355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Грег Кинг » Анастасия или Анна? Величайшая загадка дома Романовых » Текст книги (страница 5)
Анастасия или Анна? Величайшая загадка дома Романовых
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:10

Текст книги "Анастасия или Анна? Величайшая загадка дома Романовых"


Автор книги: Грег Кинг


Соавторы: Пенни Уилсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Анастасия с наслаждением погружалась в этот поток веселых игр и смеха, и, конечно же, поводов для радости было много. Жизнь текла согласно размеренному и приятному порядку: зимы семья проводила в Царском Селе, и случалось так, что на несколько вечеров, когда избежать этого было совершенно нельзя, все уезжали в необъятный Зимний дворец в Санкт-Петербурге и, если представлялась такая возможность, на Пасху ездили в Крым. Соединенный с материком лишь тонким перешейком и вынесший свои обрывистые берега и полоски пляжей прямо в чистые воды Черного моря, этот полу-остров был сам по себе особым миром, тропическим раем с пальмами и кипарисами, виноградниками на склонах и пышными розами. Здесь, на территории императорской резиденции в Ливадии, Николай и Александра построили себе палаццо в итальянском стиле – широко раскинувшийся дворец с лоджиями и залитыми солнцем патио; он высоко вознесся над скалами, о которые разбивался прибой. Жизнь в Ливадии носила подчеркнуто неофициальный характер, в ней преобладали прогулки по напоенным ароматом садам, игра в теннис, поездки в живописные деревни, расположенные поблизости, и купанье, на которое отводилась вторая половина дня, и это несмотря на то что волны, которые набегали на пляж, могли быть особенно опасными. Был случай: Анастасия весело плескалась у берега, когда очень большая волна захлестнула ее и потащила в глубину. Николай, который видел все это с берега, прыгнул в воду и едва успел вытащить свою самую младшую дочь на безопасное место. Вскоре после этого он велел соорудить на вершине утеса полотняный плавательный бассейн, так чтобы его дети могли купаться в безопасности {29}.

Теплый климат Крыма особенно благоприятен для больных туберкулезом, и императрица воспользовалась этим обстоятельством, чтобы ее дочери поняли, что это такое noblesse oblige («положение обязывает»). Они взяли на себя шефство над расположенными на близлежащих склонах клиниками и регулярно навешали пациентов, несмотря на возникавшие время от времени возражения. Однажды один из придворных высказался против подобных визитов, спросив Александру: «Не слишком ли опасно, мадам, позволять, чтобы юным великим княжнам целовали руки больные в последней стадии туберкулеза?»

«Не думаю, что это повредит детям, – отвечала императрица, – но я уверена, что больным станет еще хуже, если они увидят, что мои дочери бояться заразиться от них» {30}. Чтобы помочь пациентам таких клиник, Александра устраивала два ежегодных мероприятия. Первое из них – благотворительный базар, его устраивали на набережной Ялты, и каждый мог участвовать в нем, а великие княжны выставляли на продажу свои вышивки, небольшие акварели и расписанные ими вазы, дополняя собрание безделушек, открыток на память, а также мебели и продуктов питания, которые Александра и другие дамы продавали из расставленных вдоль причала ларьков с навесами {31}. И лишь День белых цветов предоставлял царским детям возможность не только собрать значительную сумму денег, но и испытать редкое чувство свободы. В заранее определенный день они покидали стены Ливадийского дворца и свободно ходили по улицам Ялты, держа в руках длинные шесты, увитые белыми цветами. Великие княжны заходили в магазины, останавливали автомобили, а также пешеходов и, завязывая с ними импровизированные беседы, просили сделать благотворительный взнос в обмен на один из цветков. «Они делали это с таким пылом и рвением, как будто бы от продажи этих цветов зависела вся их судьба», – вспоминала Анна Вырубова {32}. Ни по какому иному поводу и ни в каком ином месте, кроме Крыма, Анастасия не могла так свободно встречаться и разговаривать с подданными ее отца.

