332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Глен Чарльз Кук » Стальные сны. Серебряный клин » Текст книги (страница 32)
Стальные сны. Серебряный клин
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:54

Текст книги "Стальные сны. Серебряный клин"


Автор книги: Глен Чарльз Кук






сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

XXXIV

Жабодав проскользнул в монастырь беззвучно, как сама Смерть. Воздушные киты, спешившие на север, еще не скрылись за горизонтом. По какой-то непонятной причине они вдруг прекратили боевые действия, когда до полной победы оставался всего один шаг. Монстр был озадачен до крайности, но не позволял себе отвлекаться. Великое множество ран и без того причиняло ему немало забот.

Пробравшись через руины, он спустился в подвал, где накрыл на месте преступления монаха, сладострастно топтавшего остатки глиняной фигуры. Один щелчок челюстей прекратил это безобразие, но спасать что-либо было уже поздно.

Затем он уставился на голову, которая плавала в бочонке с маслом. Жабодав соображал не очень быстро, но упорства у него хватало, поэтому он всегда добивался того, чего хотел. Требовалось только время. Сейчас на повестке дня стоял вопрос о том, стоит ли ему дальше иметь дело со столь очевидно безумным и неуправляемым существом, как Хромой.

Голова тоже пристально смотрела на него, настороженная, сознающая всю важность момента. И абсолютно беспомощная. Монстр не относился к тонко чувствующим натурам, а потому не заметил иронии судьбы, превратившей чуть ли не самое опасное и могучее существо в мире в одно из самых беззащитных.

В пристальном взгляде головы чувствовалась огромная напряженность, будто она должна была любой ценой передать сообщение решающей важности. Но существовавшая раньше между ними мысленная связь больше не действовала.

Жабодав фыркнул, сжал голову челюстями и вынес ее из монастыря. Он спрятал ее в месте, которое показалось ему надежным, после чего устало захромал прочь.

Пришло время начинать все сначала, а он не имел ни малейшего представления, где ему искать новых сторонников, способных решить ту задачу, которая перед ним стояла. Правда, он знал, где их искать не надо. На севере. Там, где они прошли, оставив за собой лишь пепелища, разруху и запустение.

Жабодав не спешил. От него не требовалось немедленных действий. Он будет жить и жить, пока не столкнется с существом, достаточно могучим, чтобы одолеть его.

Он полагал, что впереди у него – вечность.

XXXV

В доме колдуна горел свет.

– Он живет один? – спросил Рыбак.

– Не знаю, – ответил Смед.

Наверно, колдун был самым богатым человеком во всей округе. В его доме были настоящие окна. Со стеклами.

Изнутри, на бумажную штору, упала чья-то тень.

– Впрочем, неважно. Может, у него клиент. Или друзей пригласил.

Смед вздрогнул. Он не предусмотрел такую возможность. Неужели убийство превратится в бойню? Он посмотрел в ту сторону, куда ушел патруль. Серые парни были повсюду. Дело должно быть сделано быстро и тихо.

– Ты железно справишься со своей частью? – спросил он Рыбака.

– Да. Я привел себя в то же самое состояние, в котором находился перед тем, как мы атаковали Чары. Великий колдун или обыкновенный, риск почти одинаковый.

– Ты ходил на Чары? Ни за что бы не подумал.

– Я был молод и глуп. Но сделанного не воротишь. Для серых та драка все еще не кончилась. Они из кожи вон лезут, чтобы ни один из тех, кто тогда атаковал Башню, не умер в своей постели.

– Патруль.

Они нырнули в тень между двумя домами, пригнулись как можно ниже, почти уткнувшись носами в мусор и собачье дерьмо. В тот же момент появился свет в дверном проеме дома колдуна. На пороге появилась женщина. Дверь закрылась. Звук шагов патруля ускорился. Солдаты подошли к женщине, когда та сворачивала на улицу.

– Добрый вечер, мадам, – сказал один из них. – Что-то вы припозднились. Ходили к колдуну за советом?

Женщину Смед не видел, не хватало света. Но он и без того знал, что та испуганно поглядывает на солдат, пытаясь сообразить, как лучше ответить.

– Да, – наконец хрипло сказала она.

– Назовите свое имя. Мы должны собирать сведения о каждом, кто приходит и уходит.

– Это еще зачем?

