Текст книги "Белая ворона"

Автор книги: Григорий Полянкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

3

Всю ночь никто из них не смыкал глаз, размышляя, каким образом найти общий язык со старичком, отцом директора, как смягчить его характер, каким путем восстановить с ним дипломатические отношения.

Жора, который вихрем врывался каждое утро в палату и орал во всю глотку, тарабанил кулаком в двери палат: «А ну-ка, ленивцы, бегом на зарядку!», на сей раз вошел на цыпочках, чтобы старика не испугать, осторожненько подошел к его койке и мягко сказал:

– Папаша, если вам не хочется идти на зарядочку, то спите, пожалуйста, на здоровье, сколько вашей душе угодно.

Теперь он уже его не будил грубо и нахально, как все эти дни, не стыдил перед всеми – мол, какой лентяй, не хочет укреплять свое здоровье, не хочет заниматься физзарядкой.

Отныне обращался к нему не иначе, как «папаша», старался быть с ним вежливым, корректным, но старик, как на грех, не обращал на него никакого внимания, даже не отвечал на его заискивающие поклоны.

А это Жору мучило больше всего. По всей видимости, старик не может простить ему грубость, его никчемные остроты и нелепые смешки.

И культурник окончательно пал духом.

А в это время престарелые балерины дожидались на крыльце, у выхода – может, выйдет их ближайший сосед и они смогут его приветствовать, обратиться с ласковым словом, смягчить предыдущую грубость.

Как обычно, в этот ранний час старик-сосед надевает свой длинный старый пиджак, неизменную соломенную шляпу, берет зонт, книгу и неторопливо отправляется к старому, покосившемуся от бурь платану, растущему на высоком берегу моря. Там он облокачивается на изгородь и, не отрываясь, долго смотрит на морской горизонт, где бушуют позолоченные солнечными лучами волны.

Пожалуй, это самое удобное время, чтобы присоединиться к молчаливому старичку, поприветствовать его, старого упрямца, и заговорить с ним, вызвать на веселый разговор.

Все трое стояли и с волнением глядели на дверь, выжидая его с сильно бьющимся сердцем. Но он не спешил показываться. Более того, заметив издали, что его ждут, он вышел через другой ход, чтобы не столкнуться с ними.

Никогда они не выходили из своей палаты так рано, дабы не увидели их люди непричесанными, неподкрашенными, да и солнечных лучей они опасались. А вот сегодня, позабыв обо всем, выскочили из палаты в одних халатиках – может, они с ним столкнутся и он ответит на их приветствие.

И так они стояли растрепанные, неумытые, возбужденные, ожидая соседа, который как назло не выходил. И каждая минута им казалась вечностью…

В девичьи годы, когда они еще способны были влюбляться, пожалуй, ни одна из них так трепетно не ждала своего возлюбленного, как теперь выглядывали отца своего директора. И когда тот, наконец, показался, облаченный в свой неизменный пиджак, в соломенной шляпе, с зонтиком и книгой в руках, с аккуратно топорщачимися усиками, все трое подскочили с неестественными улыбками на испуганных лицах и хором воскликнули:

– Добрый день, папаша! Как вы себя чувствуете, как здоровье, как спалось?…

Or неожиданности старик вздрогнул и схватился за сердце, лицо его скривилось от боли, и, увидя их, чуть не сплюнул с досады, но сдержал себя, тихонько промолвил такое, что приличный человек вслух вряд ли произнесет, и метнул сердитый взгляд на соседок, которых возненавидел с первого дня. Он резко прошел мимо к выходу, что-то ворча себе под нос.

Он был сердит, не понимая, почему преследуют его эти дамочки и что они от него хотят. Неужели затеяли снова какую-то дьявольскую игру, как в первый день, когда он попал сюда? Раньше они, встречая его, строили всякие гримасы, высмеивали почти открыто его костюм, а вот теперь – не иначе как задумали против него что-то новое, будь они неладны!

Заметив, как он удаляется от них, обиженный и злой, они вовсе онемели.