Времяпрепровождение в Крыму было и приятным, и беззаботным, однако уроки, обязанности и обязательства, связанные с управлением империей, все-таки ухитрялись нарушить спокойную жизнь. Настоящая свобода от всех дел и обязанностей приходила каждый июнь, когда Романовы отправлялись в плавание по Финскому заливу на борту своей яхты «Штандарт». Если в Ливадии регламент придворной жизни, хоть и в урезанной форме, но соблюдался, летние морские круизы были подлинными каникулами, свободой от всех обязанностей. Длиной более четырехсот футов (120 м) и управляемая командой численностью примерно в три сотни моряков, яхта «Штандарт» представляла собой судно с гладкими обводами окрашенного в черную краску корпуса, с плетеной мебелью, расставленной по защищенной навесами палубе из тика и удобно расположенными каютами, отделанными вощеным ситцем и красным деревом {33}. Как вспоминает один из придворных, все великие княжны «любили море», в том числе и за то, что «их горячо любимый отец был постоянно рядом с ними, что в иной ситуации было просто невозможно. Быть вместе с отцом в море – по их мнению, в этом и заключалось счастье» {34}. Плавая по финским шхерам, яхта вставала на якорь в какой-нибудь из уединенных бухт, и императорская семья сходила на берег. Николай совершал пешие прогулки со своей свитой, занимался греблей и стрелял по мишеням. Александра читала или что-нибудь вышивала, а великие княжны искали в лесу ягоды и грибы. После возвращения на борт на палубе яхты устраивались чайные партии, а великие княжны танцевали с кавалерами из числа молодых и красивых офицеров команды {35}.

Осенью они переезжали снова, на этот раз в Польшу, чтобы Николай мог поохотиться в одной из своих загородных резиденций. В сентябре 1912 года они, одновременно и возбужденные, и успокоенные, приехали в Спалу. Их приятно возбуждала возможность снова расстаться на время с навязчивым давлением обстоятельств, вытекающих из условий царской жизни, а облегчение семья испытывала в связи с тем, что всего двумя неделями раньше Алексей, запрыгивая в лодку, получил травму, но через несколько дней кризис благополучно миновал {36}. Охотничья хижина – беспорядочно построенное деревянное шале, настолько мрачное, что электрический свет в нем горел в течение всего дня, располагалось в чаще густого леса из вечнозеленых сосен и елей, окаймленного холодными водами реки Пилица {37}. Пока Николай охотился, великие княжны бродили по лесу, собирая грибы, ездили на коляске по песчаным дорожкам или играли в теннис на корте с жестким земляным покрытием.

В один из дней Александра, посчитав, что свежий воздух будет ему полезен, взяла своего восьмилетнего сына прокатиться по лесу. Из-за того что коляску трясло на неровной песчаной дороге, опухоль на бедре Алексея, которая возникла в результате последнего кровоизлияния, сместилась, и внутреннее кровотечение началось снова. «Каждое движение экипажа, – вспоминала Анна Вырубова, – каждая неровность на дороге доставляли ребенку исключительно сильную боль, и к моменту, когда мы приехали домой, мальчик почти терял сознание от этих мучений» {38}.

Цесаревич слег в постель, страдая от сильной боли и высокой температуры; кровь из верхней части левого бедра перетекала в брюшную полость, образуя опасную опухоль, она создавала невыносимое давление, но помочь мальчику было нечем. День и ночь крики цесаревича звучали по всему дому, это были ужасные вопли, выносить которые было так тяжело, что прислуга и члены свиты закладывали в уши комочки ваты, чтобы иметь возможность работать {39}. Оно делалось еще более ярким, это звуковое сопровождение разворачивающегося кошмара, по мере того как тревожное молчание, неотвязное чувство отчаяния и приближающейся смерти опускалось на Спалу.

О том, что Алексей был тяжело и неизлечимо болен, что жизнь его постоянно находится в опасности, знал Николай II, знала императрица Александра, знали великие княжны, а также некоторые люди из свиты царя. Однако десятки других людей, которые в это время оказались в Спале, не имели никакого представления о том, что случилось, и о том, насколько серьезным стало положение вещей. Трагизм ситуации, продиктованный решением высочайшей супружеской пары скрыть ото всех гемофилию своего сына, означал, что жизнь продолжается, по словам одного из придворных, «так, как если бы ничего не случилось». В головы Анастасии и ее сестер вложили представление о необходимости держать в тайне, скрывать правду обо всем, что касалось здоровья их брата, о необходимости скрывать нервное напряжение и перед лицом надвигающейся катастрофы делать вид, что ничего не случилось. Как вспоминал один из придворных, даже когда их брат лежал на грани жизни и смерти, великие княжны «ни единым словом не вспоминали об этом» {40}.

