Текст книги "Кто на новенького? (СИ)"

Автор книги: Гриша Громм

Соавторы: Александр Майерс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Ректор моргает.

– Похищенных детей?

– Долгая история. Но суть в том, что она заслуживает шанса. Один экзамен. Личный. Если провалит – я уйду и больше не побеспокою вас.

Он молчит. Думает.

– Это против правил, – говорит он, наконец.

– Правила существуют для того, чтобы их грамотно обходить. Разве не этому учат на юридическом?

Ещё одна пауза. Ректор смотрит на Олю – та стоит, опустив глаза, сжимая в руках платок.

– Хм, а вы настырный. Хорошо, – говорит он наконец. – Один экзамен. Сегодня. Если она не справится – разговор окончен.

– Справится.

Экзамен длится два часа.

Я жду в коридоре, меряя шагами мраморный пол. Туда-сюда, туда-сюда. Будто это я сижу там и отвечаю на каверзные вопросы. Наконец, дверь открывается. Выходит Оля.

Лицо – непроницаемое. Я не могу понять, хорошо или плохо.

– Ну?

Она смотрит на меня и внезапно широко улыбается.

– Сдала!

Бросается мне на шею. Я подхватываю её, кружу в воздухе.

– Я знал! Знал, что справишься!

Она смеётся, плачет – всё одновременно.

Из кабинета выходит ректор. Смотрит на нас с явным удивлением. Оля тутже юркает за мою спину. Я прочищаю горло и выпрямляюсь, понимая, как это выглядит со стороны.

– Граф Скорпионов, – говорит ректор. – Должен признать, я был неправ.

– В чём? – не сразу понимаю, к чему это он.

– В том, что сомневался, – он качает головой. – На моей практике это первый случай, когда граф так вступается за обычную служанку. Но девушка действительно талантлива. Она ответила на все вопросы. И сделала это блестяще.

– Значит…

– Значит, она зачислена. С этого семестра.

Оля ахает. Прижимает руки к груди.

– Правда⁈

– Правда, – ректор позволяет себе лёгкую улыбку. – Добро пожаловать в наш университет, госпожа… э…

– Ольга, – подсказывает она. – Просто Ольга.

– Прискорпионова, – добавляю я.

– Госпожа Прискорпионова, – кивает ректор. – Надеюсь, вы оправдаете наши ожидания.

– Оправдаю! – она сияет. – Обязательно!

Обратная дорога проходит в радостном возбуждении. Оля не может усидеть на месте. Подпрыгивает, хлопает в ладоши, строит планы.

– Сева, ты представляешь⁈ Я буду учиться! По-настоящему! В университете!

– Представляю, – я улыбаюсь, глядя на неё.

– Там такая библиотека! Я видела мельком, когда шла на экзамен! Тысячи книг! Десятки тысяч!

– Ты их все прочитаешь.

– Конечно, прочитаю! – она смеётся. – Ну, может, не все. Но многие!

Она хватает меня за руку.

– Спасибо, Сева. Без тебя я бы никогда…

– Ты бы справилась в любом случае. Рано или поздно.

– Может быть. Но ты сделал это раньше, – она смотрит на меня серьёзно. – Я не забуду.

– Ловлю на слове.

Она снова смеётся. А я смотрю на неё и думаю – чёрт, как же мне повезло. Среди всего этого безумия у меня есть она. Яркая, умная, преданная. Моя Оленька.

Доезжаем до поместья. Выходим из машины.

И тут ко мне подбегает Сашка.

– Господин! – он запыхался. – У вас гости!

– Какие гости?

– Из Новокузнецка! Говорят, от графа Котова! Двое!

Переглядываюсь с Олей.

– Похоже, дела не ждут, – говорю я.

– Иди, – она улыбается. – Я пока разберу вещи.

Киваю и иду в дом.

Интересно, кого прислал Котов? Разговор был про Мастифина. Это он? Но с кем?

Глава 10

Гости ждут в главном зале.