– Какой-то странный человек, – беспомощно развела руками Шпак-Ковалик.

– Ну и характер, точно, как у его сыночка… – добавила Дебора Цирульник.

– Крепкий орешек… Не разгрызешь, – добавила Ната Церетели.

Однако сдаваться никто из них не собирался. Необходимо во что бы. то ни стало сломить старика, чтобы сменил гнев на милость. Неужели они уже окончательно потеряли способность охмурять мужчин, к тому же мужчину такого ветхого возраста, с которого песок сыплется! Какие же они к черту тогда танцовщицы и зачем всю жизнь мучились в театре?! Надо смягчить его характер. Сделать это будет нелегко, придется перетерпеть немало обид, но иного выхода у них нет. Ведь они сами заварили кашу, они и должны ее теперь расхлебывать.

И, делая вид, будто ничего не произошло, все трое тихонько, чуть ли не на цыпочках, пошли к старому покосившемуся платану, где сосед увлеченно читал книгу.

Поравнявшись со стариком, Шпак-Ковалик притормозила шаг, увидела, как тот читает стоя, опершись на изгородь, побежала в сторону, где стояло старое плетеное кресло, поднесла соседу и весело сказала:

– Пожалуйста, пожалуйста, папаша, присаживайтесь. Так вам будет удобнее. В ногах, говорят, правды нет.

Он посмотрел на нее свирепо, продолжая читать. Она окончательно растерялась.

– Смотрите, какое сегодня красивое море. Просто загляденье! – сказала Дебора.

– Красивое, очень даже красивое! – отрубил он. – Но если б вы отстали от меня, было бы еще красивее…

Он сердито повернулся к ним спиной, давая понять, что разговор окончен.

– Соседушка, не думайте о нас плохо. Мы это все от чистого сердца! – заговорила заискивающе Ната Церетели.

– Конечно, папаша, от чистого сердца. Из уважения к вам. Не обижайтесь на нас.

– Я прошу одно: оставить меня в покое! – окончательно возмутился старик и отошел в сторону. – Я приехал сюда отдыхать и не потерплю всяких козней, и шуток! Если не прекратите свою дурацкую игру, обращусь к директору и он найдет на вас управу!

Они обомлели.

Что? Что он сказал? Обратится к директору и тот на них найдет управу?! К какому же директору он обратится? Может, к тому? К своему сыну?…

Дебора побледнела, Шпак-Ковалик и Ната чуть было не упали в обморок, услыхав такие слова. Они окончательно растерялись. Такой старик, решили они, способен на всякие пакости. Он может позвонить по телефону сыну-директору, а тот, имея машину, мгновенно прикатит сюда и расправится с ними за оскорбление отца.

– Боже, какую мы кашу заварили! И как ее расхлебать?! – Дебора схватилась за голову.

Да, конечно, только этого и не хватало! Вскоре в театре начинается аттестация, сокращение штатов, так называемое омоложение коллектива. Что же будет?

Здорово они попались!

Знали б, что такое получится на отдыхе, разве они взяли бы путевки? Да пропади они пропадом, эти путевки вместе с отдыхом! Как теперь выйти из этого положения?

Они перестали есть и спать. Ничего не могли придумать, чтобы успокоить этого упрямца, как-то помириться с ним.

За эти дни они потеряли по нескольку килограммов чистого веса. Товарищи смотрели на них с удивлением и допытывались, что, мол, с ними происходит. Не влюбились ли случайно без взаимности? Где ж они, эти жестокие молодые люди, отвергающие любовь таких шикарных балерин? Куда они смотрят, эти остолопы?

Они излили душу перед тетей Зосей. Как быть, никак не могут подобрать ключик к сердцу этого упрямого, черствого старика, папаши директора. Ведь от него теперь зависит их судьба. Он может им устроить много бед, вплоть до того, что они вылетят из театра в два счета. Они и так висят там на волоске в связи с сокращением штатов и приближением пенсионного возраста.

