332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Ряжский » Люди ПЕРЕХОДного периода » Текст книги (страница 14)
Люди ПЕРЕХОДного периода
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:01

Текст книги "Люди ПЕРЕХОДного периода"


Автор книги: Григорий Ряжский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мы, само собой, дела побросали, стволы под ремень, кинулись на набережную. Хотите верьте, хотите нет, но лично я будто крик собственной сестры услыхал, так всего меня болью невероятной от этого крика прошибло. Она ведь на самом деле дико любила Германа своего, как ненормальная. Хотя и строгая, и деловая, и сдержанная в обращении. Я ещё подумал, что если Петька хотя бы раз не так на неё поглядит в женском смысле её натуры, то в этом случае я уже непременно вмешаюсь и не позволю ему даже мечтать в её святую сторону, вот так.

В общем, принеслись мы в тот страшный день, она нас на улице встретила, чтобы в машине разговаривать, такая уж была упёртая, никак не хотела мужа своего в дела эти втаскивать, ни по какому. Глаза уже сухие, хотя видно, что недавно ещё были мокрые, но остались уже одни только стянутые вокруг самых уголков мелкие морщинки. Держится. И говорит:

– Вот что, Петя и Паша, менты пускай сами по себе работают, я им не собираюсь ничего объяснять, не верю и не хочу никакого их участия в этом деле. А с остальным сами разберёмся, тем более что знаем, где и концы искать, и начала.

Петька осторожно так интересуется, с непривычной раньше деликатностью:

– Лен, а что такое вообще, как произошло-то?

Она головой покачала, волосы непослушные поправила, лоб растёрла себе туда-сюда и отвечает брату моему:

– Наверное, пасли его. Он сегодня раньше приехал, без меня. Кроме него, всего один человек внизу был, Костя, бармен наш, прибирался, он на двух ставках у нас, остальные не подошли ещё.

– И чего? – спросил я, дрожа от волнения. – Кто ж на него покушался, когда, как?

– Он прошёл почти сразу вслед за ним, – сказала она так, будто была тому свидетелем, – осмотрелся и прошмыгнул вниз. Герман в это время у плиты находился, у вытяжного шкафа. Думаю, включал его, чтобы протянуть помещение, он каждый раз с этого начинал.

– А второй где был, бармен этот? – участливо спросил Петька, чтобы как-то обозначить своё неподдельное внимание к печальному событию.

– Костя в это время в подсобку отлучился, – пояснила Елена, – но потом вспомнил, что забыл Германа о мусоре спросить, отделять пластик от пищевых отходов или не надо, а то Герман вечно недовольство проявляет, если они всё в кучу валят. В общем, он вернулся и увидал, как небольшого роста мужик в лыжной шапочке с прорезями для глаз быстро спускается в наш подвал и по пути достаёт нож такой специальный, явно не поварской, и к Герману с ним, крадучись, чтобы шаги не были слышны. А Герка спиной к нему, уже достаёт из рефрижератора рыбу. Он и заорал, мол, Герман Григорич, Герман Григорич, чего с мусором-то делать?! Говорит, почуял что-то нехорошее, от спины вроде как сигнал принял, будто ошпарило его сначала, вдоль всего хребта и тут же холодом окатило туда же. А закричал, говорит, так, на всякий случай. И был страшно перепуган, кстати говоря. И недаром, получается. Человек этот в секунду развернулся и так же быстро пошёл по лестнице наверх. Практически побежал. И исчез. А Герман даже понять ничего не успел – когда он на крик этот обернулся, то никого уже не было. Такая история, ребятки.

– То есть Костю вашего как пособника исключаем? – на всякий случай спросил я, чтобы уже окончательно оставить в качестве подозреваемой фигуры одну лишь Рыбу.

– За него отвечаю, забудь, – коротко отреагировала Елена, и я лишний раз подивился её холодному и здравому уму. – Он с нами с первого дня, студент-заочник, маленький ребёнок у него, два языка, и вообще это невозможно, ручаюсь.