Вхожу, на ходу приводя мысли в порядок. После всей этой истории с культом, Хамелеоном и спасением людей – визит людей от Котова как нельзя кстати. Союзники нужны. Особенно такие, которые умеют драться.

В зале двое.

Первый – настоящая гора. Мы уже знакомы. Под два метра ростом, плечи такие широкие, что в обычную дверь он наверняка проходит боком. Лицо в шрамах – один, особенно глубокий, пересекает бровь и спускается к щеке, едва не задевая глаз. Взгляд человека, который видел столько смертей, что перестал их считать, и мало чему удивляется в этой жизни. И правая рука отсутствует по самое плечо.

Демьян Мастифин. Тот самый, с которым я мельком познакомился в Новокузнецке, когда приезжал спасать детей. Но тогда времени на разговоры не было – погоня, штурм, освобождение заложников. Теперь могу рассмотреть его как следует.

Впечатляет. Даже с одной рукой от него исходит такая аура силы, что невольно хочется выпрямить спину.

Вторая – женщина лет тридцати, может, чуть больше. Светлые волосы острижены коротко, почти по-мужски – практично для боя, никто не схватит за косу. Тело – сплошные мышцы, ни грамма лишнего жира. Смотрит как хищник, готовый в любой момент прыгнуть на добычу. На поясе – два ножа в потёртых кожаных ножнах, явно повидавших виды.

– Граф Скорпионов, – Мастифин кивает, делая шаг навстречу. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он когда-то сорвал связки криком – или кто-то пытался его задушить. – Рад видеть вас в добром здравии.

– Взаимно, – пожимаю его единственную руку. Хватка крепкая, уверенная – такая рука могла бы раздавить яблоко в кашу, не особо напрягаясь. – Как добрались?

– Без приключений. Ваша порталистка – настоящее золото. Мгновение – и мы уже здесь. В наше время такие способности на вес золота.

– Ирина умеет удивлять, – соглашаюсь я. – Я каждый день благодарю судьбу, что она в моей команде.

Поворачиваюсь к женщине. Она смотрит на меня оценивающим взглядом – так опытный охотник смотрит на молодого пса, прикидывая, выйдет ли из него толк.

– А вы, должно быть, Пелагея?

– Она самая, – голос у неё неожиданно мягкий, приятный, контрастирует с хищной внешностью. Рукопожатие крепкое, деловое. – Ярослав много о вас рассказывал, граф.

– Надеюсь, только хорошее.

– В основном, – она позволяет себе лёгкую улыбку, от которой её лицо сразу становится моложе и мягче. – Хотя слово «безумный» тоже звучало. Неоднократно.

– Это комплимент или диагноз?

– В нашем деле – одно и то же, – отвечает она без тени улыбки, но глаза смеются.

Мастифин усмехается, отчего шрамы на его лице изгибаются.

– Ярослав передаёт привет и очередную благодарность за помощь с детьми, – говорит он.

– Мы партнёры, – пожимаю плечами. – Партнёры помогают друг другу. Это не обсуждается.

– Хорошие слова, – Мастифин оглядывает зал. – Ярослав говорил, что нужна помощь с обучением. Потому нас и прислал.

– Нужна, – киваю я честно. – У меня есть бойцы с потенциалом, но опыта им не хватает. Особенно против серьёзных противников – таких, что думают головой, а не только машут кулаками.

– Тогда мы по адресу, – Пелагея чуть наклоняет голову, светлые волосы падают на лоб. – Я занимаюсь выживанием и тактикой. Научу ваших людей не умирать в первом же бою. Это, поверьте, сложнее, чем кажется.

– А я, – Мастифин поднимает единственную руку и сжимает кулак размером с небольшую дыню, – научу их побеждать. Даже когда кажется, что шансов нет. Особенно тогда.

Смотрю на его пустой рукав. Вопрос вертится на языке, но я решаю приберечь его на потом. Сейчас – не время и не место.

Мне нравится этот человек. Сразу, с первых минут.

– Родион Евграфыч! – зову я. Дворецкий появляется мгновенно, будто ждал за дверью, что он наверняка и делал. – Размести наших гостей. И проследи, чтобы ни в чём не было недостатка.

– Слушаюсь, господин. – он кивает гостям и жестом приглашает следовать за собой.

– А завтра утром, – поворачиваюсь к Мастифину и Пелагее, – начнём тренировки. Покажете моим людям, что такое настоящий бой. Надеюсь, это будет познавательно.

– С удовольствием, граф. С огромным удовольствием, – улыбается Демьян.

Ночь. Не спится.

После таких дней – переполненных событиями, людьми, решениями – мозг отказывается отключаться. Крутит одни и те же мысли, как белка в колесе.

Встаю, накидываю халат. Иду на кухню за водой – а может, за перекусом.

И застаю там неожиданную картину.

Кабанский сидит за большим столом. Перед ним – знакомая коробка с остатками птичьего молока. Конфет осталось немного – штук пять, не больше. В руке барона – одна из них, которую он явно собирался отправить в рот.

При моём появлении он замирает. Конфета застывает на полпути ко рту. Глаза – как у ребёнка, пойманного за воровством варенья из кладовки.

– М-м-м… – мычит он, не зная, что сказать. Щёки краснеют.

– Барон Кабанский, – говорю я с усмешкой, прислоняясь к дверному косяку. – Гроза монстров Изнанки. Победитель чудовищ. Пожиратель… птичьего молока?

Он краснеет ещё сильнее – если такое вообще возможно. Смущённо отправляет конфету в рот и жуёт, не в силах остановиться. На его лице – выражение абсолютного блаженства, смешанного со стыдом.

– Не могу устоять, – признаётся он, наконец, проглотив. – Эта штука… она вызывает зависимость. Я не знаю, что ваша Ольга туда добавляет, но это настоящее волшебство.

– Да ничего такого, в этом и прелесть. Я всё ещё должен тебе рецепт.

– Точно! – он аж подскакивает на стуле.

– Когда-нибудь, – я усмехаюсь. – Может быть.

– Ты в своём репертуаре, Скорпионов, – бурчит он. – Но я дождусь.

Сажусь напротив него. Кабанский, помедлив, подвигает ко мне коробку – жест, который явно даётся ему с трудом.

– Угощайтесь, граф. Тут ещё осталось немного.

Беру конфету. Кладу в рот.

И накатывает ностальгия – волной, мощной и неожиданной.

Этот вкус… В прошлой жизни я ел такие конфеты в детстве. Бабушка покупала их на праздники – коробка «Птичьего молока» была роскошью, которую мы могли позволить себе только на Новый год и дни рождения. Я помню её морщинистые руки, открывающие коробку. Помню вкус – сладкий, нежный, тающий на языке.

А потом мать научилась делать конфеты дома. И мы ели их чаще.

Затем, когда вырос и разбогател на криминальных делах, мог позволить себе что угодно. Икру вёдрами, шампанское ящиками, рестораны. Но вкус детства – он особенный. Его не купишь ни за какие деньги.

– О чём задумался? – спрашивает Кабанский, заметив моё изменившееся выражение лица.

– О прошлом, – отвечаю я уклончиво. – Знакомый вкус. Напоминает… кое-что.

– Кое-что хорошее?

– Да.

Кабанский тянется за следующей конфетой, но останавливается на полпути – видимо, совесть всё-таки грызёт.

– Знаешь, – говорит он задумчиво, – сколько бы люди платили за такое? Я бы сам каждый день покупал. Коробками! Да что там коробками – машинами!

Я задумываюсь. А ведь идея не так уж плоха…

– Кондитерская, – говорю я вслух, пробуя слово на вкус. – Сладости, которых здесь нет. Рецепты, которые никто не знает.

Кабанский загорается – в буквальном смысле, его глаза начинают блестеть:

– Да! Отличная мысль! Просто превосходная! И название нужно какое-нибудь эдакое… запоминающееся, со смыслом…

– «Сладости, согревающие сердце радостью», – говорю я тут же. – Сокращённо – СССР.