– Не знаю, мадам. Таков приказ. Во всем городе взяты под наблюдение дома тех, кто занят этим ремеслом. Нам с Люком, как всегда, повезло: на нашу долю пришелся здешний шут гороховый. Похоже, он не угомонится всю ночь.

– Можете спокойно передохнуть в таверне. Или заняться чем-нибудь еще, что вам больше по нраву. Сегодня вечером я – его последний клиент.

– Да, мадам. Так мы и сделаем. Как только узнаем ваше имя и где вас можно найти, если начальству вдруг понадобится с вами поговорить.

Женщина пошумела немного, но дала солдатам сведения о себе. Если серые чего-нибудь хотели, обычно они это получали.

– Спасибо, мадам. Мы высоко ценим ваше сотрудничество. Ночные улицы небезопасны. Люк проводит вас до вашего дома, чтобы убедиться, что вы добрались в целости и сохранности.

Смед ухмыльнулся. Этого серого на мякине не проведешь. Ушлый малый.

Молчаливый солдат ушел с женщиной. Второй продолжил патрулирование. Смед выпрямился.

– Если нам повезет, серый на самом деле завернет хлебнуть пивка, – сказал он.

– Нам еще больше повезет, если этого ублюдка колдуна удар хватит. Прямо сейчас, – пробурчал Рыбак. – Ты готов?

– Да.

– Тогда – вперед! Как можно тише.

Смед метнулся на другую сторону улицы. Как можно тише. Старик должен был дать ему время обогнуть дом. И только потом Рыбак, с которым колдун никогда не встречался, постучит в переднюю дверь. А Смеду предстояло пробраться внутрь через заднюю – как можно тише – и напасть на колдуна со спины.

Подобная тактика казалась Смеду лишенной смысла. Но командовал здесь не он.

Вдруг он остановился. Одно из боковых окон было приоткрыто, чтобы впустить в дом прохладный ночной воздух. Он помедлил, успокаивая дыхание, потом заглянул внутрь.

Это была та самая комната, где колдун осматривал Тимми, когда они приходили сюда в первый раз. Старик и сейчас был там, бродил из угла в угол, переставлял вещи с места на место, что-то бормоча себе под нос.

Окно было куда лучше, чем какая-то чертова задняя дверь.

Рыбак постучался так тихо, что Смед едва расслышал этот звук. Колдун поднял голову, насторожился. Похоже, он раздумывал, отвечать или нет. Потом, продолжая бормотать себе под нос, он вышел из комнаты.

Быстро проскользнув в окно, Смед последовал за ним. Насколько он помнил, пол в комнате не скрипел. Лишь бы память не сыграла с ним скверную шутку, поскольку никаких мер предосторожности против скрипа он сейчас не предпринимал.

Нервы отсутствовали. Казалось, он наблюдал за собой со стороны. Отметил, что двигается более плавно, чем обычно, словно кошка, готовая к чему угодно в любой фазе движения.

– Что за спешка? – проворчал колдун. – Смотри там, из штанов не выскочи, – Он уже начал возиться с дверным засовом, когда Рыбак постучал в третий раз.

Смед осторожно выглянул в прихожую.

Колдун, стоявший спиной к нему футах в десяти, наконец справился с засовом и открыл дверь.

– Профессор Дамитц? – спросил Рыбак.

– Да. Чем могу…

Это было все.

Смед увидел, как колдун поднялся на цыпочки и сделал руками такое движение, словно пытался кого-то схватить. Затем в дом протиснулся Рыбак, захлопнув за собой дверь. Заметив Смеда, Рыбак удивился.

– Как тебе удалось так быстро попасть внутрь? – спросил он, опуская тело колдуна на пол.

– Через открытое боковое окно, – ответил Смед. Он не мог отвести взгляд от мертвеца. – А почему ты его проткнул именно так?

Рукоятка длинного ножа торчала у колдуна где-то под подбородком. Крови почти не было.

– Чтобы лезвие вошло прямо в мозг. Чтобы он, умирая, не успел напустить на нас какую-нибудь порчу.

Смед продолжал смотреть на тело. Теперь план Рыбака стал ему понятен. Старик послал его к черному ходу только для того, чтобы он не путался у него под ногами.

– Ты в порядке? – спросил Рыбак. – Поджилки не трясутся?