Наверное, если бы всего несколько часов назад собирались пырнуть мою жену, которая к тому же была б любимой, а не просто, то навряд ли бы я сейчас смог так спокойно рассуждать о том, кто, куда и зачем. Я, скорее всего, просто бился бы в истерике и мечтал о смерти: своей или негодяйской. И вообще, если определиться в понятиях, подогнав их под момент, то «Ni amicitias vitam amicus tuus moriens», или: «Если не дружишь с жизнью, то лучшим другом становится смерть». Так сказал один латин, но какой, я этого так и не узнал, потому что фамилия латинского мудреца перешла на другую страницу и, когда я переводил в собственность этот разговорник, принадлежавший ранее малолетней колонии, то нужная страница уже была кем-то выдрана, и я предполагаю для чего. Но к тому времени фамилия уже не играла роли, Петька и так был верхним, а я – при нём и потому не задумывался ни об какой смерти вообще.

– Тогда какой будет порядок действий? – осведомился брат Пётр, хорошо понимая, что лучше Елены это ему никто не подскажет.

– Нужно ехать разговаривать, – не задумываясь, ответила та, – брать её надо неожиданно, лучше в машине, потому что, насколько мне известно, по городу она теперь передвигается без телохранителей, за ненадобностью. Адрес офиса нам известен. Водителю – мешок на голову, в голову – ствол, и пусть сидит, ждёт. А вообще, лучше их развести, если получится, и там уже по обстоятельствам.

– И чего хотим? – деликатно спрашиваю я. – В том смысле, на что рассчитываем, затевая этот разговор? И о чём, в принципе? Она ж будет всё отрицать, это же ясно как «divina die».

– Как что? – не поняла Елена.

– Как Божий день, – отмахнулся я, – не важно. Главное, как я понимаю, расколоть и… И? – Я вопросительно посмотрел на неё.

– И мочкануть, чего ж ещё-то! – удивлённо пожал плечами Пётр. – Или, по крайней мере, выставить счёт, так, чтоб у ней жабры от удивления повылазили.

– Не то и не другое, – задумчиво, но с нужной строгостью в голосе прокомментировала наши братские выступления Елена. – Это бессмысленно. Как сказал Черчилль, нам нужны не войны, а территории.

– В смысле, забираем бизнес? – Петька заметно оживился и потёр рукой об руку. – Но это я должен со своими верхними перетереть, тут сам я не могу решать, уже следующий уровень, думаю.

– Получается, завалить – твой, а завладеть – уже не наш? – искренне возмутился я. – Что за херня такая? Выходит, жизнь человеческая дешевле бабок, так, что ли?

В тот момент я и на самом деле немало разозлился на брата. И вовсе не потому, что он как бы решил соскочить с этого во всех отношениях многообещающего дела и в результате на глазах Елены терял нашу с ним самостоятельность. А просто внезапно мне стало жутко обидно, что мы с ним докатились до такого, что сидим тут с этой привлекательной и чрезвычайно умной женщиной, верной женой и превосходной хозяйкой, и вместо того чтобы сыпать комплиментами и говорить за полнокровную жизнь, вынуждены хитрить, выдуривать и взвешивать на одних и тех же весах абсолютно несовместные вещи.

– Не надо никого валить, ребятки, – успокоила обоих нас Елена, тут же засекшая прелюдию скандала, – я хочу поступить иначе. Вы скажете, что наш с ней разговор записан на плёнку, в котором присутствует явная угроза здоровью и жизни моего мужа, однако мы не станем давать делу ход, исходя из того, что покушение стало неудачным. Вместо этого мы объявляем обоюдный мир, снимаем взаимные претензии и прощаем друг другу всё, что накопилось за годы этого необъявленого противостояния. Судя по всему, наш армянский план не сработал, и я даже не исключаю того, что он же сработал против нас. Но это у меня пока что на уровне ощущений. – Она встала и посмотрела на часы: – Я сейчас иду к Герману, а вы завтра с утра начинайте пасти Рыбу у её офиса. Пока это всё.

Нет, всё же какая она, да? Каждое слово на месте, каждая мысль укладывается в своё гнездо вообще без подгона и притирки, входит как зубок в шестерёнку: гладко, точно, без лишних содроганий. Подумал тут же – смог бы так? Забыть о мести, наплевать на эту нечеловеческую обиду, выкинуть из головы всю злость и отчаянье ради своего ненаглядного мужа и во имя продолжения любимого дела. Простить такое и первым после всего, что было, протянуть руку мира. На это способен только сверхсильный человек, такой, каким была она, наша Еленочка.

Знаете, даже мой невозмутимый однокровник Пётр натурально прибалдел, глядючи на то, с какой выдержкой она вела себя в те тяжеленные для неё дни и ночи. Сказал:

– Мудаки мы с тобой, Павлуха, вот на ком бы жениться надо, а не на… – Тут он задумался, потому что вопрос этот ранее никогда братом Петром не поднимался и потому был девственно нов для его не полностью сформировавшегося сознания. Тем не менее именно он, а не я предложил использовать в этот раз ту самую схему действий, которую мы изобрели задолго до времён реального бандитства, – один при деле, другой обеспечивает бесспорное алиби. В общем, уже с раннего утра, проверив на всякий случай оружие, Петька сидел в бандитской засаде неподалёку от входа в Рыбий офис и сёк за происходящим в оба глаза. Я же, зайдя в проходную, справился о наличии Музы Павловны Рыбиной и получил разрешение ожидать её внизу. Замечу, что, пожалуй, не было минуты, когда бы я не пребывал под надзором охранителей входа в офисный центр. К тому же ещё я выбрал себе и место под самой камерой, куда и присел, распахнув журнал и укрепив тем самым статус носителя безукоризненного алиби.

Однако так хорошо продуманная история обернулась для нас весьма и весьма неожиданным боком. Поначалу всё шло по плану. Петька, дождавшись, пока подъедет Рыбий «Бентли», точно подгадал момент, и в момент, когда Муза Павловна отомкнула заднюю дверь, сунул ей туда навстречу ствол и затолкал обратно. Сам же, кивнув водителю, коротко распорядился:

– Трогай.

Тот послушно нажал на педаль, и они выехали с офисной парковки.

– Здесь! – приказал Петька, и водила припарковался. – Слушай сюда, сука, – голосом, не допускающим возражений, произнёс мой брат, – весь базар твой в «Шиншилле» записан на плёнку, так что…

Она не дала ему закончить фразу. Плавным движением руки Муза Рыбина отсоединила серьги от своих ушей и протянула их Петьке:

– Возьмите, пожалуйста, молодой человек, без проблем. – Заметив на физиономии моего брата лёгкое замешательство, она сама же опустила их в оттопыренный Петькин карман, чем добавила ситуации общей непонятки.

– Значит так, дамочка, – Петька воткнул ствол ей в лоб, одновременно сделав знак водиле сидеть и не рыпаться: – Слушай и вникай, повторять не стану…

Именно на этих его словах разом распахнулись все четыре двери в салон, и крепкие пацаны в камуфляжном одеянии одним коротким рывком сдёрнули моего брата с тёплой, ароматно пахнущей кожи заднего сиденья этого чёртова «Бентли». А вытащив на воздух, кинули лицом в грязь, прижав сверху для пущего покоя парой равнодушных рифлёных подмёток. Одновременно, заломив руки, щелкнули браслетами сзади.

– Свидетели? – бросила в их сторону Рыба.

– Обижаете, Муза Пална, – не растерялся ихний старший, – двое, тут они, рядышком.

– Где твой брат? – обратилась она к Петьке. – Поди, алиби для тебя где-нибудь высиживает? – И сама же ответила: – Точно, высиживает, – и кивнула своим: – Ну-ка, пускай проверят в холле, стопудово сидит там идиот этот, под камерой где-нибудь. Если так, давайте его сюда. И не забудьте запись стереть, – и глянула на часы. – На всё даю пять минут, а то у меня ещё две встречи сегодня, первая через полчаса. И ментов подтяните. И побыстрее!

Через полчаса всё было закончено, вся эта и на самом деле идиотская братская эпопея. Когда подгребли менты, она просто молча указала пальцем на Петькин карман и пояснила:

– Там!