В течение десяти дней Александра практически не отходила от постели своего сына; единственное облегчение, которое она могла дать ему, сводилось к тому, чтобы быть рядом с ним. Как вспоминала Вырубова, «она не раздевалась, не ложилась в постель и даже не позволяла себе прилечь более чем на час. Час за часом проводила она, сидя рядом с кроватью, в которой в полубреду лежал ребенок, прижавшись боком к постели и подтянув к животу левую ногу… В его напряженном лице не было ни кровинки, оно было искажено страданием, а почти не подающие признаков жизни глаза закатились куда-то под лоб. Однажды, когда император зашел в комнату, он увидел страдания мальчика и услышал, как тот из последних сил стонет от невыносимой боли. Твердость духа совершенно покинула несчастного отца и, горько рыдая, он убежал к себе в кабинет» {41}.

Только еще одно лицо в Спале понимало всю глубину страданий императрицы, это была ее сестра Ирэна, супруга принца Генриха Прусского. Вместе со своим шестнадцатилетним сыном Сигизмундом, которого называли Бобби {42}, она приехала в их охотничий домик на краткий отдых. Ирэна, которая состояла в браке с братом кайзера Вильгельма II, так же как и Александра, являлась носителем болезни (гемофилии), и она передала эту болезнь двум другим своим сыновьям – Вальдемару и Генриху. Так же как и Александра, она знала мучения во время полных неизвестности дней и ночей, когда оставалось только беспомощно смотреть, как без надежды на исцеление страдают ее сыновья. Правда, в отличие от императрицы Ирэна знала и тяжесть утраты, поскольку ее сын Генрих умер в возрасте четырех лет, когда после малозначительного происшествия у него не смогли остановить кровотечение. {43} Эта разделенная боль, эта материнская вина привела к созданию прочной связи между Александрой и Ирэной, которая приехала к ней в Спалу, став для отчаявшейся императрицы другом, небезучастным к ее страданию.

Жизнь продолжалась день за днем: Николай охотился, великие княжны гуляли и играли в теннис, представители польской аристократии приезжали на чайные партии, и высочайшая супружеская пара восседала во главе «совместных со свитой обедов», «полных, по словам одного их придворных, одних и тех же малосодержательных разговоров» {44}. В один из вечеров, когда недуг Алексея достиг кризиса, Анастасия и Мария разыграли для узкого круга зрителей две сцены из комедии Мольера «Мещанин во дворянстве». Две великие княжны были счастливы и шумно радовались своему успеху; Анастасия с энтузиазмом играла свою комическую роль и наслаждалась взрывами смеха, которые прокатывались по залу. Тем не менее Жильяр, который наблюдал за постановкой из одного из боковых крыльев импровизированной сцены, видел, как императрица, которая сидела в первом ряду, смеющаяся и улыбающаяся, буквально через минуту извинилась и, встав, поспешно ушла, бледная и с глазами, расширенными от ужаса, потому что она услышала приглушенные вскрики своего сына {45}.

Наконец обстановка стала настолько серьезной, что, несмотря на свое нежелание, Николай и Александра вынуждены были дать согласие на публикацию медицинских бюллетеней о состоянии здоровья цесаревича, и Россия впервые узнала, что наследник престола серьезно болен, правда, в них не говорилось, что он болен гемофилией. Прошли молебны, и священник согласно канонам православной церкви совершил последнее причастие и прочел отходную молитву умирающему мальчику {46}. В отчаянии императрица послала телеграмму Распутину, умоляя того молиться за здоровье ее сына; на следующее утро он прислал свой ответ: «Маленький не умрет» {47}. И внезапно и совершенно необъяснимо Алексей начал выздоравливать. Александра была убеждена, что ее сына спасла молитва этого крестьянина, и ее вера во всесилие Распутина не допускала никакой критики, а влияние этого крестьянина распространилось на всю жизнь семьи императора.