Несколько секунд он смотрит на меня с открытым ртом. Потом расплывается в восторженной улыбке:

– Гениально! СССР! Звучит солидно! Основательно! Будто за этим стоит что-то большое!

Если бы он знал, что именно за этим стоит в моём мире… Впрочем, здесь это просто красивая аббревиатура. И пусть так и остаётся.

– Нужен хороший повар, – продолжаю размышлять вслух. – Кто-то, кто сможет повторить рецепты. Оля не может этим заниматься – она скоро начнёт учиться. Нужен профессионал.

– И помещение в городе, – подхватывает Кабанский. – Хорошее место, проходное. Чтобы люди видели, заходили, пробовали…

– Именно.

– Я могу помочь! – он подаётся вперёд, чуть не опрокидывая коробку с остатками конфет. – У меня есть знакомые в торговых кругах Симферополя. Купцы, владельцы лавок. Они подскажут, где лучше открыться. А может, и помещение найдём – какое-нибудь освободившееся.

– Договорились. Займёмся этим, когда разберёмся с текущими делами.

Кабанский сияет, будто ему подарили целый мир. Тянется к последней конфете – и замирает, глядя на меня вопросительно.

– Бери, – машу рукой. – Ты её заслужил. Будущий партнёр по кондитерскому бизнесу всё-таки.

Он хватает конфету с такой скоростью, будто боится, что я передумаю.

– Кто бы мог подумать, – говорю я, глядя, как он блаженно жуёт, – что путь к сердцу барона лежит через птичье молоко.

Кабанский искренне смеётся.

– Ты раскрыл мою главную тайну. Теперь придётся тебя убить. Или сделать партнёром. Второе, пожалуй, выгоднее.

– Определённо выгоднее.

Мы сидим в тишине ночной кухни, доедая остатки сладостей. В этот момент – никаких монстров, богов, врагов, заговоров. Просто два человека, которые едят конфеты посреди ночи и строят планы на будущее.

Хорошо иногда быть просто человеком.

Тренировочный двор залит утренним солнцем.

Осень в Крыму мягкая, тёплая – не то что в Сибири, где мы недавно побывали. Здесь ещё можно тренироваться на открытом воздухе, не боясь окоченеть. Бархатный сезон, как говорится.

Я собрал всю команду: Цыпа, Кабанский, Даниил, десяток лучших гвардейцев. Все в лёгкой тренировочной одежде, разминаются, переглядываются, перешёптываются. Слухи о гостях из Новокузнецка уже разошлись по поместью – все знают, что приехали какие-то «мастера». Любопытство витает в воздухе, почти осязаемое.

Только Ужин, как всегда, спокоен. Он-то этих людей хорошо знает, работал с ними в одной команде.

Мастифин выходит на площадку неторопливо. Без оружия, в простой льняной рубахе, которая обтягивает мощный торс. Единственная рука расслаблена, висит вдоль тела. Он оглядывает строй спокойным, оценивающим взглядом – так опытный скульптор смотрит на глыбу мрамора, прикидывая, что из неё можно вытесать.

– Кто из вас считает себя лучшим бойцом? – спрашивает он.

Тишина. Гвардейцы переглядываются, никто не решается выйти. Понимают – вопрос с подвохом.

Потом Цыпа делает шаг вперёд. Конечно, кто же ещё.

– Ну, я неплохо дерусь, – он ухмыляется своей фирменной ухмылкой, от которой у врагов обычно холодеет в животе. – Многих на лопатки положил, знаете ли.

– Хорошо. Выходи.

Цыпа становится напротив Мастифина. Они примерно одного роста, оба – настоящие медведи. Но Цыпа моложе лет на пятнадцать-двадцать, и у него две руки. Математика вроде бы на его стороне.

Вот только я почему-то уверен, что математика здесь не работает.

– Правила? – спрашивает Цыпа, разминая плечи.

– Никаких. Атакуй, когда готов.

Алексей хмыкает. Принимает боевую стойку. Кулаки поднимает к лицу.

Секунда. Другая.

А потом он бросается вперёд – быстро, мощно, как таран. Правый кулак летит в голову Мастифина. Удар, который свалил бы быка.

И проходит сквозь пустоту.

Демьян уклоняется так плавно, так естественно, что кажется – он знал, куда полетит удар ещё до того, как Цыпа его нанёс. Одновременно его единственная рука цепляет запястье Цыпы, тянет, выкручивает. Использует инерцию атаки против самого атакующего.

Лёша по инерции летит вперёд, не в силах остановиться. Мастифин подставляет ногу – и мой силовик обрушивается на утоптанную землю с глухим «ухх!». Рука заломлена за спину под неестественным углом, колено Мастифина прижимает его к земле.

Всё заняло секунд пять. Может, четыре.

– Ну ничего себе… – выдыхает Цыпа, глядя в небо одним глазом. Второй уткнулся в пыль.

Гвардейцы потрясённо молчат. Кто-то роняет тренировочный меч. Кабанский первым приходит в себя и начинает хлопать:

– Вот это мастер! Вот это класс! Давно такого не видел! Браво!

Даниил кивает с уважением – молча, как всегда, но его глаза говорят больше слов. Он-то понимает, что произошло: техника, которую показал Мастифин, на голову выше всего, что мы здесь практикуем. Это не просто опыт – это искусство.

Демьян убирает колено и помогает Цыпе встать, подавая ему руку. Тот принимает её, морщась и потирая заломленное плечо.

– Сила у тебя есть, – говорит Мастифин без тени насмешки. – Много силы, это видно. Мало кто устоит под твоим ударом. Но техники – нет. Ты атакуешь прямо, предсказуемо, как разъярённый бык. Любой опытный боец прочитает тебя за секунду и использует твою же силу против тебя.

Цыпа внезапно расплывается в улыбке – широкой, почти детской.

– И что делать?

– Будем работать. Научу тебя использовать силу правильно. Направлять её, а не разбрасывать.

– Класс! Я хочу так же уметь! Чтобы вот так – раз, и противник уже на земле!

Мастифин усмехается. Шрам на его лице снова странно изгибается.

– Тогда придётся отрезать тебе правую руку.

Цыпа застывает с открытым ртом. Глаза становятся круглыми. Несколько секунд он явно не понимает – шутка это или нет.

А потом гвардейцы начинают хохотать. Кабанский буквально сгибается пополам. Даже Даниил позволяет себе улыбку.

– Шучу, – Демьян хлопает Цыпу по плечу здоровой рукой. – Хотя… знаешь, без руки действительно учишься ценить каждое движение. Начинаешь думать, прежде чем бить. Но это не обязательный элемент обучения.

Алексей выдыхает с явным облегчением.

Пелагея тем временем обходит строй гвардейцев, как генерал на смотре.

– Слабые места, – говорит она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. – Левый фланг открыт. Ноги поставлены неправильно – центр тяжести слишком высоко. При атаке сверху половина из вас ляжет за первые три секунды. Может, две.

– И что вы предлагаете? – спрашивает один из гвардейцев, молодой парень с едва пробившимися усиками.

– Тренироваться. Много. Каждый день. До седьмого пота, до кровавых мозолей, если понадобится. До тех пор, пока правильные движения не станут инстинктом. Пока тело не начнёт реагировать быстрее, чем голова успеет подумать.

Подхожу к Мастифину.

– Впечатляет, – говорю я негромко, чтобы слышал только он.

– Это только начало, – он смотрит на моих людей, прищурившись. – Потенциал есть, это я вижу. Особенно у того громилы, которого я только что уронил. Дайте нам месяц – и вы их не узнаете.

– Месяц у нас есть. Может, даже больше.

– Тогда приступим. Завтра – настоящая работа начнётся.

Отлично. А учитывая, что все основные тренировки будут происходить на Изнанке, то никто не пронюхает, как и с кем на самом деле тренируются мои бойцы!

Я только успеваю позавтракать, как появляется запыхавшийся Сашка.

– Господин! Фёдор просит вас срочно в лабораторию!

– Что случилось?

– Не знаю! Но он очень взволнован! Говорит – важно!

Иду к своему артефактору. Фёдор стоит у большого рабочего стола, заваленного инструментами, схемами, какими-то кристаллами и склянками. И Паяльное Жало лежит в центре, на специальной подставке. О, это уже любопытно.

– Господин! – он поворачивается ко мне. Глаза горят, руки слегка дрожат от возбуждения. – Хорошо, что вы пришли! Я изучал Жало всю ночь. Оно… я понял, что кроме изменений конструкции, произошло смещение сигнатур.

– Что? – вздёргиваю брови.

– Артефакт… изменился, – он хватает со стола исписанный лист, покрытый схемами и формулами.

– В каком смысле изменился?

– Смотрите, – Фёдор подводит меня к столу, показывает на схемы. – Вот энергетический рисунок Жала до активации. Я составил его, когда… ну вы поняли. Видите эти пульсации? Нестабильные, хаотичные. Артефакт фонил, постоянно выбрасывал энергию.

– И?

– А теперь смотрите сюда, – он показывает другую схему. – Это текущее состояние. Видите разницу?

Я не специалист в артефакторике, но даже мне видно – рисунки совершенно разные. Первый – хаотичный, рваный. Второй – ровный, симметричный, почти красивый.

– Артефакт стабилизировался, – объясняет Фёдор. – Полностью. Раньше он был как котёл под давлением, готовый взорваться. А теперь – как спокойное озеро, даже несмотря на то, как его изнахратили.

– Откуда такая перемена?

– Вот это самое интересное! – Фёдор возбуждённо взмахивает руками. – Что-то добавилось. Какой-то новый элемент, которого раньше не было. Он как будто дополнил артефакт, сделал его цельным.

– Что за элемент?

– Не знаю, – он качает головой. – Но могу предположить – он пришёл от вас. Ваша кровь что-то запустила. Какой-то механизм, заложенный в артефакт богом.

Подхожу ближе. Смотрю на Жало. Внешне – то же самое, но ощущение… да, другое. Раньше от неё исходило что-то тревожное, опасное, неуправляемое. Сейчас – спокойная, уверенная сила. Как прирученный зверь. Может, ему нужно было время?

– Можно попробовать активировать снова, – говорит Фёдор осторожно. – Теперь это безопасно… я думаю. Почти уверен.

– Почти?

– Ну… процентов на девяносто. Может, восемьдесят пять.

Смотрю на Жало. На свои руки.

Что-то подсказывает мне – это важно. Очень важно. Хамелеон говорил, что боги разделили кольцо Сольпуги. Может, этот артефакт – часть головоломки?

– Давай попробуем.

Фёдор отступает на несколько шагов. Я беру ритуальный кинжал, который лежит на столе среди инструментов. Делаю неглубокий надрез на пальце – кажется, уже привык к этим кровавым ритуалам, скоро руки будут как у подушечки для иголок.

Капля крови падает на металл Жала.

Секунда тишины. Две. Три.

Металл слегка теплеет – приятно, как нагретый солнцем камень. Но не вспыхивает, как в прошлый раз. Никакого взрыва, никакой зелёной вспышки, никакой опасности.

– Ничего не… – начинаю я.

И тут моя рука вспыхивает огнём.

Не Жало. Не артефакт.

Моя собственная рука.

Пламя – яркое, живое, оранжевое с зеленоватыми прожилками – охватывает ладонь, поднимается до запястья. Языки огня пляшут на коже, освещая тёмный подвал.

– Фёдор, твою мать! Ты что наделал? – рычу я, пытаясь стряхнуть или потушить пламя, но тут же понимаю, что мне совершенно не больно.

Не понял, это что, во мне пробудились способности моей матери? А такое вообще возможно?