Тетя Зося их выслушала внимательно, или, как говорят в Одессе, «с головой», и, пряча лукавую улыбку, которая сияла на ее полном, мясистом лице, сказала:

– А вы думали, что он вам сразу простит обиду и помирится с вами? Мало горечи вы ему за эти дни причинили? Это так просто, думаете, забывается? Мало крови вы ему попортили? Своими шуточками, шпилечками вы ему в печенку въелись. Да, теперь вам придется немало потрудиться, чтобы задобрить его. Не надеюсь, что вы своего добьетесь…

И, глубоко вздохнув, добавила:

– Я могу вам только посочувствовать. Сказано ведь: не плюй в колодец. Пригодится воды напиться.

– Так как же быть, тетя Зося? – не отставали балерины.

– Что ж можно посоветовать? Я бы на вашем месте продолжала попытки усмирить его. Продолжайте свои старания. Чем черт не шутит, когда всевышний спит? Ведь вы женщины, к тому же балерины. И если постараетесь, перед вами эта крепость падет. Кажется, где-то в мудрых книгах сказано: «Там, где сам черт не поможет, позовите женщину…»

И нужно сказать, что мудрые речи тети Зоси придали троице энергии, и они снова ринулись в бой, дабы сломить старого упрямца, смягчить его ожесточенную душу, установить с ним дипломатические отношения, а возможно, и дружбу, найти дорожку к его знатному сыну.

Но не меньше танцовщиц мучился по поводу испорченных отношений со стариком Жора, культуртрегер дома отдыха. Он никак не мог успокоиться: почему так немилосердно сглупил и не установил с первого дня контакта с отцом директора театра? И в один из дней, когда Жора увидел, как три грации окружили виновника этой истории, пытаясь с ним заговорить, и как тот резко отпрянул от них, осторожно, на цыпочках, с умильной улыбочкой на длинном, сухощавом лице, еще более осторожно взял его об руку и заискивающе заговорил:

– Прошу, очень прошу прощения… Я понимаю, что вы на меня немножко обиделись из-за того, что я беспокоился о вашем же здоровье, хотел, чтобы каждое утро вы занимались зарядкой… Вы человек культурный, вижу, и знаете, что в здоровом теле – здоровый дух и что физкультура, вернее, зарядка – путь к долголетию. Но я ведь не знал, что у вас больное сердце и вам противопоказано… Поверьте, я думал только о вашем здоровье. И ваш сын, верю, отлично понимает, что спорт – это самое ценное в жизни нашего общества. Все газеты, радио, телевизор, везде и всюду – спорт, футбол, шайба, шайба. Без спорта современное общество немыслимо, как, кстати, и без мероприятий, Я придумал для вас лично комплекс, и отныне вы сами сможете заниматься.

Старик отстранил от себя молодого человека и окинул его уничтожающим взглядом:

– Отстаньте от меня, наконец! Убирайтесь вон! Вы в своем уме? Если вам, молодой человек, нечем заняться, то отправляйтесь на кухню рубить дрова или чистить картошку! Повара жалуются, что не хватает рук на кухне, а вы тут порете чушь!

Жора побледнел, от волнения у него пропал голос, словно разверзлась земля под ним… Старик смотрел на него такими глазами, будто собирался броситься на него и задушить.

– Ну, успокойтесь, папаша, – взяв себя в руки, продолжал Жора. – Допустим, спорт вас не занимает… На вкус и цвет товарища нет. Ладно. Пусть будет по-вашему, но я знаю, что вы имеете прямое отношение к опере, к театру. Ваш сын… Ну и вы сами все время напеваете оперные мотивы из «Риголетто», «Севильского цирюльника», «Евгения Онегина», «Кармен». Вот и попросил бы я вас выступить на вечере самодеятельности. Готовим мероприятие… Не хотите петь – можете декламировать… Одним словом, я вам не навязываю, на ваше усмотрение… Пожалуйста… Не отказывайтесь.

Тут уже старик на него посмотрел не на шутку встревоженный. Не иначе, как перед ним человек, спятивший с ума.