В 1913 году Россия отмечала трехсотлетие династии Романовых. Морозным утром в конце февраля разбросанные группы людей встали вдоль широких и заснеженных проспектов Санкт-Петербурга, ожидая вереницу экипажей, которые везли императорское семейство из Зимнего дворца в собор Казанской Божией матери на благодарственный молебен. Состоялись приемы и балы, большие театральные представления и концерты, а также тщательно поставленные военные парады; их целью было пробудить верноподданнические чувства у населения империи, которое в массе своей теряло интерес и доверие к правящей династии. Аристократия, укрывшись в тиши своих окрашенных в пастельные тона дворцов, в открытую сплетничала по поводу дружбы Распутина с императрицей и громко, не таясь, задавалась вопросом, спрашивая на французском языке (поскольку ее большинство никогда не снисходило до разговоров на русском), можно ли ее, императрицу, считать совершенно нормальной. Представители знати в сокрушенном отчаянии качали головой, видя, как уходят в прошлое былые блеск и величие императорского двора.

Но Николай и Александра ничего этого не видели. Этой весной они взяли детей и все свое многочисленное семейство в плавание по Волге с посещением прибрежных городов, монастырей и древних крепостей. Ольга Александровна вспоминала, как она с палубы парохода «видела толпы крестьян, которые заходили глубоко в воду», чтобы хоть краешком глаза посмотреть на ее брата {48}. Первого июня они приплыли в город Кострому; здесь в 1613 году прибывшие из Москвы представители Земского собора объявили шестнадцатилетнему боярину Михаилу Романову, который в то время прятался за стенами расположенного в Костроме Ипатьевского монастыря, что он избран царем. В отличие от гнетущей атмосферы, царившей на праздновании в Санкт-Петербурге, здесь Романовы получили действительно сердечный прием: тысячи зрителей, которых сдерживали шеренги солдат в хорошо подогнанных мундирах, выкрикивали приветствия царской семье, что проезжала мимо них в открытых экипажах по улицам, украшенным флагами и арками в гирляндах цветов, а также наполненных звоном колоколов и мелодиями песен патриотического содержания, исполняемых хорами крестьян {49}.

Все, что ведущая замкнутую жизнь семья Романовых могла увидеть своими широко раскрытыми от волнения глазами, служило свидетельством их популярности, свидетельством верности народа своему монарху, а также говорило о несменяемости режима правления. Мерцающие кадры кинохроники, сувенирные гравюры и эстампы, вирированные в коричневые тона фотографии и большие тиражи открыток – они сохранили все это, запечатлев Анастасию, одетую, практически на всем протяжении празднества, в белые платья и в шляпы с перьями, в момент, когда горел желтый сигнал на светофоре времени, в период, который, хотелось тогда в это верить, несет в себе и надежду на лучшее, и веру в незыблемость существующего порядка. Такой видела ее Россия – великая княжна Анастасия, возведенная в идеал и скрытая завесой хорошо придуманных легенд; в глазах общественного мнения она представала восхитительной юной девушкой, образцом добродетели, православной княжной, которая обитает в возвышенных сферах среди дворцов, драгоценностей, среди слуг и балов. Трехсотлетний юбилей наделил императорское семейство аурой очарования, сделал ее сказочной семьей из сказочного мира. Однако под этой обманчиво привлекательной поверхностью, ниже пределов этого безмятежно гордого пространства, клокотал вулкан, огненная лава его восстания и революции плескалась и вскипала с такой безудержной и всевозрастающей энергией, какой в 1913 году никто не мог предвидеть.

3 В пропасть

В восемь часов вечера 1 августа 1914 года Анастасия вместе со своей матерью и сестрами сидела в столовой Нижнего дворца в Петергофе. Лето началось вполне хорошо, у них был длительный, дольше, чем планировали, отдых в Крыму, они совершили морской круиз, чтобы нанести визит королю и королеве Румынии, но затем наступило 28 июня, и в Сараеве были убиты эрцгерцог Франц-Фердинанд, наследник престола Австро-Венгрии, и его супруга. Дипломатическая напряженность усилилась, поскольку возросло значение военных союзов, родившихся в правительственных канцеляриях Европы, началась мобилизация армий, и послы предъявили ультиматумы.

В тот августовский вечер мир балансировал на краю пропасти, и Александра вместе с дочерьми замерла в напряженном и нервном ожидании; Николай II уединился в своем кабинете, читая последние официальные донесения и размышляя над телеграммами. Минута шла за минутой, но обычно пунктуальный император все не появлялся в столовой, и волнение императрицы становилось все больше и больше. Никто не знал, что происходит, однако каждый боялся самого худшего. Их опасения подтвердились, когда в столовую вошел Николай, тихим голосом он сказал, что Германия только что объявила войну России. Услышав эту новость, Анастасия, так же как и ее мать, залилась слезами {1}.

На следующий день яхта доставила императорскую семью в Санкт-Петербург; в Петергофе остался только цесаревич: он повредил ногу при падении, и ему было трудно ходить. Августовское солнце сияло над столицей империи, заливая барокко ее дворцов золотистым светом этого последнего дня мирной жизни; с бастионов Петропавловской крепости прогремели пушки, раздался звон колоколов, а яхта в это время на малом ходу шла вверх по течению сверкающей Невы, оставляя за собой белую пену кильватерной струи. Гранитные набережные до последнего дюйма были заполнены наэлектризованной, возбужденной и полной энтузиазма толпой, которая выкрикивала приветствия царской семье на всем ее пути к Зимнему дворцу. В Зимнем дворце ярко-алый ковер привел от солнечного света в тень, от жары летнего дня в прохладные и высокие залы этого здания как непроницаемо спокойного Николая, так и напряженно-спокойную Александру, а также четырех великих княжон в сопровождении вереницы тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и сестер. Почти все они, подобно Анастасии, родились от браков между русскими мужчинами и немецкими женщинами, и теперь им предстояло представлять одну страну, одну правящую династию в ее противостоянии другой.

Огромный зал был до предела заполнен представителями знати, чиновниками и придворными; сквозь окна, открытые для того, чтобы в помещение мог попасть столь нужный свежий воздух, доносился постоянный рев многотысячной толпы у дворца, которая продолжала петь, кричать «ура!» и приветствовать то, что, по мнению русских, должно будет стать уверенной и быстрой победой. «Руки в длинных белых перчатках нервно мяли платки, – это бросилось в глаза великой княгине Марии Павловне, когда она вошла в зал, – и глаза под большими шляпами у многих были красными от слез. Переступая с ноги на ногу, мужчины хмурились в серьезном раздумье, они поправляли свои сабли и проводили пальцами по блестящим орденам, приколотым у них на груди» {2}. Священники возносили молитвы, дым ладана плыл по залу, а Николай II, стоя перед пятью тысячами собравшихся, официально объявил войну Германии.

В те первые дни оптимизм превалировал в настроениях общества, люди говорили о том, что гигантская русская армия запросто разобьет солдат кайзера, говорили о быстрой победе, благодаря которой будет восстановлен престиж короны Николая II и почести прольются на все его царствование. Идея патриотического энтузиазма овладела каждым, даже сама императрица и две ее старшие дочери решили внести свой вклад на алтарь победы, они проходили подготовку по курсу медицинских сестер Красного Креста и ежедневно работали в госпитале, основанном ими в Царском Селе {3}. Но шумная и энергичная Анастасия оказалась не у дел: в свои тринадцать лет она была еще слишком мала, чтобы выполнять такую работу. Вместо этого Анастасия со своей сестрой Марией выступила в качестве организатора своего собственного госпиталя для офицеров, раненных на войне. В ансамбле строений, будто созданных для театральных постановок, с зубчатыми стенами и островерхими башнями – носившем название «Феодоровский городок» и находившемся на другом берегу озера прямо напротив Александровского дворца – их организация устроила госпиталь № 17 {4}. Несколько палат, в которых были установлены простые металлические кровати, выкрашенные в белую краску, могли принять два десятка офицеров; здесь также имелась небольшая библиотека с книгами и журналами и общая гостиная, где были шашки и шахматы и даже бильярдный стол, чтобы скрасить досуг выздоравливающим офицерам, что проходили здесь лечение {5}.

Этот госпиталь и его пациенты позволили Анастасии понять, что она тоже может сделать что-то полезное, что она тоже может играть, пусть и небольшую, но роль в войне, которую ведет ее горячо любимый папа. Должно быть особо привлекательной стороной этого дела было также и то, что оно позволяло на какое-то время уйти от утомительного однообразия ее жизни. В сопровождении Марии она несколько раз в неделю посещала раненых, чтобы посидеть у их постели, написать за них письма и поиграть с ними в какие-нибудь игры, позволяющие быстрее скоротать томительные часы излечения {6}. Анастасии было интересно знать, что собой представляли эти люди, как они жили до войны, какие у них семьи, как они воевали и какие получили ранения. Пациенты госпиталя, в свою очередь, были очарованы этими девушками из самого высшего общества, дочерьми их любимого и богоспасаемого императора, которые уделяли им столько внимания. Не исключено, что раненые могли видеть этих девочек в кадрах кинохроники или на открытках, то есть в самом воплощении мифа об идеализируемой в национальном сознании семье. Однако зачастую действительность оказывалась поразительно, до удивления иной. Карманы Анастасии были набиты сладостями – маленькими круглыми конфетами, которые имели вкус «крем-брюле»; она щедро раздавала конфеты пациентам госпиталя, но также и сама, как вспоминает один из них, «ела их, не переставая». Анастасия также не обходила вниманием и любые другие сладости, которые могли встретиться ей: навещая одного из своих пациентов, она увидела, что кто-то принес ему коробку вишен в сахаре, и достаточно скоро и с разрешения владельца конфет, она «с величайшим удовольствием» стала запихивать их себе в рот, хотя и бросала при этом быстрые взгляды по палате, опасаясь, что кто-нибудь застанет ее за таким малопочтенным делом {7}. И при всем при этом Анастасия с очаровательным кокетством и невинными глазами вздыхала и говорила что-то о том, какую борьбу ей приходится вести, чтобы сохранить свою талию.

Госпиталь требовал к себе внимания, и он делал жизнь Анастасии более осмысленной, но он же предоставил ей еще одну возможность и более глубоко понять, и уразуметь идею принципа noblesse oblige, то есть «положение обязывает», что было особенно важно для той роли, которую выпало играть ей. Если императрица и ее две старшие дочери в соответствии со своим желанием выполняли любую работу, которая поручалась им в операционной, как при ампутации, так в случае смерти пациента на операционном столе, круг обязанностей великих княжон младшего возраста был гораздо меньше. В качестве подарков они вязали разные вещи для своих подопечных и приглашали артистов, чтобы внести какое-то разно-образие в жизнь пациентов своего госпиталя. «Сегодня мы пошли в наш госпиталь, – Анастасия писала своему отцу в письме, датированном 1915 годом. – Там был концерт. Выступали певцы, а потом танцоры, а затем артисты, которые и пели, и танцевали… Я сидела с некоторыми из твоих старых офицеров. Под конец все аплодировали» {8}. Когда пациентов госпиталя выписывали, великие княжны обеспечивали их часами и дарили им небольшие памятные медали со своими инициалами, а также другие подарки на память о встрече с дочерьми императора {9}. Но при этом Анастасия лицом к лицу сталкивалась с печальной действительностью, слишком хорошо знакомой всем ее пациентам. «Умерло еще двое бедняг, – писала она в письме, – а мы только вчера сидели вместе с ними» {10}. По мере продолжения войны такие печальные дни повторялись со все возрастающей частотой и опустошение, производимое ею, становилось все более ощутимым.

Эти люди сражались за ее страну, за ее отца и за нее самое, жертвуя свои жизни во имя святой Российской империи, некоего абстрактного представления, которое летом 1915 года приобрело для Анастасии более личный характер. Семья Романовых находилась под защитой армейских подразделений, патрули несли охрану по периметру их резиденции, солдат выстраивали вдоль улиц, по которым проезжало семейство. И все члены семьи, в свою очередь, тоже имели тесную связь с военным корпусом государства, выступая в роли почетных полковников и шефов полков; все, это если не считать Анастасии, которую посчитали слишком молодой, чтобы возложить на нее такую обязанность. Данное обстоятельство, так же как и избыточный вес, служило для нее поводом для постоянного отчаяния: даже офицеры на борту яхты «Штандарт» без зазрения совести дразнили Анастасию, утверждая, что ей очень повезет, если она станет шефом какой-нибудь захудалой пожарной команды в Санкт-Петербурге {11}. Но на помощь Анастасии пришел ее отец. Пятнадцатого июня 1915 года – в день четырнадцатилетия Анастасии – Николай II присвоил своей дочери звание почетного полковника и шефа 148-го пехотного Каспийского полка {12}. Согласно традиции требовалось провести парадное построение, вынос знамени и церемониальное прохождение полка, принимаемое полковником – шефом полка, сидя верхом на лошади. Все эти детали, без всякого сомнения, были бы в радость Анастасии, если не ради самого ритуала, то хотя бы ради возможности оказаться центром всеобщего внимания. Но в то время ее полк находился в далекой Галиции, ведя бои с германскими и австро-венгерскими войсками вдоль реки Днестр; Анастасии пришлось ждать два месяца, прежде чем она при короткой встрече в Александровском дворце смогла наконец получить официальное поздравление от командира этого полка полковника Василия Колюбакина {13}. Тем не менее она старалась не упустить ни одной детали, получив, как она с гордостью записала, «доклад о моем полке» и сочтя «все это очень интересным» {14}.

Август 1916 года положил начало третьему году войны. Военные неудачи, нехватка боеприпасов и амуниции и неудачно спланированные операции не оставили камня на камне от надежд на быструю и решительную победу над противником; вместо побед армию преследовали катастрофы и отступления, а внутри страны росло разочарование и недовольство населения. Предыдущим летом Николай II, под сильным давлением со стороны жены, полностью зависимой от вмешивающегося во все Распутина, невзирая на возражения своего правительства, взял на себя командование русской армией, и половину своего времени он стал проводить в городе Могилеве, где находился штаб верховного командования, или Ставка, и куда к нему приезжал, если здоровье позволяло, цесаревич Алексей. Оставшись одна в столице империи, которую Николай переименовал в более русском стиле в город Петроград, императрица Александра добилась печально нелестной репутации, поскольку, подталкиваемая Распутиным, она требовала, чтобы ее муж менял министров с такой безумной скоростью, которая ничего иного, кроме вреда, правительству не несла. Тучи сгущались, и даже члены семейства Романовых открыто шептались о возможности переворота и революции.

Это лето оказалось последним летом беззаботной жизни Анастасии, то были месяцы, в которых пребывание в Царском Селе чередовалось с поездками вместе с матерью и сестрами в Могилев. Анастасия скучала по отцу и получала удовольствие, когда семья снова собиралась вместе, когда императорский поезд заводили в какую-нибудь уединенную ветку на окраине города и можно было больше не соблюдать формальностей. По утрам великие княжны знакомились с местами, расположенными по окрестности, гуляли по лесу, останавливали удивленных крестьян и детей железнодорожных рабочих и всегда давали им что-нибудь из еды или угощали конфетами {15}. Каждый день императрица вмести с дочерьми ездила на автомобиле в Могилев, где в доме губернатора царь Николай II пользовался комнатой на двоих вместе с цесаревичем Алексеем. Здесь императрица и дочери присоединялись к ним на время второго завтрака и чаепития, после которых следовали прогулки по Днепру или путешествия по песчаным холмам. Последнее, по воспоминаниям баронессы Буксгевден, можно приравнять к настоящему суровому испытанию, в котором «преобладала боль, а не удовольствие», поскольку Николай любил все, что связано с физической нагрузкой, и не считал нужным обращать внимание не только на явственно видимые преграды, но и на возможности тех, кто сопровождал его. Для императора было обычной практикой быстрым шагом отправиться в путь, взбегая на холмы и бегом спускаясь с них, перелезать через заборы и форсировать ручьи, оставляя позади всех, кто изо всех сил старался не отставать от него: своих детей, своих офицеров и даже гостей, приглашенных им. И не раз, и не два группы таких выбившихся из сил и задыхающихся людей забредали во двор какой-нибудь удаленной дачи, удивляя своим появлением семейства, которые мирно пили чай и были совсем не в восторге от такого непрошеного вторжения. Однако достаточно скоро большинству удавалось узнать в бесстрашных путниках, храбро шагающих через их газоны и лужайки, лица, хорошо знакомые им по открыткам и иллюстрациям, и тогда они сами неуклюже расталкивали друг друга, чтобы отвесить поклон и поднести букет поспешно сорванных цветов хихикающим великим княжнам {16}.

Подобные посещения, как говорил Жильяр, «слишком короткие» с точки зрения великих княжон, вносили некоторое оживление в «их однообразную и бесцветную жизнь» {17}. Однако военные проблемы не позволяли Николаю отвлекаться от них надолго и принуждали его семью возвращаться в Царское Село, что для Анастасии означало возвращение к урокам и к палатам ее госпиталя, к тем малозначимым событиям, которые определяли приливы и отливы в течении ее дней. И вместе с тем эти дни, столь неумолимые в их бесконечной повторяемости, могли изменить свое течение в сторону насильно навязываемой неопределенности.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю