Текст книги "Последний солдат Третьего рейха"

Автор книги: Ги Сайер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 6
Белгород

Жарким летним вечером 1943 года мы снова оказались в непосредственной близости от фронта. Русские недавно взяли Белгород и оборудовали позиции на подступах к городу в наших бывших окопах. На линии фронта, проходившей через Белгород (фронт простирался от Харькова до Курска), пока было спокойно. Кампания, продолжавшаяся почти без перерыва после нашего отступления от треугольника Белгород – Воронеж – Курск, отнимала у обеих сторон последние силы. Русские хоронили погибших, которым было несть числа, и готовили новое мощное наступление на наши позиции, намеченное на сентябрь. После бойни под Славянском Харьков остался в наших руках, а прорыв русских на Южном фронте был остановлен в районе Кременчуга.

Советские войска, зализав раны, выгнали немцев и румын с Кавказа и из калмыцких степей. Они прогнали нас и с Северского Донца. Тем не менее они еще не до конца овладели положением; предпринимая мощные контратаки, мы могли сломить их наступление. Такие города, как Белгород, Харьков и Сталинград, фигурируют во всех рассказах о контратаках немецких войск. В битве под Белгородом приняли участие шестьдесят тысяч солдат. Одним из них стал я. Из лагерей в Силезии прибыли восемнадцать тысяч новобранцев гитлерюгенда: в неравном бою произошло их боевое крещение; треть этих мальчиков лишилась жизни. Я прекрасно помню их прибытие: они шли ровными колоннами и были готовы на все. Некоторые взводы несли знамена, на которых выделялись золотые буквы надписей: «Молодые львы» или «Мир принадлежит нам».

Появились на фронте взводы автоматчиков; пехотные полки, патронташи у которых были наполнены патронами, а на поясе висели гранаты; моторизованные бригады со всем своим тяжелым снаряжением. Повсюду были солдаты, и в течение следующих трех-четырех дней они все прибывали…

Затем все затихло. Нас распределили по полкам, подразделениям и ротам, каждому указав точное место назначения. Мы и понятия не имели о готовящейся атаке, но участвовали в приготовлениях к ней, думая, что выполняем обычную воинскую работу.

Как и в прошлом, мы с товарищами стали мальчиками на побегушках: нам вспомнились прежние дни учебы. Стояла удушающая жара, сухая желтая трава степи не удерживала пыль: от малейшего дуновения ветерка она засыпала глаза.

Вечерами мы разжигали костры, вели беседы или заводили песни. Времени, чтобы переписываться с Паулой, было предостаточно, и теперь я только и думал, что о ней.

Однажды вечером нас собрали и роздали боеприпасы. Каждый солдат получил по 120 патронов и по четыре гранаты. Десять человек – девять солдат под командованием офицера – составили наступательный отряд. Пулеметчиком был Гальс, помимо него при пулемете был еще один солдат. Мы получили ружье, еще два гренадера – автоматы. Кроме этого нас нагрузили ящиками, наполненными гранатами. В полном молчании, приняв все меры предосторожности, мы прошли в убежище, находившееся близ крупной фермы, прямо перед линией фронта. Бронетанковая бригада дивизии «Великая Германия» находилась рядом: тракторы притащили танки «тигр» и тяжелые гаубицы. Их замаскировали настоящими и искусственными листьями. Мы отметились у служащего, сидевшего за столом. За другим столом лейтенант изучал карту; его окружили офицеры танковых отрядов и фельдфебели. На краю леса я увидел широкие траншеи коммуникаций, которые вели к линии фронта. Думаю, у всех у нас возникла одна и та же мысль: вот оно, началось. Вокруг занимали позиции другие подразделения.

Нас, взвод пятой роты, направили по ходу сообщения, изгибавшемуся под прямым углом. Траншея вела к низкому кустарнику. Саперам пришлось здорово попотеть, пока они прорыли эти изгибы. Повсюду – солдаты из разных подразделений: они углубляли и совершенствовали блиндажи. Дело шло к шести вечера, и дневная жара спала.

По траншее мы выбрались из леса и пошли вдоль холмов, окаймленных деревьями. Дорогу нам показывал офицер, не отрывавший глаз от карты. Мы повернули направо и снова оказались под деревьями: здесь еще стояла жара. Повсюду толпились солдаты: они искали позиции. Наконец мы подошли к блиндажу, в котором битком набились молодые солдаты из гитлерюгенда.

– Стоять! – рявкнул офицер, который вел нас. – Здесь вы разделитесь на группы и займете позиции согласно приказу. Фельдфебель вам объяснит, что делать.

Он отдал честь и оставил нас с ребятами из гитлерюгенда, которые расселись на земле или на корточках и весело болтали. Я пошел к Гальсу, который положил «МГ-42» и стирал с лица пот.

– Проклятье, – выругался он. – Лучше бы мне оставили винтовку. Этот пулемет весит целую тонну.

– Я с тобой, Гальс. Нас, кажется, определили в один и тот же взвод.

Мы сравнили ладони левой руки: на обеих виднелся штамп: «5 Р. 8», что означало «пятая рота, восьмой взвод».

– Это что такое? – спросил Оленсгейм, который подошел к нам.

– Номер нашего отряда, ефрейтор, – объяснил Гальс. – Если ты не в восьмом, мы тебя знать не знаем.

Оленсгейм с опаской поглядел на ладонь.

– Вот черт. Я в одиннадцатом. Ты не знаешь, какова наша задача?

– Я-то нет, – молвил Гальс. – Спроси лучше капрала Ленсена. Он уж наверняка знает, что к чему.

– Мы едем на пикник, – засмеялся Ленсен. Он был недоволен: его звание не дало ему еще доступа к тайнам богов.

К нам подошел парень из гитлерюгенда, прелестный, как спелая барышня.

– Русские в бою держатся вместе? – спросил он, как будто задавал вопрос о футбольной команде противника.

– Еще как. – Гальс напоминал пожилую даму в гостиной.

– У вас вроде есть опыт, вот я и спросил, – оправдывался парень. Мы все были примерно одного возраста.

– Вот что я посоветую вам, молодой человек, – сказал Ленсен. Должна же быть хоть какая-то польза от повышения в звании! – Стреляй в первого попавшегося русского, и не раздумывая. Больших подонков, чем эти русские, нет на свете.

– Русские что, пойдут в атаку?

Оленсгейм аж побелел.

– Несомненно, мы атакуем первые, – произнес парень с лицом Мадонны, которого трудно было представить жестоким. Он вернулся к своим товарищам.

– Думаешь, нам скажут, что все-таки происходит? – Ленсен говорил громко, чтобы его услыхал фельдфебель.

– Заткнись, – рявкнул какой-то ветеран, растянувшийся на земле. – Когда всадят тебе свинец в задницу, тогда и узнаешь.

– Эй. – Солдат из гитлерюгенда не смог пропустить этих слов мимо ушей. – Какой ублюдок это так разговаривает?

– Вы бы молчали, сосунки, – пробурчал ветеран. По сравнению с нами он казался стариком: ему было уже за тридцать. Значит, он выносил тяготы войны уже несколько лет. – Мы еще тебя наслушаемся, когда получишь первую порцию.

Солдат из отряда «Молодых львов» поднялся и подошел к ветерану.

– Может быть, – произнес он уверенным тоном студента, изучавшего право или медицину, – вы объясните свое пораженческое настроение, которое подрывает всем боевой дух?

– Да пошел ты… – проговорил тот.

Цветастая речь парнишки его нисколько не тронула.

– Боюсь, я вынужден настаивать на ответе, – не унимался молодой солдат.

– Я уже сказал: вы – стадо баранов. Пока не получите по зубам, думать не начнете.

Еще один солдат из гитлерюгенда подскочил к ветерану словно ужаленный. Он был крепко сложен, а в глазах цвета стали сквозила непреодолимая решимость. Я думал, он кинется на ветерана, который даже не посмотрел в его сторону.

– Говоришь, мы маменькины сынки? – Его голос был таким же внушительным, как и вид. – Мы несколько месяцев проходили учения, так что не ты один крутой. Нас всех испытали на выносливость. Рюммер. – Он повернулся к товарищу. – Ударь меня.

Рюммер вскочил на ноги, и его крепкий кулак заехал другу в лицо. Тот покачнулся от удара, а затем подошел к ветерану. С губ «молодого льва» сочились две струйки крови, сбегавшие на подбородок.

– И не только я способен переносить удары.

– Ну и черт с тобой, – проговорил ветеран. Он решил, что дело не стоит того, чтобы вступать в драку перед самым началом наступления. – Вы все просто герои.

Он повернулся и начал насвистывать.

– Может, лучше напишете письмо семье, а не будете цепляться друг к другу? – предложил фельдфебель. – Скоро начнут собирать почту.

– Неплохая мысль, – сказал Гальс. – Напишу-ка я родителям.

В моем кармане лежало письмо Пауле, которое я носил уже несколько дней, никак не мог закончить. Я добавил еще нежных слов и свернул его в треугольник. Затем начал письмо к родителям. Как только становится страшно, все мы вспоминаем о родителях, особенно о матери. Чем ближе был час наступления, тем больше я боялся. Я хотел поведать матери о своих чувствах в письме. Лицом к лицу мне всегда было трудно говорить с родителями начистоту, признаваться им даже в мельчайших проступках. Я часто злился на них за то, что они мне не помогают. Но в этот раз я смог выразить наболевшее.

Я привожу свое письмо полностью:

«Дорогие мои родители, особенно мама!

Вы, наверное, ругаете меня за то, что я вам мало пишу. Я уже объяснил папе, что мы здесь живем так, что на письма времени не остается. (Тут я слегка приврал: Пауле я написал раз двадцать, а родителям лишь один раз.)

Но вот, наконец, я решил попросить у вас прощения и рассказать, как мне живется. Я мог бы написать тебе, мама, по-немецки: я достиг в нем больших успехов. Но по– французски мне писать пока еще немного легче. Жизнь у меня сносная. Я закончил переподготовку и стал настоящим воином. Хотел бы, чтобы вы своими глазами увидели Россию. Вы даже представить себе не можете, какая это огромная страна. Пшеничные поля в окрестностях Парижа – ничто по сравнению с тем, что мы видим здесь. Зимой было ужасно холодно, а теперь стоит сильнейшая жара. Надеюсь, нам не придется провести здесь еще одну зиму. Вы представить себе не можете, через что нам пришлось пройти. Сегодня мы подошли к линии фронта. Пока все спокойно; похоже, нас перебросили сюда на помощь товарищам. Гальс остается моим лучшим другом, нам весело вместе. Вы встретитесь с ним во время моего следующего отпуска, думаю, он вам понравится. А может, война к тому времени уже закончится, и мы благополучно вернемся домой. Все уверены: войне конец, так дальше не может продолжаться, мы не вынесем еще одной такой зимы. Надеюсь, что с моими братьями и сестрами все в порядке, а мой младший брат не слишком распространяется о том, что со мной происходит. Я даже выразить не могу, как мне хочется их увидеть. Папа рассказал, как вам трудно живется. Надеюсь, сейчас немного легче, и вы не так нуждаетесь. Не надо лишать себя всего, лишь бы собрать мне гостинец, мне хватает того, что есть. Мамочка, скоро я расскажу тебе о чудесном событии, которое произошло со мной в Берлине. А пока хочу еще раз сказать, как я вас всех люблю».

Я сложил письмо и вместе с посланием Пауле передал его почтальону. Письма отдали также Гальс, Оленсгейм, Краус, Ленсен.

Тем летним вечером 1943 года все было тихо. В темноте, правда, происходят столкновения между патрулями – но что делать, такова война.

Солдаты принесли ужин. Чуть позже мы поели. Трогать консервы из неприкосновенного запаса нам было запрещено: других запасов у нас не было.

Приближались сумерки, когда фельдфебель из нашего взвода подозвал нас к себе. Он объяснил, что мы должны делать. На большой карте района показал нам пункты, которые необходимо занять со всеми предосторожностями. По приказу мы должны быть готовы прикрыть пехотинцев, которые сначала поравняются с нами, а затем пойдут вперед. Он назвал места сбора и указал на другие подробности, которых я до конца не разобрал; затем фельдфебель посоветовал нам отдохнуть: до полуночи мы не понадобимся.

Мы стояли и долго смотрели друг на друга. Теперь все стало ясно: мы примем участие в полномасштабной атаке. У всех у нас появилось дурное предчувствие: у каждого на лице было написано: кто-то не вернется живым из боя. Даже в армии победителя есть убитые и раненые: так сказал сам фюрер. Но представить себя на месте убитого никто из нас не мог. Конечно, кто-то погибнет, но я-то буду лишь присутствовать на похоронах. Несмотря на то что опасность не вызывала сомнений, никто не мог и помыслить, что он будет лежать смертельно раненный. С другими людьми такое случается – это случается с тысячами других людей, но не со мной. Все мы думали только так, несмотря на терзавшие нас страхи и сомнения. Даже солдаты из гитлерюгенда, которые несколько лет только и воспитывали в себе готовность к самопожертвованию, не могли представить, что через несколько часов кого-то из них не будет в живых. Можно служить идее, построенной на логике, и готовиться к большому риску, но верить, что произойдет самое худшее, невозможно.

И вот наступила ночь. После удушающей дневной жары она принесла прохладу. Там, где не было войны, люди, должно быть, растянулись на траве перед домами и беседовали с друзьями, наслаждаясь погодой. Часто, когда я был маленький, мы с родителями перед сном совершали прогулку. Отец полагал, что нужно как можно больше наслаждаться такими летними вечерами, и держал меня на свежем воздухе, пока у меня не начинали сами собой закрываться глаза. Гальс заставил меня спуститься с облаков на землю:

– Сайер, приятель, будь внимателен, когда начнется бой. Глупо оказаться убитым перед самым концом войны.

– Да уж, – сказал я. – Глупо.

Всех нас занимали одни и те же мысли, разговаривать было невозможно. Нас всех занимал один вопрос: «Вернусь ли я из боя?»

Где-то в глубине блиндажа играл на гармонике один из «молодых львов». Ему подпевали товарищи. От внезапно раздавшегося разрыва снаряда мы вскочили.

Вот оно, началось! – подумалось каждому.

Но все затихло.

К нам подошел Ленсен.

– Первая линия советского фронта находится отсюда менее чем в четырехстах метрах, – объяснил он. – Мне только что сказал фельдфебель. Это же совсем рядом.

– Но и не слишком близко, – заметил ветеран, который не участвовал в споре. – Хоть выспимся в покое. Под Смоленском иваны прорыли окопы на расстоянии броска гранаты.

Все молчали.

– Я командую шестым взводом, – сказал Ленсен. – Мне нужно пробраться прямо под нос ивану, чтобы сковать движение, когда начнется наступление основных сил. Можете представить…

– И нам предстоит то же самое, – произнес фельдфебель, которому было поручено возглавлять наш взвод. – Я слыхал, что мы подойдем прямо к их позициям.

А мы-то молились о том, чтобы нам не выпало слишком опасное задание.

– Но ведь русские разведчики наверняка нас заметят, – в ужасе вскричал Линдберг.

– Да, это будет самая сложная часть операции. Остается надеяться на темную ночь. Нам сказали не стрелять до начала атаки, чтобы незаметно подобраться к позициям врага.

– Не забудьте о минах, – произнес ветеран, который и не собирался спать.

– Солдаты из штрафного батальона проверили подходы. Они сделали все, что было в их силах.

– Вот это мне нравится! – хмыкнул ветеран. – В любом случае, увидите проволоку, не дергайте.

– Если ты не заткнешься, – угрожающе произнес Ленсен, – то заснешь еще до атаки. – Он потряс крепким кулаком перед носом старого солдата. Тот ухмыльнулся, но промолчал.

– А что, если мы наткнемся на ивана? – спросил гренадер Краус. – Тогда нам нужно будет воспользоваться оружием, разве не так?

– Лишь в самом крайнем случае, – отвечал фельдфебель. – По идее мы должны неожиданно напасть на них и устранить без всякого шума.

Без всякого шума! Это как же?

– Ударить прикладом ружья или огреть лопатами? – встревоженно спросил Гальс.

– Лопатами, штыками, да чем угодно. Мы должны от них избавиться, вот и все. Не поднимая тревоги.

– Возьмем их в плен, – пробормотал юный Линдберг.

– Ты что, рехнулся? – сказал фельдфебель. – Отряд не может брать пленных во время наступления. Что мы с ними будем делать?

– Черт, – произнес Гальс. – Получается, нам нужно их ухлопать?

– Что, испугался? – спросил Ленсен.

– Вовсе нет. – Гальс желал показать, что он настоящий мужчина. Но лицо его побелело.

Я посмотрел на лопатку, висевшую у пояса моего лучшего друга. Тут нам пришлось встать, чтобы пропустить капитана и его роту.

– А в каком именно пункте мы находимся? – наивно спросил юный Линдберг.

– В России, – ответил ветеран.

Но никто не засмеялся. Фельдфебель объяснил, что мы находимся в трех милях к северо-западу от Белгорода.

– Пойду-ка я спать, – заикаясь, произнес Гальс. От всех этих приготовлений ему было явно не по себе.

Мы улеглись рядом друг с другом, даже не раскладывая спальные мешки. Во тьме поблескивал металл пулемета, который Гальс опустил дулом в траншею. Сон не шел – не потому, что мы не могли спать под открытым небом во всем снаряжении – так мы спали уже не один раз, но из-за того, что нас беспокоило будущее.

– Ну вас к черту… Высплюсь, когда окажусь на том свете, – во весь голос сказал гренадер Краус. Он поднялся и стал мочиться у стены траншеи.

Я еще долго лежал без сна и все думал, думал… В конце концов я погрузился в сон и проспал часа три. Разбудил меня отдаленный шум мотора. От моего движения проснулись Гальс и Гумперс, еще один гренадер, который лежал рядом и положил голову мне на плечо.

– Что там еще? – просипел он сонным голосом.

– Не знаю. Мне показалось, нас зовут.

– Который час? – спросил Гальс.

Я взглянул на подаренные в школе часы:

– Двадцать минут третьего.

– А когда светает? – спросил юный Линдберг, который совсем не сомкнул глаз.

– В это время года, наверное, рано.

Двигатели не умолкали.

– Если эти водители не заткнут свою тачку, они перебудят всех русских.

Мы попытались снова заснуть, но не смогли. Через полчаса за стенами блиндажа послышались какие-то звуки. Поскольку было темно, мы предположили, что это солдаты собирают свои пожитки. Повернулись в ту сторону, чтобы понять, что происходит, когда появился фельдфебель.

– Взводы восемь и девять? – спросил он, понизив голос.

– На месте! – отвечали взводные.

– Выходите через пять минут и отправляйтесь на назначенные позиции. Желаю удачи!

Все размышления мы тут же оставили позади, а в голове стало пусто, будто после анестезии. Все взялись за оружие, проверили, хорошо ли закреплено снаряжение, как учил нас капитан Финк, особенно правильно ли сидят ремешки, удерживающие каску. Гальс взвалил на плечи пулемет, а Линдберг, его помощник, протиснулся перед ним. Лишь ветеран – второй пулеметчик нашего взвода – действовал так, будто забыл, что нам предстояло. Он не спешил, в отличие от остальных. Он уже бывал в таких переделках, поэтому, прислонив тяжеленный пулемет к ноге, ждал приказа двигаться.

– Надеюсь, с тобой все в порядке, – обратился ветеран к своему пулемету с сардонической усмешкой.

– Восьмой взвод! – вызвал фельдфебель. Его голос звучал так, будто он получил удар током. – За мной и молча!

Мы вышли и, держась вместе, пошли по траншее к передовым позициям. Фельдфебель возглавлял шествие. Перед ним шел двадцатидвухлетний гренадер Гумперс; затем Гальс, которому только исполнилось восемнадцать, и Линдберг, которому не было и семнадцати; затем три пулеметчика, чех, возраст которого было трудно определить, а имя невозможно произнести, выходец из Судетской области. За мною шел ветеран с помощником, еще одним насмерть перепуганным мальчишкой. Замыкал шествие Краус, которому было далеко за двадцать. Мы шли правильным порядком, как нас учили в лагере, где пришлось здорово попотеть.

Слышались звуки, но, откуда они доносились, с русской стороны или с немецкой, было непонятно. Мы прошли несколько траншей, переполненных солдатами, еще спавшими в теплой летней атмосфере, и наконец посреди леса выбрались из своего окопа. Юный Линдберг, навьюченный, как ослик, споткнулся при подъеме, магазины пулемета, которые он нес, ударились друг о друга. Фельдфебель схватил его за лямки и помог выбраться наружу. Затем гневно посмотрел на него и двинул по голени. Мы поодиночке дошли до края леса. Вдруг фельдфебель остановился как вкопанный, и мы чуть не врезались друг в друга.

– Да здесь потемней, чем в преисподней, – шепнул мне ветеран.

Мне показалось, что наш проводник, дав нам сигнал остановиться, сам продолжал идти вперед. Мы ждали нового приказа. Несмотря на попытки соблюдать полную тишину, оружие все же издало несколько металлических звуков.

Фельдфебель вернулся, и мы снова отправились в путь. Добрались до окопов, расположенных на краю леса, где нас уже поджидали разведчики, затаившиеся, как змеи. Мы спустились в их небольшой окоп.

– Ложись на землю, – прошептал мне судетец, который в принципе шел впереди меня. – Передай остальным.

Один за другим мы покинули последние немецкие позиции и поползли по теплой земле, находившейся на ничейной территории. Я не отрывал глаз от подбитых гвоздями сапог судетца, пытаясь не выпускать его из виду. Время от времени передо мной возникал силуэт товарища, которому приходилось перелезать через какое-то препятствие. Иногда же носки сапог солдата, который полз передо мной, неожиданно останавливались в сантиметре от моего носа. Тогда меня охватывал ужас: а вдруг судетец потерял из виду идущего впереди. Но через мгновение он уже снова пускался в путь, и ко мне возвращалась уверенность: ведь я был не один.

В такие минуты даже у тех, кто склонен к размышлению, все мысли из головы улетучиваются. Кажется, что нет ничего важнее, чем сухая палка, которая врезалась тебе в живот и которую ты должен отбросить, не произведя шума. Чувства до предела обостряются, а сердце бьется так, что вот– вот выскочит из груди.

Мы, как черепахи, продвигались по успевшей нам изрядно надоесть русской земле.

Нам пришлось проползти по полосе песка, на которой нас можно было прекрасно заметить. Мы подмяли под себя колючие вьющиеся стебли, которые сначала приняли за протянутую русскими проволоку. Затем подошли к заболоченному оврагу и здесь остановились. Фельдфебель, который прекрасно ориентировался на местности, еще раз прокрутил в голове пройденный нами путь, пытаясь понять, где мы находимся в данный момент. Запах в овраге был как в чумном бараке. Когда мы снова отправились в путь, я с ужасом увидел две неподвижные фигуры, лежавшие на песке в двух метрах справа от нас. Я толкнул под локоть ветерана и указал на них, но тот посмотрел и равнодушно отвернулся. С ужасом я понял, что перед нами два трупа, и мы оставим их гнить, пока они не будут захоронены в братской могиле.

У меня возникло впечатление, что мы ползем в Китай. Прошло полчаса с тех пор, как мы отправились в путь, когда на глаза нам впервые попалась протянутая русскими проволока. Каждый из нас с сжавшимся сердцем ждал, когда передовой разведчик откроет нам путь. Всякий раз, слыша, как перекусывают проволоку, мы ожидали, что вот-вот взорвется мина и появится облако дыма. По нашим лицам, покрытым сажей, струился пот. Пока мы пробирались под советской проволокой, делая не более пятнадцати метров в час, постарели, наверное, на несколько лет.

Мы на минуту остановились и собрались вместе. С передовых позиций русских доносились какие-то звуки. Мы посмотрели друг на друга и поняли, что каждый из нас испытывает одни и те же чувства. Еще двадцать метров мы проползли по низкому кустарнику и по траве. Послышались голоса. Теперь сомнений не оставалось: мы добрались до первой линии русских.

Неожиданно показалась едва заметная фигура – советский разведчик, склонившийся над окопом, где находились его товарищи. Мы затаили дыхание и медленно подняли оружие, глядя на фельдфебеля, который застыл в напряжении, и друг на друга. Этот взгляд было трудно объяснить. Русский пошел в нашем направлении, затем вернулся. Фельдфебель достал из-за пояса нож. На мгновение сверкнуло его лезвие, а затем он медленно воткнул его в землю перед Гумперсом, указывая пальцем на русского.

Гренадер широко раскрыл глаза и с ужасом переводил взгляд с ножа на фельдфебеля. Тот нетерпеливо взмахнул рукой, и Гумперс дрожащей рукой схватился за рукоять кинжала. С немой мольбой гренадер пополз вперед. Мы со страхом следили за его движениями и покрепче сжали зубы, чтобы не закричать. Затем он исчез в темноте.

Русский продолжал мирно беседовать с друзьями, как будто война шла в тысяче километров от него. Он сделал еще несколько шагов. В отдалении послышались новые голоса. На несколько секунд, показавшихся вечностью, каждый из нас, казалось, забыл о своем существовании. Русский пошел туда, где затаился Гумперс, и повернулся. В этот момент за ним возникла вторая фигура. Это был Гумперс, одним прыжком преодолевший четыре-пять метров, отделявших его от жертвы. Русский развернулся. Мы услыхали приглушенный крик и звуки борьбы. Из окопа, находившегося чуть поодаль, донеслись голоса русских. Затем мы увидели фигуру нашего гренадера, который катился по земле, и услышали его крик:

– Друзья, на помощь!

Русский отпрыгнул в сторону. Ночь прорезал звук пулемета. Слева от меня начал стрельбу еще один пулемет, его пули настигли русского, который свалился в окоп.

Донеслись испуганные голоса:

– Немцы! Немцы!

Совершив бросок, на который, как я думал, он даже и не был способен, ветеран бросил правой рукой гранату. На две– три секунды она исчезла в темноте. Затем в окопе вспыхнул яркий свет и послышалось несколько вскриков. Вновь наступила тишина.

Мы как можно быстрее отошли, держась параллельно проволоке. Позади послышался шум. Рискуя нарваться на мину или на пулю, укрылись за холмом и, еле переводя дух, попытались занять оборонительную позицию.

– Идиоты! – закричал фельдфебель на Крауса и ветерана. – Разве я давал приказ открывать огонь? Теперь мы отсюда не выберемся.

Он боялся не меньше остальных.

– Но Гумперс просил о помощи, фельдфебель, – оправдывался Краус. – Он попал в переплет.

Через мгновение от вспышек трассирующих пуль и осветительных ракет вокруг стало светло: русские стреляли непрерывно и наугад бросали гранаты.

– С нами покончено.

Юный Линдберг чуть не плакал.

– Быстро, достаньте лопаты! – закричал судетец. – Надо окопаться, или они перебьют нас.

– Никому не двигаться! – скомандовал ветеран. Мы так боялись, что повиновались ему, не говоря ни слова. В его голосе звучало больше уверенности, чем у фельдфебеля. Мы совершенно застыли, даже боялись моргнуть. Снова вспышка. Каждому, кто не лежал лицом к земле, стали видны мельчайшие подробности на поле боя. Перед нами распростерлись трупы Гумперса и русского, еще пять или шесть линий окопов располагались перед клинообразными позициями пехоты. От других вспышек осветился край леса, откуда мы пришли. К счастью, русские, которые находились ближе всего от нас, ничего не заметили за прикрывавшим нас холмом. Но солдаты, расположенные на дальних позициях, которые мы заметили при вспышке, могли нас увидеть. И они действительно стали швырять гранаты, что получалось у русских совсем неплохо.

– Господи, – сказал ветеран. – Если они попадут в нас, с нами покончено.

– Давайте выроем окоп, – распустил сопли Линдберг.

– Да заткнись ты. Можешь копать животом, если уж так хочется, но оставь лопаты в покое. Если прикинемся мертвыми, может, они решат, что так оно и есть.

На другой стороне холма что-то упало с глухим звуком. С вершины на нас посыпалась земля. Новых вспышек не было, а уже упавшие осветительные ракеты затухали. Русские выкрикивали какие-то проклятия. Где-то слева разорвалась еще одна граната, мы услыхали сквозь шум взрыва, как разлетаются осколки. Рядом с ветераном раздался стон.

– Тихо. Держись! – проговорил он сквозь зубы своему напарнику. – Если они услышат хоть один звук, с нами будет покончено.

Парень схватился за лицо, перекошенное от боли. Его руки дрожали.

– Молчи. – Ветеран положил руку на локоть солдата. – Будь мужчиной.

Повсюду вокруг рвались гранаты. Напарник ветерана сжал кулаки, глаза его наполнились слезами. Он шмыгал носом.

– Тихо, – снова прошептал ветеран.

Ракеты на земле догорели, вокруг нас снова стало темно. Русские обнаружили севернее нас еще один немецкий отряд. Теперь пришла его очередь получить свою порцию пуль и гранат.

Параллельно нашей позиции проползли несколько русских солдат. По нашим спинам заструился холодный пот. Ветеран держал гранату в десяти сантиметрах от моего носа. Мы застыли. Русские добрались до самой проволоки, а затем повернули обратно.

Мы снова вздохнули. Раненый солдат зарылся лицом в землю, чтобы приглушить стоны.

– Трясутся не меньше нашего, – произнес ветеран. – Им приказывают ползти сюда и выяснить обстановку. Они пройдут немного, а затем со всех ног несутся обратно, и докладывают, что ничего не видели.

– Уже почти рассвело, – прошептал фельдфебель. – Думаю, нам лучше остаться здесь.

– А я так не думаю, фельдфебель. Нам лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

– Может, вы и правы. Ты. – Фельдфебель указал на Гальса. – Метрах в двадцати отсюда окоп, рядом с проволокой. Быстро туда.

Гальс и Линдберг заскользили по-пластунски в указанном направлении.

– Куда попало? – спросил ветеран у раненого, тронув его за плечо.

Мальчишка поднял лицо, вымазанное грязью и слезами.

– Я не могу пошевелиться, – сказал он. – Болит здесь. – Он дотронулся до бедра.

– Задело осколком. Не двигайся. Мы пришлем тебе помощь.

– Хорошо, – сказал парень и снова уткнулся в грязь.

– Наши войска должны быть здесь через десять – пятнадцать минут, если все пройдет хорошо, – сказал фельдфебель, посмотрев на часы.

На горизонте замаячил рассвет. Вскоре встанет солнце. Мы лихорадочно ждали.

– Разве вначале не будет артподготовки?

– Нам повезет, если ее не будет, – произнес ветеран. – Нам от нее будет не легче, чем иванам.

– Артподготовки не будет, – объяснил сержант. – Первые отряды должны неожиданно напасть на противника. Нас же послали нейтрализовать его оборону.

– Но наши солдаты могут принять нас за русских и перерезать глотки.

– Не исключено, – усмехнулся ветеран.

До нас доносились голоса русских. Слышимость была такая, что казалось, мы сидим рядом с ними в траншее.

– Они-то уж не беспокоятся, – заметил чех.

– А что толку беспокоиться? Через час мы все равно будем на том свете, – произнес ветеран так, будто думал вслух.

Быстро светало. Мы уже различали пехоту русских, находившуюся на прицеле пулемета ветерана, а ниже слева неподвижную серую массу: это затаились Гальс, Линдберг и пулемет.

– Ты, парень, – обратился ко мне ветеран. – Заменишь моего напарника. Давай сюда, ложись слева от меня.

– Сейчас, – сказал я и пополз в указанном направлении, уткнувшись через минуту носом в ленту пулемета.

Теперь мы могли как следует рассмотреть позиции русских, находившиеся в ста метрах от нас. С нашего холма, расположенного прямо напротив противника, мы видели серые, испачканные лица. Теперь я сам удивляюсь, как это русские не захватили наш холм. Однако повсюду вокруг были такие же возвышенности, и занять их все противнику не представлялось возможным. Фельдфебель указал нам на что-то происходившее слева от нас.