Мент нацепил резиновую перчатку, вытянул из братова кармана Рыбьи серьги и бережно опустил их в полиэтиленовый пакетик. В другой, подцепив пальцем за контур спусковой скобы и приподняв, он так же бережно упаковал Петькин «макаров». Через несколько минут подвезли и меня и так же бросили мордой в асфальт. Муза победно осмотрела финальную картину и усмехнулась:

– Неужели ваша Грановская на самом деле думает, что я настолько дура? Вас, кретинов, мои люди вели, начиная с того самого дня, когда мы с ней объяснились. Каждый ваш дурной шаг был понятен и убог, как и сами вы оба, два одинаковых придурка. Ну ничего, будет ещё время поумнеть, я всё же надеюсь.

Мы лежали в полной неподвижности, и каждый в это время думал о своём. Я – о том, что теперь Еленочка останется без всякой защиты с нашей стороны и что мы с братом настолько бездарно прокололись, что, наверное, поделом нам такой огорчительный расклад. Но вместе с тем больше всего меня тревожила мысль о том, успел ли Петька сообщить Рыбе про несуществующую запись её беседы с Еленой. По крайней мере, оставалась бы надежда, что наезды эти не продолжатся.

Петька же, отбросив несвойственные его организму рефлексии, в мыслях своих сосредоточился на главном – уйдёт ли на зону вместе с хорошей статьёй типа вооружённого грабежа малява насчёт того, как позорно лоханулись авторитетные пацаны, не сумев переиграть какую-то там случайную фраерскую бабу. Позор – он всегда позор, включая и в душевном плане. Но вот только на зоне он имеет свойство учетверяться и иметь последствия.

Потом уже, на этапе, пока нас трясли до Краснокаменска, брат мой Пётр признался, что изведал второй по силе страх перед лицом позора, сравнимый лишь с тем, который он испытал, когда мы в детстве мерялись письками и он не победил.

Не стану утомлять вас описанием следствия и суда – чисто классика: есть пострадавшая, имеются свидетели разбойных действий, подтверждённых неоспоримыми фактами, добытыми следствием. И есть приговор – строгая восьмёра плюс дважды по пол-лимона деревом в пользу потерпевшей для покрытия её же моральных и нравственных страданий, причинённых группой из двух одинаковых лиц. Одно скажу, частично расслабить серёдку мне удалось лишь после того, как наш адвокат подтвердил, что передал Елене мои слова насчёт того, что с версией о наличии записи разговора Петька успел-таки Рыбу ознакомить. Так что я этапировался к месту отбывания уже с более-менее лёгким сердцем. Об одном жалел – так и не успели мы с Германом познакомиться, с кулинарным кудесником и гастрономщиком от Бога.

Ну, а дальше стали мы с братом чалиться. Не скажу, что сразу место себе под солнцем завоевали, сперва пришлось отжить целую историю, какая у других заняла бы вечность. Но только не у нас с Петром.

Дальше, пожалуй, пойду конспектом, скороходно.

Короче, всё и было, как я примерно себе насочинял, пока длился наш этап – от момента истины и до занятия мною шконки. Петька сразу же, как представился, в орлы стал пробиваться, круги вокруг сильных давать, байки колонийские выдавать из прошлой жизни, как и про подвиги, что за ним на сообществе числились, вспоминать и озвучивать. В общем, стал работать на укрепление имиджа, как нынче принято об этом изъяснять. А только зона такое дело, что выше собственной жопы всё одно не прыгнешь. Тут главное, место не ниже своего занять, а уж про остальное – думай. Хотите знать про меня, так вот, доношу вам – мне чужого и было не надо, и теперь не стану за это задницу рвать. Я ведь по всей своей жизни не такому радуюсь, а другому. Вот, например, обнаружилась библиотекушка на зоне, невидной пристроечкой к хозблоку приделанная. Это была радость. Я с первой оказией в неё проник и стал лихорадочно перебирать этот незнакомый мне фонд. И что вы думаете, как знал, что моё маленькое счастье помнит меня и вечно думает обо мне! Нашёлся учебничек один, где и про латынь сказано кой-чего, да и другие почеркушки кой-какие полезные обнаружились. Принял его в руки, к сердцу прижал и даже чуток намок глазами. Понял, не останусь один, есть теперь во что душу окунуть, в какое дело чувство втиснуть тайно от других.

С Петькой было радостью поделился, так он отмахнулся просто, если не послал куда дальше: говорит, мудило ты, нам с тобой нужно в люди пробиваться, заявить себя как можно скорей и нормально укрепиться на этом месте. А ты тут со своими писульками мне всю малину обсираешь, подумают люди добрые, мордами обознавшись, что это не ты, а я, понимаешь, с книжками этими суечусь, как дуркнутый, вместо чтоб характер ставить и пробиваться к верхним. Усёк, братан? Так что ты с этим давай полегче, полегче и не на́ людях чтоб.

Так и стали тянуть срок. Но вот что странно, не успев как надо определиться, вдруг обращаем на себя внимание главного. Череп, погоняло – смотрящий, тот самый, известный по всяким громким делам. Ну, он с Петром моим базар поимел, и типа договорились. Петька возвращается довольный, глаз горит, и сам вроде как разогнулся в прямой ход против прежнего, сутулость наша с ним общая немного убралась, даже стало заметно на вид. А у меня пока осталась.

В общем, излагает всё как есть: про Химика-Родорховича этого несчастного, обманщика целой эпохи, про нашу с ним задачу, про будущие перспективы после этой одноразовой услуги. А сам, вижу, уже корону примеряет, снаружи не видно, но я-то чувствую, мне ж для этого даже напрягать себя не нужно, одной всё же крови с ним, хоть мыслями бываем сильно разные.

Ну выбора нет, это ясно. А только жалко его до слёз, Химика. Ходит больше одиноко, глаза умные, нос тонкий, зато очки толстые, будто прямо из лица растут, словно как родился с ними, так и живёт. Говорит негромко, по слухам, в отряде у себя постоянно пишет чего-то. А с другой стороны, чего ж не писать, если такое внимание к нему со стороны всего прогрессивного человечества приковано. Брат его помоями обливает, с чужих, правда, слов, а мне он совершенно другим рисуется. Не знаю, что там у него со скважинной жижо́й вышло, какая канитель, но только при такой личности сами у себя обычно не воруют, как про него пацаны рассказывали.

А цель – глаз, это мне Петька донёс в последний момент. Хотя и не хотел, кажется, впускать в существо тайны. Моя задача – общее внимание на себя мордой оттягивать, дубль два, против той первой пробы, которая для нас обоих позором завершилась и сроком. Смотрю на него, когда вижу, и понимаю, что борюсь сам с собой, что не наверняка знаю, какой во мне кто и кого одолеет из-за протеста внутренней души. Но вскоре всё сошлось, призвал Петька стоять где надо и ждать, пока отзовут. Всё. А сами они пошли вслед Лиахиму, гуськом, трое: Петька и два остальных, каких Череп назначил подчищать, если чего. Как вошли они внутрь библиотеки, в самую святую для меня зону в этой местности, так и защемило у меня внутри, по всем сразу направлениям тела и совести. Я, помню, даже не успел в собственных ощущениях хорошо разобраться, а просто в один миг сделался непокорным горным орлом и ринулся вниз, вслед за ними троими, будто сорвался с обзорной вершины и дальше уже летел, не видя воздуха, не слыша зова раненой земли, не понимая, кто есть друг и где мой враг. Ворвался в библиотеку эту чёртову, увидал, как собираются друганы мои уродовать бесчувственного Химика, и с ходу заорал истошным голосом:

– Назад, с-суки! – потом я отшвырнул в сторону ногой перо, вывалившееся от неожиданности из братовой руки, и снова заорал что есть сил: – Все назад, поняли?! Быстро, я сказал!!!

Потом, помню ещё, кинулся к окну и дёрнул обе створки сразу, распахнув их до отказа. Посыпались какие-то ошмётки пересохшей краски, зимний ветер ворвался в нашу с Лиахимом библиотеку и разом смёл со стола листы пустой бумаги. За окном взвыло, и сквозняк, образовавшийся в пространстве между распахнутым настежь окном и незатворённой дверью, закрутил их по полу, задирая вверх острыми углами, будто лепя из них по ходу дела образ причудливой лагерной вьюги.

Ну, а дальше так: мы с Петькой получили каждый по ножевому удару, один – слева от моего пупка, другой – справа от его. И эти двое отвалили, потому что поняли, что дело зашло слишком далеко, почувствовали опасность от меня и брата, от всей этой ситуации, которую я им так непредсказуемо обломал. На выходе что-то угрожающе прошипели в наш адрес, но я хорошо не услышал, мне надо было осмотреть Петра и Лиахима, чтобы убедиться, что и братан цел, и что этот самый не пострадал в очередной раз после того бесчестного суда, где обобрал самого себя, утаив больше, чем высосал. Да и мне самому хорошо было бы не сдохнуть, а то кровища хлестала так, будто нас послали не глаз из человека вынуть, а весь библиотечный пол кровавым суриком покрыть.

Дальше – горбольничка и местная санчасть. После – суд, само собой. И что вы думаете? Правильно, каждый из нас получил весомый прибавок в виде пятерика: статья плюс рецидив. Короче, не они, а мы с братано́м крайними оказались: те же, выбив у нас из рук финку, просто защищали честь и достоинство, своё и Лиахимово, на которого с тревогой смотрит мир, вот так. И всё же скажу, что пострадал я в каком-то смысле не зря. Не удалось нашим лагерным дело замять, как ни пытались, вышло всё ж наружу, по всем средствам доставки новостей объяву сделали, что на Химика покушение было, но по счастливой случайности тому удалось избежать серьёзных потерь здоровья. А что случайность эта – я сам и есть, об этом ни гугу.

Но что-то произошло, это точно. Однако выяснилось такое, лишь когда наши с Петькой пупочные ранения стали затягиваться уже намертво. А реально началось, когда перевели нас в санчасть, сюда же, на зону. И этому так и не нашлось никакого моего объяснения. Сначала Петька спросил меня о моей книжице, что оставалась заныканной у шконки. Хочу, говорит, покопаться в ней малёк, карму себе почистить этой твоей латынью, а то чего-то нехорошо мне, братан, неспокойно на душе, муторно. Ну, я санитару дал понять, что надо бы это сделать, и строгий глаз ему вдогонку соорудил, для себя же непривычный. Ну, он просёк враз, что надо посодействовать, и быстро сделал, чего просили. Притащил и говорит:

– Прошу, пожалуйста, Сохатый, если чего, обращайся, всегда помощь окажу и хлопцам передам, чтоб навещали. – И улыбается, как не делал раньше со мной, а больше с Петькой. Говорю:

– Какой я тебе на хрен, Сохатый, ты чего, баклан, чердаком уехал? Я ж Паштет натуральный, проснись!

А он, вместо чтоб согласиться, только лыбится и ответно кивает, типа шучу я, а он шутку мою нормально заценил.

Короче, непонятка началась. А Петька учебничек распахнул и унырнул в него, надолго. Всё губами своими шевелил, всякую хрень там, видать, отыскивал для себя облегчительную. А на другой день говорит вдруг ни с того ни с сего:

– Ne hostibus amicos sed potius novis!

– В смысле? – переспрашиваю. – Чего тебе, Петухан?

Он переводит:

– Не ищи себе врагов, а лучше ищи новых друзей.

Смотрю я на него и вдруг вижу, что не Петька передо мной, а я же сам, Павлик, Паштет, слабый и покорный брат мой меньший. И уже вообще мало чего понимаю. А одновременно чувствую, как нарастает внутри меня какая-то непривычная мне отвага. Как вскипает и бурлит в венах незнакомое ранее бандитское непокорство, как просится наружу мужское упрямство моё, как стальной пружиной заворачивается в серёдке моей вольная лихость и тяга сделать обратно тому, чего все они от меня хотят, вообще, в принципе. И страха нет. И чувство опасности, что неизживно теплилось во мне, вмиг исчезло куда-то, растворилось, утекло, растаяло. Я глазами пару раз хлопнул для порядка, осмотрелся по новой и внезапно увидал себя другим, чужим, обновлённым. А после на Петра посмотрел и обомлел просто. Лежит он, жалкий, книжицу мою в руках перелистывает, чему-то своему тайному сокрушается, а лицо озарённое, доброе, без любой человеческой злобы ни на кого. Не его лицо, тоже обоим нам чужое. Чудеса, пацаны, в натуре говорю я вам!

А потом был суд. Да, собственно, и не суд, а так, хохма сплошная: просто свозили нас в Краснокаменск, в зал под конвоем завели, новый приговор зачитали, что прокурор испросил, да и отпустили с богом восвояси срок добивать плюс пять сверху на раскрутку по совокупности. А как в отряд вернули, говорю Петьке, давай, мол, наколки соорудим себе, а то неприлично, ходим тут как пришлые, нам не по чину уже. Он говорит, как скажешь, братишка, я не против. Ну и накололи: я «SS» себе на плече – «Сохранил совесть», он, по моему выбору, опять же, – «СЭР» – «Свобода – это рай».

И началась новая житуха, братья мои. Что вы думаете, сделал я первым делом, восстановив здоровье обратно? Правильно, собрался навестить Черепа, разбор с ним иметь с предъявой за канитель, и класть я хотел, что не я, а он зону держит, по барабану, ничего уже, чувствую, не страшусь. И главное – вообще никак не удивляюсь этому своему открытию.

А только не довелось мне на этом этапе тёрку с Черепом устроить, раньше самого меня в штаб дёрнули, кум позвал, да негромко так, через пупка одного, чтоб без соглядатаев всё прошло.

– Ну что, – говорит, – Сохатый, как оно вообще, что на душе-то делается, говори без утая.

Я, конечно, удивляюсь: и тому, что вообще дёрнул фигуру мою незаметную, и что при этом тоже за Сохатого держит вместо Паштета. Что за кумовская мутка вообще? Но жму покамест плечами, скрытничаю. Говорю:

– Я в норме, начальник, чего звал?

Кум, вижу, тоже слегка накипь свою поджимает, но, видно, неволя в нём пуще охоты силится. И закидывает, глядя в промежность меж глаз:

– Такой вопрос, Сохатый, дело есть одно, хорошее для тебя, доброе и всем нам нужное. – Молчу, слушаю с вопросительным уклоном. А он, видно, не очень знает, как приступить, чтоб в обратку после не съехать, но продолжает, испытывая меня на терпение и любопытство: – Знаю, пострадали вы с братом, но так сами ж тому виной, верно? – и смотрит. – Не пояснять? – Мотаю встречно, не надо, мол. Он и говорит: – Но только теперь всё обратно повернулось с Химиком этим, с Родорховичем хе́ровым, трогать его больше не положено, глаз теперь за нами всеми ото всех сторон света имеется, так что нужно тему эту по-другому закрывать, усекаешь? – Снова мотаю, но уже наоборот, что, мол, не усекаю, начальник. Он и говорит тогда: – Ты был исполнитель, я в курсе, а зачинщик всего – Череп, он же Гамлет Айвазов, смотрящий. Вот его и надо убрать с нашего общего горизонта. Сам пойми, Сохатый, след такой никому нам не нужен. Да и тебе самому спокойнее, ты ж понимаешь, что он тебя с Паштетом после всех этих ваших нехороших дел теперь вниманием своим не оставит, согласен? Или уроет, или ж опетушит и опустит совместной братской парой. В обиженку-то неохота поди?

Звучало более чем разумно, иного и не скажешь. Быстро кручу в голове, интересуюсь:

– А мой-то здесь где резон, начальник? Твой – вот он, на ладоньке, а мне так и так рога мочить. А после мокрухи этой одна дорога на «Белую лебёдушку», и чего?

– Ну, это не твоя печаль, – отвечает кум, – сделаешь всё по уму – огорчить не дадим, не сомневайся, хозяин тоже в деле. Резку по-любому тебе придумаем, хоть и рецидив. И братана́ своего малахольного заодно паровозиком прихватишь. Оно и нам лучше, и вам. Ну и, как водится, буду должник. – И снова смотрит насквозь: – Лады?

Спрашиваю:

– А сам ты меня после… не того, начальник? Вопрос закрою – перестану быть нужным. Где гарантия жизни и свободы мне на этой земле?