– Убирайтесь вон! Я позову милицию! – закричал он не своим голосом. – Если вам приспичило издеваться над человеком, можете себе найти более подходящий объект! Но я не позволю!.. Куда я попал, в конце концов? Явно в сумасшедший дом! Отстаньте немедленно, шут гороховый!

Он резко обернулся спиной и быстро зашагал прочь. Жора почувствовал, будто его с ног до головы окатило ледяной водой. Хоть беги теперь на край света. Да, конечно, отныне он должен взять хорошую палку и выбить у себя из головы глупую мысль, что этот старик замолвит словечко, как он вообразил себе. Теперь его сын Жору даже дворником не возьмет, вообще на порог не пустит.

Боже, какой пассаж! И надо же такому случиться! Счастье было рядышком, а он не смог им воспользоваться. Если б сразу подружился с этим старичком, наладил бы с ним отношения, тот мог бы в одну минуту изменить всю его судьбу и не доводилось бы бегать по корпусам, гонять людей на зарядку, играть с ними в «три притопа – два прихлопа», заставлять безголосых петь, а хромоногих танцевать на сцене, проводить всякие глупые мероприятия.

Да… Ему явно не повезло. Но что поделаешь? После драки, как говорят, кулаками не машут.

Ничем не разжалобить старика. Ничего не хочет. Поговори с ним, когда он смотрит на тебя, как на сумасшедшего, отворачивается, ругается последними словами. Наверно, продолжает считать, что и Жора, и эти балерины над ним издеваются, разыгрывают его…

Очень все это странно! Когда Жора намекнул ему о сыне, тот на него почему-то посмотрел, как на круглого идиота. Не иначе как не признает протекции. Отмахивается от этого руками и ногами…

4

Несколько дней все четверо искали возможности снова встретиться со старичком, но тот, как на грех, отворачивался, всячески избегал, а после последнего свидания и вовсе стал прятаться от них. Они в одну сторону, ближе к нему, а он – от них – в кусты.

Ну и сатана! Впервые они видели такого упрямого и недоступного человека. Бывает же, обидишь кого-нибудь по своей глупости, по недомыслию, а пройдет какое-то время – и забудет человек об обиде. Но этот – ни в какую! Не знает их и знать не желает!

Обедать он приходил в столовую раньше всех, ужинать – позже всех, когда в зале уже бывало пусто и официантки убирали со столов.

А бедные балерины никак не могли так устроить, чтобы есть тогда, когда он сидел за столиком.

И как он мог так приспособиться, чтобы даже здесь их избегать?

В кинозал он входил самый последний, когда уже гасили свет, и усаживался в конце зала, чтобы его назойливые соседки не могли подсесть к нему. На пляже забирался подальше меж скал, где никогда не видно было живого человека. Ложился спать очень рано, поднимался с первыми лучами солнца.

Вот и попробуй быть мудрецом и встретиться с ним!

В этих условиях повидаться со стариком не удавалось даже самому культурнику, который знал, где, когда какая дверь открывается.

И все же никто из этой четверки не сдавался, надеялись, что они найдут с упрямцем общий язык и обломают упрямого и сумасбродного отца директора театра.

Балерины таки выследили, когда сосед ходит к морю, и стали подниматься с постели ни свет ни заря, чтобы не прозевать его. Он как-то забыл в палате свой неизменный зонт, и они сломя голову догнали его уже на берегу моря, протянули зонт, сказав при этом самые любезные слова. Но он взглянул на них убийственно холодным взглядом и пробурчал:

– Отнесите зонт туда, откуда его взяли. Сегодня хмурый день и зонт мне – как щуке брюки. Не просил я у вас одолжения.

Он ускорил шаг, оставив их позади.

Они посмотрели ему вслед и отнесли обратно зонт, думая при этом, что ничем этому дьяволу не угодишь, опять остались в дураках.

Утром они его увидели за столиком и быстро побежали туда, заняли свои места, молча и выжидающе поглядывая на него.

Официантка принесла ему положенные котлеты, но забыла положить вилочку.

Старик поморщился. Как же так, без вилки?

Не долго думая, все трое бросились на кухню и принесли ему три вилки.

Три вилки. С ума они, что ли, сошли? Опять издеваются над ним?… Ну и потеха с этими дамочками. Как же от них избавиться? Бесятся от безделья, вот и придумывают всякую ерунду.

Он сперва кивнул головой – мол, спасибо за одолжение, но, отодвинув их, отправился на кухню сам.

Опять они попали впросак, расстроились, не представляя себе, как быть, что делать, чтобы найти с ним общий язык.

Старик быстро позавтракал и поспешил удалиться, но тут упала на пол его шляпа. Не успел нагнуться, как все три соседки бросились за шляпой. И это его еще больше возмутило. Что за чертовщина! Зачем они это делают? Ведь он мужчина и сам способен поднять свою шляпу. Где это видано, чтобы почтенные дамы ухаживали за мужчиной? Должно быть, издеваются. Противные насмешницы! Никак не отучит разыгрывать, высмеивать его. Хоть бросай все и беги отсюда к черту на кулички.

Куда бы он ни шел, словно из-под земли вырастали перед ним то они, то Жора со своими дурацкими расспросами, как себя чувствует, да как здоровье, давление, температура, не нуждается ли он в чем-нибудь, может, палата не нравится, и тогда он, Жора, попросит, чтобы администрация перевела его в двухместную палату, все же человек необыкновенный, заслуженный, и можно ему создать лучшие условия. Как-никак, отец такого знатного сына… А может быть, папаше не нравятся мероприятия, которые Жора проводит? Так он может придумать какие-нибудь другие развлечения. И вообще, нечего папаше скромничать, пусть скажет, если ему что-либо не так. К его голосу прислушаются вне всякого сомнения.

Как ни крутились они вокруг да около, старик твердил одно и то же, злился, нервничал, требовал, чтобы отстали от него, чтобы дали спокойно отдыхать. Он, мол, уже по горло сыт их ухаживанием, дурачеством и приставанием. И чего они хотят от него? Кажется, он никому не мешает, никого не трогает…

И он не переставал отчаянно отбиваться от тех, кто пытался все время перейти ему дорогу.

Но удивительное дело! Чем больше он от них отбивался, тем больше они приставали к нему, предлагая то свои услуги, то еще что-нибудь. Что происходит – не мог понять, по какой причине эти люди стараются во всем угождать ему, быть ближе к нему?

Это, безусловно, какая-то неприятная игра!

Он забирался в самые отдаленные и безлюдные уголки, но преследователи его всюду находили, не давали побыть с самим собой ни единой минуты. Куда бы он ни уходил, они, как тени, следовали за ним – сумасбродный, болтливый культурник Жора и балерины.

Они ему уже прожужжали уши всякими своими глупыми и ненужными предложениями о палате, о диете.

Старик умолял их не морочить голову. Ему ничего не нужно. Он всем доволен, только недоволен и возмущен их приставанием и дурацкими шуточками. Ничего, ровным счетом ничего ему не нужно, и он у них ничего не просит. Чего ж эти люди к нему пристали, лишают его возможности отдыхать, читать книги, играть в шахматы. Он привык к одиночеству, его утомляют люди. Он третий год рвался в отпуск и наконец-то добился, и на тебе – какое-то наваждение.

К тому же он никак не мог понять их намеков о каком-то сыне, о каком-то директоре театра, о ролях, о службе администратора…

Какие-то странные люди. Дикари, да и только! Тем временем культуртрегер Жора и балерины обивали пороги директора дома отдыха, который вынужден был дать распоряжение перевести знатного старика в одноместную палату, только что освободившуюся.

Когда старик об этом узнал, он поднял невообразимый шум. Кто просил, чтобы его перевели сюда? Ему хорошо живется в палате, где живут еще трое скромнейших, милых людей, с которыми он сдружился, нашел общий язык и не собирается обидеть их – уйти от них в эту пустыню. Он любит хороших людей! К тому же он больной человек, если среди. ночи сердце защемит, не будет даже кому побежать за врачом. Кто это придумал, чтобы он жил один?!

Но дело было сделано. Жора с помощью трех балерин перетащил, когда старик ушел на прогулку, его вещи, койку, матрац, подушки – и дело с концом.

У него в маленькой одиночной палате уже хлопотали Шпак-Ковалик, Дебора Цирульник. Они энергично вытирали пыль, мыли окно, а Ната Церетели возилась с цветами, которых принесли целую кучу.

Жора тоже при этом не сидел сложа руки, он терзал грешную душу тети Зоси, чтобы она выдала для старика лишнюю подушку, коврик. Как же такой влиятельный человек и без коврика!

Тете Зосе как раз нравилось, что этот детина так нежно заботится об удобствах старого человека; нравилось и то, что балерины приводят в порядок его новую палату.

Старик все еще не переставал злиться: зачем ему это перемещение и кто их об этом просил? Если б ему чего-либо надо было, он сам вполне смог бы обратиться к начальству без посторонней помощи.

Но все думали об одном. Видимо, из скромности он так немилосердно ругает их за доброе дело, что они совершили.

Они трудились в поте лица, драя новую обитель странного старика, а в душе злились на него. Вот, мол, сатана. Чего только ради него ни делают, а он еще не доволен, ворчит. Странный человек. Точно характер сынка. Ничем ему не угодишь. Ты стараешься делать ему добро, с ног сбиваешься, а он, черт, за добро платит злостью и возмущением.

5

Тетя Зося внимательно следила за этим спектаклем-поединком и была на седьмом небе. Это все ей очень нравилось. Она получала истинное удовольствие. Они, эти четверо балбесов, отомщены за заносчивость, высокомерие, корысть. Теперь они пожинают плоды того, что потешались, мягко выражаясь, над старым человеком с первого дня, как он прибыл сюда. Пусть теперь попляшут. Пусть переживают за свою нетактичность, заносчивость. Поделом-им!

И когда они снова пришли к ней, чуть ли не со слезами на глазах, спрашивая, что бы такое еще придумать, чтобы он все же смягчился, простил их, тетя Зося пожала плечами:

– Что ж могу вам посоветовать я, мои дорогие. Слишком много обид нанесли вы человеку в первые дни, и он страшно зол на вас. Слишком много горечи причинили ему своими шпильками и насмешками. Но все же не падайте духом. Мне кажется, что чуть-чуть вы его уже смягчили. Я не думаю, чтобы такие красоточки, как вы, да еще балерины, не смогли сломить одного мужчину. Такого я себе не представляю. Продолжайте с той же настойчивостью обрабатывать его, и он непременно капитулирует, выбросит белый флаг, сдастся на вашу милость. Он даст себя уговорить и выполнит все ваши просьбы. Будь я мужчиной, перед такими, как вы, ей-богу, не устояла бы!

– И вы в этом уверены, тетенька?

– Безусловно! Как же может быть иначе?

– Почему же, тетя Зося, – отозвалась Ната Церетели, – когда Дебора осторожно намекнула старику, попросила поговорить со своим сынком, директором театра, чтобы он выделил для нас роли, относился лучше, повысил ставки, тот на нее посмотрел, как на ненормальную, и отвернулся?

– А Жора ведь совсем немногого просил, – вставила Шпак-Ковалик, – он просил, чтобы только замолвил сыну за него словечко, чтобы назначили его администратором. Старик в ответ сплюнул и не сказал ни слова.

– Что же вы хотели, миленькие мои, – прервала их тетя Зося, – после того, как столько зла причинили человеку и так грубо с ним обошлись, сразу обрести его расположение к себе, симпатию, чтобы он помчался к своему сыну и чтобы тот немедленно дал вам хорошие роли, ставки, категории и носил вас на руках? Ого, какие шустрые! Подождите немного, пока он сменит гнев на милость, ничего не поделаешь! – И, подумав с минутку, продолжала: – Но все это не беда. Мне кажется, что этот человек не принадлежит к категории болтунов-пустозвонов, которые любят сулить златые горы и забывают об этом через час. Кажется, старик принадлежит к тем молчальникам, которые не любят обещать, но сделают все, о чем их просят. Думаю, что все будет в порядке. Вы почти у цели. Продолжайте на него наседать.

Тетя Зося поправила халат, пригладила растрепавшиеся волосы, выбившиеся из-под косынки и, с трудом сдерживая улыбку, которая рвалась на розовые ее губы, добавила:

– Конечно, у вас один выход. Вы в конце концов победите.

– Но ведь он даже не желает с нами разговаривать, – слезно отозвалась Дебора, – он даже не смотрит в нашу сторону.

– Чем больше добра мы пытаемся ему делать, тем больше он злится, – добавила Шпак-Ковалик.

– А Жора, который способен уговорить камень, тоже ничего не может сделать со стариком, – добавила Ната Церетели.

Тетя Зося окинула всех троих пронизывающим взглядом, задумалась и вдруг просияла, что-то вспомнив. Она нагнулась к ним, озираясь по сторонам, и, словно поверяя большую тайну, прошептала:

– Кто-то мне сказал, что послезавтра у старика день рождения. Знаете, человек не более как человек со своими странностями и слабостями, а сердце – не камень. Когда в такой знаменательный день преподносят ему букет роз, тортик или сувенир вроде зажигалки, пепельнички, рубашку или галстук, как бы он ни был черств – становится добрее, ласковее и даже забывает обо всех обидах. Вот у вас и появился подходящий случай оказать ему внимание и помириться…

– Ой, тетя Зося, какая же вы умница! – всплеснула руками Ната Церетели. – Ведь это идея!

– А сколько лет ему исполняется?

– Какая разница сколько лет? Вам ведь важны не его годы, а случай поздравить его, вот и вся недолга, – уже рассердилась тетя Зося. И весь ее вид выражал одну мысль: «Какие вы глупые, что задаете такие нелепые вопросы!»

Все трое обхватили тетю Зосю и стали ее целовать.

– Миленькая тетенька Зося, какая вы мудрая! Умничка! Золотая мысль! Как же мы сразу не додумались?…

Они отправились в отдаленный уголок парка, присели на травке и стали советоваться, как провести эту новую операцию, вернее, как отметить это знаменательное событие, что можно придумать для юбиляра за считанные дни.

Жора-культурник опять вырос, как из-под земли, увидев озабоченных балерин.

Узнав, о чем спор и что стряслось, он зажегся. У старого упрямца приближается такая важная дата, а они так поздно об этом узнали. Необходимо поднять общественность. Он добьется, чтобы широко отметили такое важное событие. Шутка сказать – день рождения такого знатного человека! Во-первых, он сделает так, чтобы администрация направила ему лично поздравительную телеграмму, это раз. Шеф-повар испечет торт и утыкает его свечами, нужно только уточнить, сколько старику стукнет, сколько свечей надо. Садовники нарежут цветов и поднесут ему. В клубе вот уже пять лет пылится огромный макет новой кухни и некуда его девать, он занимает черт знает сколько места, так они преподнесут этот макет юбиляру, и пусть подавится им!

Кроме того, он напишет куплеты про день рождения старика и сам придумает к ним музыку. Он же и напишет большой плакат – приветствие. И, кроме того, устроит в честь его вечер самодеятельности в летнем клубе, где девчата и парни будут плясать, петь, декламировать. Словом, старик будет доволен.

Короче говоря, можно вполне положиться на него. Уж коли он, Жора, возьмется за дело, то будет порядок в танковых войсках! Ол раит, генацвале!

План, который на ходу был составлен вчерне культурником, ошарашил балерин и произвел на них огромное впечатление. Одно только их тревожило: что же это получается, все сделает один Жора? А они трое останутся в тени? Окажутся в стороне? В такой день уж безусловно приедет сын старика, директор их театра, их поилец и кормилец. И сын должен видеть, быть свидетелем того, как они чествуют его отца, с каким почтением относятся к нему. Пусть сам посмотрит, какой заботой окружили любимого отца, как за ним ухаживают. Естественно, небось надолго запомнит их и сделает для себя соответствующие выводы.

Сказано – сделано.

Все четверо развили бешеную деятельность. Чуть с ног не сбились. На кухне готовили именинный торт. Повара старались не ударить лицом в грязь. Балерины помчались на Привоз и купили три букета пышных цветов. На толкучке приобрели соломенную шляпу, точно такую же, как он носил и которая сначала вызывала едкие шуточки и остроты, купили новый зонт допотопного производства, дабы он не намного отличался от того, которым пользовался здесь. Купили еще какие-то мелочи – сувениры и были счастливы. Ничего для именинника не пожалели. Потратились, но были уверены, что все это окупит себя сторицей. За эти дни они остались без ног, потеряли еще больше живого веса… Но какое это имеет значение? Игра стоила свеч. Не каждый день могут они встретиться лицом к лицу с папашей своего директора. Не каждую неделю справляют такому человеку день рождения.

Жора ходил как жених. Все готовил с размахом, позабыв о каждодневных мероприятиях. Трудности испытал только при составлении куплетов и музыки к ним. Ведь он собирался приветствовать юбиляра поэтическими строчками, а не обыденной прозой. Как назло, строки ложились на бумаге, как инвалиды, – искалеченные, малозвучные, унылые, а рифмы не клеились совершенно.

Но он не падал духом. Не пожалеет еще одной бессонной ночи, но придумает, как положено!

Вот и наступило долгожданное утро. Жора и балерины нарядились в свои праздничные одежды. Ездили накануне специально на Дерибасовскую к лучшим парикмахерам, чтоб они накрутили им наимоднейшие прически. Все четверо очень нервничали, но больше всех, конечно, переживали балерины. Особенно волновались, не в силах представить себе встречу с сыном старика, если, конечно, тот приедет, хотя приедет он наверняка. Как же может быть иначе – день рождения отца родного.

Утро началось как обычно. Отдыхающие, как всегда, были озабочены своими повседневными делами: распаренные, усталые, но веселые, возвращались они с пляжа. Аппетит разыгрался, и они спешили в столовую. Но, увидев огромный плакат у входа, останавливались в изумлении. Такого плаката с такой необычной надписью никто еще здесь не видел.

На плакате значилось, что администрация дома отдыха и все местные организации, начиная от месткома и кончая обществом «Спасения на водах», горячо и сердечно поздравляют дорогого и любимого отдыхающего Афанасия и т. д. и т. п.

На столике номер восемь, там, где обычно восседали балерины, стоял большой пирог со множеством свечей. В банках из-под томатов красовались цветы. На стуле лежали какие-то коробочки, а над ними возвышался приевшийся всем макет новой кухни.

Отдыхающие, проходя мимо столика номер восемь и мимо огромного плаката с приветствием, задерживались, пожимали плечами, не представляя себе, что, собственно, произошло. Кого и за что собираются чествовать и что это за личность, взбудоражившая весь дом отдыха?

Еще больше удивило людей, когда они прочитали объявление, что, в связи с этой важной датой, в клубе состоится вечер самодеятельности, а затем танцы.

– Балерины, размалеванные, вычурно причесанные, пестро наряженные, стояли у дверей в ожидании соседа, намереваясь первыми его поздравить и облобызать. Чуть поодаль нервно вышагивал взад и вперед с огромным рупором Жора.

Ему надлежало при появлении именинника прокричать в рупор те куплеты-поздравления, которые он сам придумал в эти бессонные ночи.

И виновник торжества наконец-то появился! Он медленно шагал, – руки за спиной – не представлял себе, что его ждет.

Когда он подошел ближе, то увидел шумную толпу людей вокруг какого-то плаката. Он не понимал, что там за шум, почему люди не завтракают, а столпились у плаката. «Но какое, – думал он, – это имеет отношение ко мне?» И медленно прошествовал к своему столику.

Вдруг навстречу ему бросились балерины и стали его обнимать, что-то выкрикивая. Они протягивали ему цветы, и он оторопел от удивления.