– В порядке. Я вообще почти ничего не чувствую.

– Он вел записи или подсчеты? Не осталось ли здесь каких-нибудь конторских книг или тетрадей, куда он мог записать какие-то сведения про Тимми?

– Не знаю. Пока мы были здесь, он ничего такого не делал.

– Будет лучше, если мы обыщем дом. Ты начнешь с… Слушай, ты до сих пор ничего не чувствуешь? Точно?

– Теперь чувствую. Мне немного жаль ту женщину. Когда обнаружат труп, за нее возьмутся.

– Да. Первое время ей придется туго. Внимательно осмотрись. Постарайся не наследить, копайся в вещах поаккуратней. И не возись слишком долго. Нам надо сматываться отсюда побыстрее. – Рыбак прошел в комнату, где колдун принимал посетителей.

Через несколько минут к нему присоединился Смед, державший в руках большую банку и пару конторских книг.

– Что за чертовщину ты приволок?

– Здесь рука Тимми. Я нашел ее в задней комнате. Там полным-полно всякой колдовской муры.

– Вот черт. Я рад, что мы задержались, чтобы проверить дом. – Старик тоже держал в руках несколько книг. – А теперь пора проваливать отсюда. Нам еще надо избавиться от этого барахла. Вылезем через окно. Когда мы его захлопнем за собой, задвижка на нем закроется сама. Я полезу первым, посмотрю, все ли вокруг тихо.

Руки Смеда все-таки тряслись, когда он наливал себе первую кружку пива. Но, в конце концов, дело оказалось не таким уж страшным, как он себе представлял. Теперь наступила реакция. У Старого Рыбака она проявлялась не так сильно.

О руке и книгах они уже позаботились. Они оборвали самую опасную ниточку. Оставалось сделать еще одну вещь.

В зал ввалился их благодетель, капрал Ночных Пластунов, с неизменным кувшином в руках. Оглядевшись вокруг, он пошел за новой порцией.

– Черт возьми! – сказал Смед. – Я же совершенно забыл. Сегодня ночью у меня свидание.

Рыбак несколько секунд соболезнующе смотрел на него, потом сказал:

– Допивай. Потом вздремни чуток. Дело пока сделано всего наполовину. Мы должны его закончить.

XXXVI

Я что-то не заметил, чтобы Душечка соответствовала той громкой славе, которая шла о Белой Розе. На первый взгляд она казалась довольно невзрачной. Слегка неряшливая блондинка со спутанными волосами, двадцати лет с гаком. Деревенская девка, которой самое место на картофельной ферме. Разве что на ферме такая выглядела бы более замученной, нарожав за десять лет кучу ребятишек.

Большинство людей вообще с трудом отличает глухоту и немоту от тупости. Я думаю, Душечку трудно было принимать всерьез еще и потому, что все у нее выходило очень уж легко, как бы случайно. Взять ту атаку на монастырь. Ведь она прошла как по маслу. Никто бы вообще не пострадал, если бы пес Жабодав не шлепнулся прямо в толпу кентавров, когда удирал. Но они были сами в этом виноваты: слишком уж рвались в бой. Если бы держались немного дальше от стены, как им было велено, то успели бы убраться с его дороги.

Она, безусловно, пользовалась уважением дерева-бога и теми преимуществами, которые это уважение давало. По-моему, Праотец-Дерево был готов потакать ей во всем.

Но она не задирала нос перед другими.

Все выглядело как-то странно. Рядом с Душечкой постоянно торчал Молчун, пытавшийся оказаться между ней и Вороном и одновременно между ней и Боманцем. Хотя Ворон с колдуном нигде не появлялись вместе, потому что не доверяли друг другу еще больше, чем Молчун не доверял им обоим.

Впрочем, это было даже забавно. Когда находишься на спине чудища на высоте в две мили, имея под боком две сотни жутковатых созданий, готовых, чуть что не так, слопать тебя на завтрак, нечего и думать выйти сухим из воды, если ты рискнул сморозить какую-нибудь глупость.

Я прекрасно это понимал. Понимала Душечка. Даже братья Крученые, и те понимали. Но три великие личности, Боманц, Ворон и Молчун, были настолько заняты решением важнейшего вопроса о том, кто из них первым заткнет дырку от бублика в центре вселенной, что такая простая мысль ну никак не могла прийти им в голову.

Правда, Крученых немного беспокоило мое присутствие. Как-никак, я раньше служил в Гвардии, а они были из Черного Отряда. Они думали, что я мог иметь против них зуб.

Как я уже говорил, Белая Роза не задирала перед другими нос из-за того, что она – Белая Роза. Она вообще не любила, когда ее звали как-то иначе, а не Душечкой. Она была не против, когда я захотел поговорить с ней. Против были Ворон и Молчун. Когда Ворон высказал мне свои претензии, я посоветовал ему заткнуть их себе кое-куда. Думаю, она сказала то же самое Молчуну. Тот пока ничего не предпринимал, но, когда я разговаривал с ней, он вечно торчал поблизости с видом мясника, примеривающегося, как бы половчее разделать тушу.

Только подумать, взрослые же люди. Оба куда старше меня.

В том, что я вообще мог с ней разговаривать, Ворону некого было винить, кроме себя самого. Именно он когда-то, чуть ли не насильно, выучил меня языку знаков. Чтобы мы могли обмениваться сообщениями, когда нельзя было говорить вслух.

Поначалу у нас с Душечкой было маловато тем для бесед. Так, здравствуй-как-поживаешь и тому подобная чепуха. У меня плохо получалось. Но потом она научила меня многим новым знакам и наши беседы сделались более содержательными.

Я чувствовал, что она давно уже изголодалась по общению, хотя ни разу не сказала об этом прямо. Ей нужен был еще какой-нибудь собеседник кроме Молчуна, постоянно висевшего у нее над душой.

Вначале мне просто хотелось выяснить, как она на самом деле относится к Ворону, и все. Чтобы помешать парню выставлять себя большим дураком, чем он уже был. Наверно, она поняла это. Потому что ни разу не дала мне возможности перевести разговор на эту тему. Она была очень проницательной.

Через пару дней мы уже болтали о том о сем, словно два деревенских подростка, незаметно повзрослевших, пока повсюду вокруг шла бесконечная война. Понять, почему она избрала тот путь, по которому теперь шла, было нетрудно. Ее историю знали все, поэтому объяснений не требовалось.

Я рассказал ей, что пошел в армию, чтобы удрать с фермы. И что в то время мятежники для меня выглядели ничуть не лучше, чем имперцы. Даже хуже, поскольку тогда она еще не приступила к чистке своих рядов. Вдобавок Империя платила своим солдатам. Хорошо и в срок.

Казалось, мои слова не задели ее. Тогда я осмелел и выложил свою тайную жизненную философию: те идиоты, которые идут служить не за деньги, а во имя какой-то идеи, вполне заслуживают того, чтобы погибнуть во славу отечества.

Вот здесь я ее здорово зацепил. Несколько минут мне было жарковато. Потом страсти слегка улеглись, но она продолжала горячо убеждать меня, что в мире существуют абстракции, за которые стоит сражаться и умирать. Ничего подобного, упрямо настаивал я, к какой бы прекрасной цели ты ни стремился, она все равно не стоит того, чтобы отдавать за нее жизнь. Потому что через каких-нибудь двадцать лет никто про тебя даже не вспомнит. А если вспомнит, так выругается.

В таких спорах прошло еще два дня. Думаю, если бы между Вороном и Молчуном не лежало слишком много личного, они объединились бы и задали мне перцу за то, что я узурпировал их подружку.

С ней было легко разговаривать. Поэтому я выкладывал такие вещи, о которых прежде помалкивал. Мне казалось, они мало чего стоят, если учесть, кто о них говорит. Так, всякая ерунда о том, что движет людьми и как устроен мир.

Пытался втолковать, что повстанцы не обещают людям в будущем ничего, кроме свободы от тирании прошлого, а потому не вызывают у меня доверия. Убеждал, что их движение, как показывает моя нехитрая философия, полностью игнорирует природу человека. Если даже удастся когда-нибудь опрокинуть Империю, объяснял я, результат будет самый плачевный. Все новые режимы всегда оказываются куда гаже предыдущих, иначе им просто не продержаться. И никаких исключений из этого правила история не знает.

В самом деле, что предлагает ее движение вместо Империи? Я задержался на этой теме. Попав под власть Империи, обычные простые люди становились более трудолюбивыми, более зажиточными, ощущали себя в большей безопасности, чем прежде. Повсюду, кроме тех мест, где активно действовали повстанцы. Я знал это не понаслышке. Потом я сказал Душечке, что для большинства людей свобода – отнюдь не главная проблема. А в том виде, в каком ее исповедуют мятежники, обывателям эта концепция вообще чужда.

Например, для крестьян – а крестьяне составляли около трех четвертей всего населения – быть свободным означало: обеспечить семью всем необходимым, а излишки выгодно продать на рынке.

Когда я уходил в армию, люди на картофельной ферме трудились сообща. Тяжелая, утомительная работа. Скучная. Но никто не жил впроголодь, причем даже в неурожайные годы излишков хватало на покупку разных городских товаров. А вот во времена моего дедушки все наши поля были лишь одним, среди десятков других таких же, владением, принадлежавшим богатому помещику. Люди были по закону приписаны к земле и являлись частью его собственности. Такой же собственности, как вода, земля, деревья и дичь. Помимо крестьянского труда у них была масса всяких других повинностей, которые они были обязаны отработать на своего лендлорда. А еще они должны были с каждого урожая отдавать лендлорду фиксированную часть. Сперва. В неурожайный год лорд мог забрать все.

Да, тогда на них не простиралась темная власть Госпожи. Но что толку? Их блаженный душевный покой был сродни спокойствию домашних животных.

Я напомнил Душечке, что теперь основной костяк Восстания составляют дети таких землевладельцев, которые полны решимости освободить земли своих предков. И восстановить там прежние порядки.

Я сказал ей, что не питаю никаких иллюзий по части чувств, испытываемых Госпожой по отношению к простолюдинам. Ни заботой, ни любовью там не пахнет. Она уничтожила прежний правящий класс лишь для того, чтобы ее власти ничто не угрожало. Чтобы заранее избавиться от возможных сложностей. У нее у самой имелось немало отвратительных фаворитов, в чьих владениях жизнь людей была сущим адом, но это ее ничуть не беспокоило.

Под конец я попытался доказать Душечке, что, хотя она и разоружила Госпожу в Курганье, никакой реальной угрозы для целостности Империи все равно не возникло. Госпожа всегда была одержима навязчивой идеей расширить границы Империи и раздвинуть пределы своей власти. Поэтому она создала эффективный механизм управления всеми внутренними делами. И этот механизм пока что работал исправно.

Мы летели без остановок четыре дня. На четвертый день к вечеру коричневая земля впереди уступила место туманной голубизне моря Мук. За короткое время мы проделали длинный путь. Вот так и надо путешествовать, черт возьми! А сколько всякого дерьма мы нахлебались с Вороном, пока добрались до того монастыря. Тьфу, пропасть! Даже вспоминать не хочется.

Я перестал спорить с Душечкой. Чувствовал себя немного виноватым. К концу нашего разговора она возражала мне все реже и реже. Похоже, я вывалил на нее слишком много всякой всячины, о которой она прежде не задумывалась. Мне уже приходилось встречать людей, чересчур неуклонно стремившихся к поставленной цели. Любой ценой, не задумываясь о последствиях. Правда, от тех людей не так уж много зависело.

Конечно же, я промахнулся. Как и многие до меня. Недооценил ее, черт побери.

На следующий день я не сталкивался с Душечкой до полудня. Наверно, подсознательно избегал встречи. А когда я увидел ее, она отвернулась.

Примерно в то же время на севере, вблизи горизонта, появились неясные очертания береговой линии. Я почувствовал, что мы начали снижаться. Остальные киты перестроились, образовав сверху над нами треугольник. Манты поднялись в воздух и заскользили в сторону побережья.

– Что случилось? – спросил я на языке знаков. – Где мы находимся?

– Приближаемся к Опалу, – замелькали ее пальцы. – Надо отыскать детей Ворона. Мы заставим его взглянуть в лицо своему прошлому.

Еще одно свидетельство того, насколько ценит и уважает ее Праотец-Дерево. Ведь он спешно отозвал своих подданных из-под стен монастыря и приказал им торопиться на север. Времени у него было в обрез, и все же он позволил ей прервать полет по причине, которую она считала для себя важной.

Полагаю, Ворон не знал, что его ждет. Бедолаге потребуется поддержка, когда это произойдет. Я пошел взглянуть на него.

XXXVII

В четыре утра ничего не происходило, размышлял Смед. Солдаты отдыхали или бездельничали где-то, потому что даже у самых отъявленных сорвиголов хватало здравого смысла, чтобы в такое время спокойно спать в своих постелях. Пекари еще не торопились к своему тесту и к печам. Тишину нарушали лишь шум дождя да журчание воды, льющейся с крыш. Он и Рыбак двигались бесшумно. Старик, похоже, даже почти не дышал.

На этот раз задача была сложнее. В отличие от колдуна, врач видел раньше их обоих. С другой стороны, они нарочно отправились на дело в такой собачий час, рассчитывая захватить лекаря прямо в постели.

То, что они смогли припомнить о визите к врачу, позволяло надеяться, что попасть внутрь будет нетрудно. Но само дело придется делать очень тихо, поскольку, как они подозревали, в доме жила еще и экономка. А им совсем не хотелось брать на душу лишний грех.

– Пришли, – сказал Смед.

Врач, как и колдун, был достаточно богат, чтобы жить в построенном лет десять назад отдельном доме, совмещавшем в себе жилые помещения, приемную и кабинет. Здание было довольно старым. Выстроено еще за пару лет до того, как эта часть города сгорела дотла, после столкновения между повстанцами и наемниками, служившими Империи. Потом здесь начали селиться представители среднего класса, возводившие свои дома прямо на могилах прежних жителей.

– Парадная дверь и дверь в приемную, – пробормотал Рыбак. – Должен быть еще черный ход. Позади таких домов обычно есть маленький огороженный садик. Три окна. Удивительно, что уличная шпана до сих пор не переколотила все эти зеркальные стекла.

Приемная врача находилась чуть сзади и сбоку, в отдельном помещении, прилепившемся к стене дома. Здесь имелись дополнительное крылечко и своя дверь. Рядом с дверью бросалось в глаза огромное, шести футов шириной, окно с зеркальным стеклом.

– Вперед, – прошептал Рыбак.

Быстро перебежав улицу, Смед припал к земле под одним из передних окон. Там, где тень была погуще. Про себя он ругал погоду на чем свет стоит. Он и так чувствовал себя достаточно скверно, а тут еще промок до нитки под дождем и дрожал от пронизывающего холода.

Рыбак подоспел, когда Смед проверял окно. Закрыто наглухо. Обнаружив это, он не удивился. Старик попробовал парадную дверь. С тем же результатом. Смед обошел его и подкрался ко второму окну. И тут глухо. Тогда он тихо скользнул за угол.

Рыбак был уже здесь; он притаился у двери в приемную, которую успел приоткрыть дюйма на три. Сжимая в руке нож, Смед присоединился к нему.

– Здесь что, открыто?

– Да. Мне это совсем не нравится.

– Может, для клиентов, чтобы они могли войти сюда в любое время?

Рыбак быстро ощупал рукой внутреннюю поверхность двери.

– Может быть, – согласился он. – Но там тяжелый и крепкий засов. Надо действовать очень осторожно.

– Осторожность – мое второе имя.

Рыбак открыл дверь пошире, заглянул внутрь.

– Чисто, – сказал он и проскользнул в приемную.

Смед вошел следом, сразу же направившись к двери, ведущей из приемной в дом. Та тоже оказалась незапертой. Она открывалась в его сторону. Он потянул за ручку. Дверь отворилась легко и беззвучно. Не заметив в этой комнате ничего подозрительного, он шагнул внутрь.

Может быть, ему послышался шелест одежды. А может, – звук затаенного дыхания. Может быть, и то и другое. Смед резко повернулся и бросился прочь.

Его левую лопатку словно огнем обожгло.

Приземлившись на колени, он увидел столкнувшийся с Рыбаком в приемной смутный силуэт.

– Черт, – сказал старик, и в тот же момент фигура пронзительно завопила, а затем метнулась в сторону, выбила зеркальное стекло и выскочила наружу, на какой-то шаг опередив Смеда.

– Это был он, – сказал Рыбак, подойдя к окну.

– Надо думать. Похоже, он нас ждал.

– Слишком шустрый. Наверно, вычислил все остальное тоже. Нельзя позволить ему уйти, – Рыбак выпрыгнул в окно.

Врач удирал со всех ног, нелепо размахивая руками. Бегать этот жирный ежик совсем не умел.

Смед выпрыгнул вслед за Рыбаком. Через несколько секунд он обогнал старика. Расстояние между ним и его жертвой, которая сперва имела фору в шестьдесят ярдов, стремительно сокращалось. Оглянувшись назад, лекарь споткнулся. Смеду удалось выиграть десять ярдов, прежде чем тот снова восстановил равновесие. Ужас придал врачу новые силы, и ему целых полминуты удавалось сохранять прежнюю дистанцию.

Он знал, что убежать ему не удастся. Смед знал, что врач это знает. Несмотря на то что того гнала вперед слепая паника, у него была конкретная цель, место, к которому он стремился…

Врач резко вильнул вправо, в узкий проход между домами.

Смед замедлил бег, осторожно приближаясь к повороту.

В темноте слышался удаляющийся топот.

Смед двинулся на звук шагов. Поворачивая за следующий угол, он удвоил осторожность. И опять зря. Боже, как тут было темно! Третий поворот.

Он резко остановился. Звуки поспешных шагов впереди стихли. Он попытался уловить дыхание жертвы, но ничего не услышал, потому что запыхался сам.

Теперь что?

Делать нечего, надо идти.

Он присел и начал осторожно продвигаться вперед, переваливаясь с ноги на ногу, словно утка. Его мускулы запротестовали. Оставалось только радоваться той выносливости, которой научил их Большой лес.

Стоп! Чуть впереди ему послышалось чье-то дыхание. Но он не был уверен. Эхо приближавшихся шагов Рыбака заглушало остальные звуки.

Шуршание, скрип и сразу – свист рассекаемого воздуха.

Промах! Сильный удар ноги прошел на какую-то долю дюйма выше его головы. Он рывком бросился вперед, но врачу почти удалось ускользнуть. Смед едва успел полоснуть того ножом по бедру.

Падая, он сильно ударился, но успел все же схватить врача за пятку и крепко уцепиться за нее. Извиваясь, Смед чуть прополз вперед и воткнул нож в голень жертвы. В темноте ничего не было видно. Лекарь пронзительно взвизгнул, точно раненый кролик.

Смед испугался, сильно вздрогнул и ослабил хватку. Сообразив, что вот-вот упустит жертву, он поднялся на ноги, снова бросился вперед и сразу наткнулся на лекаря.

– Пожалуйста, не надо! – закричал тот, – Я никому ничего не скажу! Клянусь!

И тут же сильная боль обожгла грудь Смеда с левой стороны. Тогда он принялся беспорядочно молотить ножом куда попало. Врач пытался кричать, сопротивляться. Пытался вырваться и убежать. Все сразу, одновременно. Смед намертво вцепился в него одной рукой, а второй продолжал наносить беспорядочные удары. Лекарь тащил его обратно, на улицу.

Смед безостановочно рубил и кромсал податливое тело.

Наконец врач затих и свалился на землю.

– Мать-перемать, Смед! – еле выговорил подбежавший Рыбак. – Мать-перемать!

– Я взял его.

– А ты уверен, что он не достал тебя?

Смед взглянул на свое тело, сплошь покрытое потеками крови, своей и чужой.

С улицы донеслись истошные крики. В окна начали выглядывать разбуженные шумом люди.

Рыбак нагнулся и одним движением перерезал врачу горло. Потом сказал:

– Надо как можно быстрее убраться отсюда. Через пару минут здесь будет полно солдат. – Бросив взгляд на руку мертвеца, он добавил:

– Точно. Та же самая зараза. Он не хватал тебя этой рукой?

– По-моему, нет, – похолодев, ответил Смед.

– Тогда пошли. Идти-то можешь?

– Я уже в полном порядке.

Рыбак быстро двинулся вперед по темному проходу.

Как только возбуждение оставило Смеда, на него сразу навалились боль и страшная усталость. Он понял, что, если начнется настоящая погоня, ему будет не уйти.

Вместо того чтобы пойти в сторону «Скелета», Рыбак направился совсем в другую сторону, на Западную Окраину.

– Ты куда? – спросил Смед.

– К водохранилищу. Тебе надо помыться и почиститься. Если ты появишься в таком виде в «Скелете», то не успеешь даже башмаки снять, – серые парни мигом окажутся тут как тут со своими вопросами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю