мысли со словами не расходятся. – Она засмеялась. – И это одна из тех причин, по которым я редко выезжаю в свет. Некоторым людям кажется, что необузданная часть моей натуры проявляет себя чересчур откровенно.

– Могу представить… Итак, что будет со всеми этими детьми, которых вы привезли сюда?

– Многих из них родители не продавали, их просто выкрали. Эти желают, чтобы их отправили домой. Я так и сделаю, если они действительно этого хотят, но при этом снабжу деньгами – на случай если в семьях их встретят без особого радушия. Тогда пусть возвращаются ко мне. Грустно думать об этом… Ведь они ни в чем не виноваты. Но люди будут жестоко осуждать их. Те же, кого продали родители, не хотят возвращаться к ним, что вполне ожидаемо. С этими что-то нужно делать. Ваши братья будут жить при вас. Остается только малыш Генри, о котором следует позаботиться.

– Мы должны сообщить его отцу, что он у нас.

– Верно, должны. Но, возможно, нам стоит выяснить, почему мать мальчика решила продать его и почему ваша мать была так заинтересована в нем. А уж потом сообщим о нем маркизу. Кстати, вы с ним знакомы? Мне это имя знакомо, но вспомнить его я не могу. Следовательно, мы с ним не встречались. Но я много слышала о нем от тех, кто с ним общался.

– Я лично с маркизом не знаком, но припоминаю какой-то скандал, связанный с ним. Он женился на простолюдинке, чем вызвал жуткое неудовольствие всего общества. Рассказывали, что его семья тоже негодовала и чуть ли не отказалась от него. А потом жена родила ему сына.

– Да, Генри… И все его простили, потому что свершилось главное – на свет появился наследник.

– Не совсем, но близко к тому. Слухи же начались с того, что его жена, дочь мясника из соседней с поместьем маркиза деревни, не вполне в себе и очень странная. А сам маркиз почти перестал появляться в обществе. Тот известный нам теперь факт, что она продала единственного наследника мужа за какие-то десять гиней, лишь подтверждает слухи о ее «странностях». Что же касается интереса моей матери к мальчику… Так ведь у нее в руках оказался наследник! Вдобавок ей стала известна ужасная тайна о жене маркиза и его сыне. Возможно, она собиралась «найти» труп ребенка, как только за него объявят награду. Кстати, награду уже, может быть, и объявили. Так что повезло, что мы нашли его живым.

– Ваша мать – коварная женщина, но неужели вы всерьез думаете, что она могла убить ребенка?

– Если бы она вернула Генри отцу, мальчик сразу указал бы на нее и выяснилось бы, что моя мать совсем не та, за кого себя выдавала. Так что она могла бы пойти на любое преступление – я в этом не сомневаюсь. Приходится принять горькую правду.

– Мы немедленно отправим письмо маркизу, но не сообщим ничего конкретного, что позволит заявить, что мы ничего не знаем о мальчике, – на случай если его отец окажется человеком недостойным. Однако я не думаю, что до этого дойдет, потому что Генри хочет вернуться к отцу. Более того, мальчик очень переживал и удивлялся, что отец не приходил за ним. – Она похлопала Брента по руке. – Мы победим, поверьте. Это займет больше времени, чем хотелось бы, но мы победим. А теперь вы должны сосредоточить все ваши умственные способности на том, как вырвать когти у кошки.

Отставив стакан с бренди, граф взял Олимпию за руку и привлек к себе. Он тихо засмеялся, когда она немного неуверенно, но весьма грациозно скользнула к нему в объятия. Именно это и требовалось – желание облегчило боль быстрее, чем любое спиртное. Олимпия возбуждала в нем страсть, в которой сгорали все мысли, кроме мыслей о ней. Он хотел ее, хотел, чтобы она завладела его телом и душой.

– Мне кажется, мы снова ведем себя абсолютно неразумно, – сказала она и обвила его шею руками, вместо того чтобы отсесть подальше, как советовал ей внутренний голос.

– Ты собираешься стать мудрой и сбежать отсюда?

– Думаю… нет.

Он поцеловал ее, и она забыла обо всем на свете. Обо всем, кроме вкуса его губ. И Олимпия понимала, что в такой момент не сможет отстранить его от себя. Брент не скрывал, что хотел ее, и его желание передалось ей. Она с готовностью отвечала на поцелуи, одновременно помогая ему избавиться от сюртука, жилета и шейного платка.

– В спальне – или здесь, на полу? – спросил Брент внезапно охрипшим голосом.

Олимпия заглянула в его глаза, ставшие почти черными, и поняла, что наступил момент решать. Однако ей казалось, он мог бы подвести ее к этому решению более деликатным образом.

– В спальне, – ответила она и ничуть не удивилась, что голос ее прозвучал так же хрипло.

Брент встал, затем помог подняться ей и взял за руки. Олимпия колебалась лишь секунду, ну, может, две, а потом повела его в свою спальню. Сердце ее бешено колотилось. Не от страха, а от предвкушения. Ей хотелось этого. Она желала его.

Войдя в спальню, Олимпия закрыла дверь у него за спиной. Она была готова признаться, что у нее есть сын, но Брент, начавший ее целовать, не дал сказать ни слова. Олимпия прижалась к нему, а он, не прекращая ее целовать, подвел ее к кровати. Когда же горячие длинные пальцы вновь прикоснулись к ней, она поняла, что он снимает с нее платье. Ей еще в жизни не выпадало случая предстать перед мужчиной обнаженной, и неожиданное чувство стыда грозило испортить все удовольствие, которое она испытывала в этот момент. Снимая платье, Брент слегка дотронулся до ее плеча, и это легкое прикосновение, как ни странно, успокоило ее, так что Олимпия отбросила все тревоги.

Брент страстно желал ее – это чувствовалось при каждом его прикосновении, в каждом его поцелуе, и его желание передалось ей, так что она не стыдилась, когда он с завидной сноровкой раздел ее полностью. С такой же быстротой она принялась раздевать его. И почти с такой же сноровкой. Даже момент неловкости, когда их телам пришлось разделиться, чтобы Брент стянул сапоги, не смог остудить их любовного пыла.

Когда же они предстали друг перед другом полностью обнаженными, Олимпия пришла в такой восторг при виде его мускулистого тела, что даже не поняла, как оказалась в постели. Она лежала на спине, а Брент наклонился над ней. У него была широкая мускулистая грудь с небольшим треугольником волос посередине. В паху же виднелось аккуратное гнездышко из волос, и возбужденная плоть, торчавшая оттуда, не вызвала у нее совершенно никакого страха.

Приложив ладони к его груди, Олимпия наслаждалась этим прикосновением и тут вдруг почти физически ощутила, как Брент разглядывал ее живот. А потом провел пальцем вдоль едва заметных полос на коже. Когда же он поднял на нее глаза, она увидела в них смущение. Нет-нет, не было ни раздражения, ни отвращения – только легкое смущение. И страх, который уже начал ею овладевать, тотчас прошел.

– Олимпия… – Он еще раз погладил каждую полоску, без сомнения сообразив, что это означало.

– Брент, давай поговорим об этом потом. – Ее рука скользнула вниз, к его возбужденной плоти. Неожиданное открытие – она, рожавшая женщина, по-прежнему была желанной для него – чрезвычайно ее воодушевило.

– Да, согласен. Потом будет самое время, – прохрипел Брент.

Он не знал, надолго ли ему хватит выдержки, чтобы не зарыться в нее очертя голову. Ему хотелось действовать медленно, хотелось ласкать ее роскошные груди с розовыми сосками, а потом, не торопясь, целуя и лаская, познакомиться со всеми выпуклостями и впадинками этого прекрасного тела. Однако его страсть разгоралась все жарче, и он не мог понять, что нужно сделать, чтобы хоть чуть-чуть остудить ее. То, как она упомянула про свой ранний брак, натолкнуло его на мысль, что это еще не вся правда. Но даже от того немногого, что он услышал, ему стало не по себе. Олимпия относилась к тем женщинам, которых нужно любить медленно, чтобы показать, что мужчину и женщину может соединять только искреннее, полное нежности желание. С каждым прикосновением ее рук, чувствуя, как она все крепче прижимается к нему, он прикладывал все больше усилий, чтобы не потерять самообладание.

Олимпия же была удивлена и встревожена тем, что Брент так действовал на нее. Она содрогалась от желания. Кровь с таким жаром мчалась по жилам, что ей даже стало удивительно, почему она до сих пор не залилась потом. Жар его тела проникал ей под кожу, а жесткие волосы у него на ногах щекотали ее и возбуждали. Когда же он лизнул ее сосок, Олимпия ахнула – казалось, ослепительная вспышка света пронзила ее насквозь. И с неистовым желанием, овладевшим ею, невозможно было бороться. Чтобы окончательно не потерять контроль над собой, она уже была готова оттолкнуть его. Этого было бы достаточно, чтобы слегка остыть, чтобы умерить страсть. Но тут Брент провел рукой по животу, потом сунул руку между ног – и ей расхотелось сопротивляться.

Расхотелось до того момента, когда он наконец решился взять ее. Это немного отрезвило Олимпию – ровно настолько, чтобы не прижиматься к нему в слепом желании. Давно пережитый ужас напомнил о себе. Она содрогнулась всем телом, но не позволила старым страхам заглушить вспыхнувшую страсть. Она мечтала об этом, всем телом желала этого. Только ее разум пытался воспротивиться тому, что происходило. Олимпия отказалась слушать внутренний голос, чтобы не лишиться шанса узнать, чем мужчина и женщина могли поделиться друг с другом.

Обхватив Брента ногами, она тихо ахнула, когда он вошел в нее. И почувствовала себя наполненной до краев, почувствовала, что полностью с ним слилась. Брент что-то говорил ей, целуя в шею, но, охваченная чудесными ощущениями, Олимпия не понимала его слов. Когда же он снова стал целовать ее, она окончательно перестала что-либо соображать.

Только когда все ее тело напряглось, а легкая боль внизу живота превратилась в почти невыносимую, – вот тогда Олимпия вновь смогла мыслить трезво. Хотя ей вовсе этого не хотелось – ей хотелось затеряться, утонуть в жаркой, умопомрачительной страсти, соединявшей их.

– Тихо, тихо… – прошептал Брент, прижимаясь губами к ее щеке. – Почувствуй себя свободной. Отпусти себя на волю. Воспари со мной, любимая.

– Воспарить? – прошептала Олимпия. – О, я хочу взлететь!..

Мгновение спустя она это сделала. Тугой узел, свернувшийся у нее внутри, распустился, и наслаждение растеклось по жилам. И всю кожу покалывало – как будто ее осыпали огненные искры. Тихо вскрикнув, Олимпия еще крепче прижалась к Бренту. А он двигался все быстрее, а потом вдруг замер, и хриплый стон вырвался у него из груди. В следующее мгновение Олимпия почувствовала, как его теплое семя оросило ее лоно. Брент же дернулся несколько раз, а потом рухнул на нее.

Прошло несколько минут, прежде чем Олимпия сообразила, что ее любовник довольно тяжелый. Однако ей все равно не хотелось отпускать его: ей нравилось, как они лежали – лежали, соединенные самым интимным образом, – и она с сожалением вздохнула, когда Брент осторожно вышел из нее и перекатился на бок. Немного смущенная Олимпия повернулась к нему и встретилась с ним глазами. Теплота в его взгляде успокоила ее. Она поняла, что ему с ней понравилось.

– Я не хотел торопиться. – Кончиком пальца он провел по ее груди.

– Это можно делать гораздо быстрее? – Олимпия приподнялась, чтобы чувствовать его теплое дыхание.

– Да, конечно. – Он чмокнул ее в кончик носа. – Но я подумал, что так будет лучше всего. Чтобы ты не испугалась…

– Ах, у тебя, оказывается, появились свои соображения насчет того, почему я вышла замуж в таком нежном возрасте.

– Но они ведь верные – мои соображения?

– Не знаю. Но мне в любом случае не хочется тащить призрак Мейнарда в нашу с тобой постель.

– Мне тоже.

– Я могу только сказать, что ты в значительной степени прав. Воспоминания – это не то, чего мне хотелось. – Она поцеловала его в грудь. – А вот этого мне хочется.

Брент улегся на спину и уложил ее на себя.

– А мне хочется вот этого. И как можно больше. Мне кажется, желание еще не остыло.

Она прижалась лбом к его лбу.

– Меня это немного смущает, Брент. Я не люблю терять контроль над собой. – Заметив, что он ухмыляется, Олимпия воскликнула: – Какой вы заносчивый, милорд!

– Конечно… Мужчине нравится, когда женщина теряет над собой контроль в его объятиях.

– Разве с мужчиной не происходит то же самое?

– Происходит. – Брент провел ладонью по ее спине и добавил: – Поэтому совсем медленно не получается.

– Но ведь совсем медленно – это, должно быть, замечательно…

– Хочешь проверить, сможем ли мы контролировать себя?

– А вот в таком положении можно попробовать?

– Полагаю, что да. А потом можно и в другом.

* * *

Олимпия едва успела перевести дыхание, когда Брент легонько толкнул ее в бок и, поцеловав, сказал:

– Оседлай меня.

И она тотчас его оседлала, почувствовав некоторое смущение от того, что с таким энтузиазмом откликнулась на предложение. Но Олимпия решила отбросить сдержанность и не жеманничать, потому что ужасно хотелось быть любовницей Брента, хотелось наслаждаться в его объятиях.

– А теперь мне надо идти, – сказал он через некоторое время и снова поцеловал ее.

– Да. Думаю, так будет лучше.

– Очень не хочется. Я предпочел бы остаться, чтобы спать с тобой в обнимку. – Он подмигнул ей. – И чтобы ты была под боком.

– Негодяй!

Засмеявшись, Брент вылез из постели и принялся одеваться. В первый раз за несколько лет он испытал настоящее удовлетворение. Когда он был с Олимпией, ему даже думать не хотелось о других женщинах. И до него вдруг дошло, что еще никогда ему не приходилось с такой неохотой оставлять женщину, с которой он только что занимался любовью. Над этим стоило серьезно подумать… «Но не сейчас», – решил Брент, натягивая сапоги. Немного помедлив, он еще раз поцеловал Олимпию.

– Моего сына зовут Илай, и ему двенадцать лет, – сказала она неожиданно.

– Все в порядке, Олимпия. Просто я удивился, что было глупо. Ведь я же знал, что ты вдова. Поговорим об этом потом. Сейчас не время.

С ее стороны это была трусость, но она кивнула в ответ на объявленную им отсрочку.

– Завтра ночью? – спросил он.

– Если будет возможность.

Вспомнив о том, сколько народу находилось сейчас в доме Олимпии, Брент понял, что это единственное, что она могла пообещать. Меньше всего ему хотелось, чтобы дети плохо думали о своих спасителях. После всего, что им пришлось пережить, они должны были видеть перед собой людей правильных, благородных и добрых. Кроме того, ему очень не хотелось иметь дело с племянниками Олимпии…

Еще несколько раз поцеловав Олимпию, Брент направился к двери. Когда же дверь за ним закрылась, она откинулась на подушку и вздохнула. Олимпия твердо решила, что не позволит кому-либо вмешаться в их отношения.

– Да-да, не позволю, – сказала Олимпия и, быстро поднявшись, умылась и надела ночную сорочку.

Но до постели она так и не дошла, потому что вспомнила про маленького Генри. Нужно было связаться с его отцом. Решив не откладывать дело в долгий ящик, Олимпия села за письменный стол. Ей потребовалось какое-то время, чтобы составить письмо маркизу, так как пришлось быть очень осторожной в выражениях, чтобы отец мальчика не знал наверняка, что его сын находится у нее, на случай если маркиз окажется не тем человеком, которому ей захочется передать ребенка. Потом, сверившись с «Книгой пэров», она адресовала письмо в его лондонский особняк.

Накинув пеньюар, баронесса отнесла письмо в холл и оставила на маленьком столике, зная, что Пол увидит его утром и отправит по адресу еще до того, как все в доме проснутся.

Теперь, когда все дела были сделаны, Олимпия поняла, почему сразу не легла в постель. Простое действие – отнести письмо вниз – отвлекло ее от угрызений совести, которые помешали бы заснуть. Но теперь само тело потребовало, чтобы она немедленно вернулась в постель, – оно тупой болью напоминало о том, что ей пришлось пережить этой ночью. «Кто же знал, что для занятий любовью нужно столько сил?» – подумала баронесса с улыбкой и отправилась в постель.

Но и после того, как она уютно устроилась под одеялом, глаза отказывались закрываться: она вдруг сообразила, что еще одна мысль не дает ей покоя. В ее доме полно детей, их оказалось так много, что пришлось потрудиться, чтобы разместить всех. Тут Олимпия вспомнила про свою огромную семью и улыбнулась. «В конце концов, эта проблема тоже решаема», – подумала она и закрыла глаза.

* * *

Лежа в кровати, Брент разглядывал потолок. Он еще никогда не испытывал такого отчаянного одиночества. Хотелось, чтобы Олимпия была рядом, чтобы ее роскошное тело прижималось к нему, но он понимал, что в данный момент это невозможно. В доме тьма народу, и утром он вряд ли сумел бы выскользнуть от Олимпии незамеченным. И уж совсем не хотелось увидеть лица всех этих детей, когда он будет выходить из ее спальни. Ведь никто из них не был настолько невинным, чтобы не понять, чем они там занимались.

Ох, он по-прежнему чувствовал вкус ее губ на своих губах. И даже чувствовал ее запах. Они занимались любовью страстно и бурно – внезапно вспыхнувшая страсть поглотила их целиком. Искусство в любовных утехах, приобретенное им за долгие годы, было забыто в тот же момент, когда она, обнаженная, оказалась в его объятиях.

Вопрос, который мучил его, не давая заснуть, заключался в следующем: почему Олимпия пустила его к себе в постель? Она была вдовой, а такие женщины имели некоторую свободу, и у многих имелись любовники. В свое время у него самого были интрижки со вдовами.

Однако Олимпия – женщина другого сорта. Вдовствуя, она так и не завела себе любовника. И больше всего его удивляло то, что в его объятиях она воспылала к нему страстью. Это льстило его самолюбию, хотя он понимал, что было бы неразумно слишком уж откровенно показывать свое удовольствие от такого развития событий. По тому, как Олимпия целовалась с ним, стало понятно: она хотела его. Ему даже стало интересно: не приведет ли ее это желание… к чему-то большему? Но граф тут же отбросил столь неожиданную мысль. Он не относился к тем мужчинам, которые представляли собой достойную партию. Мать отвадила бы от него любую женщину и заставила ее уйти в слезах. К тому же у него сейчас имелся целый отряд сводных братьев, которых следовало как-то поддерживать, а также два родных брата и сестра. Этих нужно будет вырвать из-под влияния матери. И еще – его репутация. Репутация настолько отвратительная, что ни одному порядочному человеку не придет в голову якшаться с ним. Кроме того, он доказал, что не способен защитить тех, кого любил. Ему удалось оградить двух младших братьев от интриг матери, но это был единственный случай, когда он с полным правом мог считать себя мужчиной, способным защитить кого-то.

В прошлом у него было столько неудач, что больно даже вспоминать о них. Была Фейт – прелестная невинная дочка викария, на которой он собирался жениться. Мать уничтожила ее, а он слепо поверил, что девушка сбежала к другому. Он даже не поинтересовался, куда она исчезла, и не стал разыскивать. А потом убедил себя, что наравне с матерью виноват в смерти Фейт. И вот теперь – Агата, остававшаяся в полной власти матери, собиравшейся выдать его бедную маленькую сестренку за настоящее чудовище (этого человека большая часть общества была бы рада видеть на виселице). И ему никогда в голову не приходило проявить заботу о незаконнорожденных детях отца, что было верхом равнодушия. Судя по всему, он потерял их навсегда.

Если он порядочный и сильный человек – тогда ему надо бежать, бежать от Олимпии. Бежать как можно скорее! Она заслужила кого-нибудь получше, чем он, и, кстати, как любовника – тоже. Однако Брент понимал, что останется с ней до тех пор, пока ему будет это дозволено. Так что теперь оставалось только молиться, чтобы не потерять и ее.