– Гарантию сам себе выбирай, – отвечает он не моргая. – Иль со мной, иль с Гамлетом, вот и прикидывай, Сохатый, при ком тебе канифолить дольше останется.

– Ладно, тогда мне нужна слепая ночь, – говорю, – скажу заранее, чтоб никого в отряде, иначе облом. Сделаешь?

– Не вопрос, – отвечает кум, снова не моргнув. – Готовь реквизит и всё такое. А в чём нехватка обнаружится, поможем, не дрейфь. Ну, и с народом отработай, слова скажи про светлое завтра, заручись помощниками, сроку дня три, думаю, хватит. Дальше – труба. Свободен!

Такой был у нас с ним базар. В смысле, у него с Сохатым. Хотя Сохатый сам по себе знать ничего не знал, близнячик мой неприкаянный, потому как теперь вся братская диспозиция поменялась уже с ног на голову, и кто был никем в паре с тухлым самоучителем дурного языка, тот стал всем. И – наоборот. Только безголовый этот разговорник остался при том, кому был теперь нужней. Такая, браты мои, мерихлюндия.

Трое отпущенных суток только-только хватило, чтобы провести разъяснительную работу промеж местных серединных. С каждым потолковал отдельно, со всей строгой внимательностью и правильными глазами. Сказал, власть на зоне меняется, друганы, верхних будем сбрасывать, а вас – ставить на их насиженные авторитетные места. Действовать станем бодро, но жёстко. Ну а насчёт орудия подавления личности подсказал мой братка, Сохатый, которого теперь никто уже за него не держал. Для зоны он сделался Паштетом, как и для меня и для него же самого. Всё произошло тик-так, на основе мирного обмена одной братской натуры на другую, включая характер, темперамент, любовь и ненависть, терпимость и веру, надежды на обустройство несовершенного мира, изобретательность, чутьё, харизму, тягу к латыни и, само собой, оригинальное погоняло.

Так вот, говорит, чего нам велосипед изобретать, нужно просто разобрать железные шконки, как на малолетке, и в слепую ночь заявиться к ним в отряд. Начать с углового, остальных – под железный прицел и сразу же переключаться на Черепа. Но только, сказал, прошу тебя, без увечий, чисто пугнуть и мягко скинуть с пьедестала. У нас же с тобой в этом смысле имеется добрый опыт, для чего нам лишнего городить и другое зло вокруг себя насаждать?

И снова прозвучало разумней некуда. Кроме одного – версии насчёт финала экзекуции. Впрочем, эту часть я с братухой обсуждать не стал – мотнул согласной головой и двинулся в народ.

А когда истекли третьи сутки и едва засве́тлились четвёртые, мы уже неслышным гуськом втекали в их отряд. Скручивать и затыкать пасть по пути никому не пришлось, в эту ночь нам честно служила власть, убрав все мыслимые препятствия на пути своих подлых завоеваний. Зайдя внутрь, мы рассыпались невидной це́почкой, опоясав все подходы и отходы к барским углам, где размещались верхние. У окна, задёрнутый цветастой занавеской, размещался сам он, Гамлет, Верховный. Он похрапывал у себя на двойном матрасе, издавая мягкие звуки, резонирующие с его большой черепной коробкой. Но для начала мы взяли углового, который даже пикнуть не успел никаким вообще звуком. Его просто вжали в подушку и навалились сверху, перекрыв любое движение организму. Последующий короткий стон был тут же пресечён мощным ударом локтевого сгиба в левую почку, и дальше в этом углу уже была нормальная тишина.

Затем разом разбудили основную свору, их было штук семь, кто при Черепе капитально отирался, все блатные, все авторитетные зэки со стажем, но каждый со своей гнильцой, как выяснилось уже потом. Те прохлопались зенками, но, засекши нацеленные в них кроватные штыки, тут же увяли и замерли. В эту тревожную минуту им лихорадило только внутренность, наружность же оставалась тихой и неподвижной. Чего они при этом думали, мне было по барабану, слишком высока была ставка, отступать было некуда, за нами щитом стояла вся оставшаяся жизнь, перед нами серой пропастью висела роковая неизвестность.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю