Текст книги "Война миров. В дни кометы"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Я нагнулся, наблюдая за боевым треножником, и тут только окончательно убедился, что в колпаке его спрятан марсианин. Когда зеленое пламя вспыхнуло ярче, я разглядел его лоснящийся покров и блеск его глаз. Вдруг послышался крик, и я увидел, как длинное щупальце перегнулось за плечо машины к маленькой клетке, висевшей в виде горба за его спиной. Потом подняло что-то барахтавшееся высоко в воздухе, какой-то черный, неясный, загадочный предмет на фоне звездного неба. Когда этот предмет снова опустили, то при зеленом отблеске я увидел, что это человек. В течение одной минуты я успел его разглядеть. Это был хорошо одетый, сильный, румяный, средних лет мужчина. Три дня назад он, вероятно, пользовался хорошим положением в обществе. Я видел его широко раскрытые глаза и отблеск огня на его пуговицах и часовой цепочке. Он исчез по другую сторону кучи, и одно мгновение все было тихо, но потом послышался снова жалобный крик и заглушенный, но довольный вой марсиан…

Я присел на щебень, потом вскочил, зажал руками уши и бросился в судомойню. Викарий обхватил голову руками, молча пригнулся к полу, взглянул на меня, когда я проходил мимо, всхлипнул, очевидно думая, что я покидаю его, и кинулся за мной.

Эту ночь мы просидели в судомойне; несмотря на ужас, нам очень хотелось взглянуть в щель. Надо было действовать, но я тщетно пытался придумать какой-нибудь способ спасения. Только на следующий день смог я уяснить себе наше положение. Викарий был не способен ни к какому обсуждению. От страха он сделался порывистым, лишился способности логично рассуждать и предвидеть. В сущности, он почти уже стал животным. Мне приходилось рассчитывать исключительно на самого себя. Обдумав вое хладнокровно, я решил, что, несмотря на весь ужас нашего положения, отчаиваться нечего. Наша главная надежда в том, что марсиане, может быть, расположились в яме только временно. Даже если они превратят ее в постоянный лагерь, то и тогда нам может представиться случай к бегству, если они не сочтут нужным охранять ее. Я обдумал также весьма тщательно план подкопа в противоположную от ямы сторону, но здесь нам угрожала опасность попасться на глаза какому-нибудь сторожевому треножнику. Кроме того, я должен рыть один. Викарий вряд ли пригоден для такой работы.

Это было на третий день, когда (если память мне не изменяет) я увидел, как убили человека, – это был единственный раз, когда я действительно видел, чем питаются марсиане. После этого случая я больше не подходил к щели днем. Я отправился в судомойню, отворил дверь и несколько часов тихо рыл топором землю. Но когда я вырыл отверстие фута два глубиной, рыхлая земля с шумом осела, и я не решился копать дальше. Я замер и долго лежал на полу, боясь пошевелиться. После этого я уже не помышлял о подкопе.

Марсиане произвели на меня столь тягостное впечатление, что я почти не надеялся на помощь со стороны людей. Вдруг на четвертую или на пятую ночь я услыхал, как будто, выстрелы из тяжелых орудий.

Была глубокая ночь, луна ярко сияла. Марсиане убрали экскаватор и куда-то скрылись. Только вдалеке стоял боевой треножник, да в одном из углов ямы многорукая машина продолжала работать как раз под щелью, в которую я смотрел. В яме было совсем темно, за исключением тех мест, куда падал лунный свет и отблески многорукой машины, которая одна нарушала тишину своим лязгом.

Ночь была ясная, светлая; луна, одна из всех планет, царила в небе. Мне послышался собачий вой, и этот знакомый звук заставил меня насторожиться. Потом очень отчетливо я услышал гул, точно от больших орудий. Я насчитал шесть выстрелов и после долгого перерыва – еще шесть. Потом все снова стихло.

Глава IV. Смерть викария

Это произошло на шестой день нашего заключения. Я смотрел в щель и вдруг ощутил, что остался один. Вместо того чтобы стоять подле меня и отталкивать от щели, викарий почему-то ушел в судомойню. Это показалось подозрительным. Я быстро, но бесшумно вернулся в судомойню. В темноте я услышал, что викарий пьет. Я протянул руку в темноту, и мои пальцы нащупали бутылку бургундского.

Несколько минут мы боролись. Бутылка упала и разбилась. Я выпустил его и поднялся. Мы стояли, тяжело дыша и угрожая друг другу. Наконец я встал между ним и запасами провизии и сказал, что решил ввести строгую дисциплину. Я разделил весь запас пищи на части, так чтобы ее хватило на десять дней. Днем он попытался снова подобраться к пище. Я дремал, но сразу же встрепенулся. Весь день и всю ночь мы сидели друг против друга; хотя я и устал, но не уступал, он же плакал и жаловался на голод. Я знаю, что прошли одна ночь и один день, но мне казалось и тогда, и теперь, что время тянулось бесконечно.

Несходство наших характеров вело к все более открытым столкновениям. В течение двух долгих дней мы перебранивались вполголоса, спорили, пререкались. Иногда я терял самообладание и бил его; иногда я пытался ласково убеждать его; раз я попытался даже соблазнить его последней бутылкой бургундского: в кухне была труба для дождевой воды, откуда я мог напиться. Но ни уговоры, ни угрозы не подействовали: казалось, он сошел с ума. Он не прекращал попыток захватить провизию, разговаривал вслух сам с собой. Он держался очень неосторожно, и мы каждую минуту могли быть обнаружены. Скоро я заметил, что он окончательно потерял рассудок, – я оказался один на один в темноте с сумасшедшим. Мне кажется, что и я был уже не вполне нормален. Меня мучили страшные, безумные сны. Как ни странно, но мне кажется, что сумасшествие викария вовремя предостерегло меня; я взял себя в руки и потому сохранил рассудок.

На восьмой день викарий начал говорить громко, и я ничем не мог удержать потока его красноречия.

– Это справедливое наказание, о Боже! – повторял он поминутно. – Справедливое! Накажи меня и всех вокруг. Мы согрешали и впали в грехи… Повсюду несчастья, бедных топтали в пыли, а я молчал. То, что я проповедовал, было безумием… Мне нужно было встать и, не жалея жизни своей, призывать их к раскаянию, к раскаянию… Угнетатели бедных и нуждающихся! Виноградник Божий!..

Потом он снова вспомнил о еде, к которой я его не допускал, умолял меня, просил, плакал, угрожал. Он начал повышать голос; я попытался утихомирить его; он понял, что может держать меня в своей власти, и грозил, что будет кричать и привлечет внимание марсиан. Это испугало меня поначалу; но моя уступчивость уменьшила бы наши шансы на спасение. Хотя я не верил ему, но считал возможным, что он так поступит. В тот день, во всяком случае, он не привел в исполнение своей угрозы. Он говорил, постепенно повышая голос, в течение восьмого и девятого дней, – это были угрозы, мольбы, перемешанные с раскаянием в недостойном служении Богу. Мне было жаль его. Немного поспав, он снова принялся кричать так громко, что я вынужден был вмешаться.

– Тише, тише! – умолял я.

Он встал на колени в темноте, недалеко от медной кухонной посуды.

– Я слишком долго молчал, – сказал он так громко, что его должны были услышать в яме, – теперь я должен свидетельствовать. Горе этому беззаконному граду. Горе! Горе! Горе! Горе обитателям Земли, ибо уже прозвучала труба…

– Замолчите! – просил я, вскакивая в ужасе, почти уверенный, что марсиане услышат нас. – Замолчите…

– Нет! – воскликнул вновь викарий, поднимаясь и простирая руки. – Меня осенил Господь! – В три прыжка он был у двери в кухню. – Я должен свидетельствовать. Я иду. Я и так уже слишком долго медлил.

Я схватил сечку со стены и бросился за ним. Я был в бешенстве от страха. Настиг я его посреди кухни. Поддаваясь последнему порыву человеколюбия, я обернул острие к себе и ударил его тупой стороной. Он упал ничком на пол. Я споткнулся о его тело и остановился, тяжело дыша. Он лежал неподвижно.

Вдруг я услышал шум снаружи, как будто осыпалась штукатурка, и треугольное отверстие в стене закрылось. Я взглянул вверх и увидел многорукую машину, вступающую в пролом стены. Одно из сокращавшихся щупальцев извивалось среди обломков. Показалось второе щупальце, скользившее по рухнувшим балкам. Я замер от ужаса. Потом увидел зеркальную пластинку около чудовищного лица и большие темные глаза марсианина. Металлический спрут извивался щупальцами в проломе.

Я повернулся, споткнулся о викария и остановился у двери судомойни. Щупальце просунулось на два ярда в кухню, извиваясь и поворачиваясь. Несколько секунд я стоял, как зачарованный, глядя на это странное порывистое приближение. Потом, тихо вскрикнув от страха, спрятался в судомойню. Я дрожал и едва стоял на ногах. Я открыл дверь в угольный погреб и стоял в темноте, глядя через щель двери в кухню и прислушиваясь. Заметил ли меня марсианин? Что он там делает?

В кухне что-то двигалось, задевало за стены с легким металлическим побрякиванием, точно связка ключей на кольце. Какое-то тяжелое тело – я догадался какое – поволокли по полу кухни в отверстие. Я не удержался, подошел к двери и заглянул в кухню. В треугольном, освещенном солнцем отверстии я увидал марсианина у многорукой машины – он внимательно рассматривал голову викария. Я сразу же подумал, что он догадается о моем присутствии по рубцу от удара, который я нанес викарию.

Я пополз в угольный погреб, затворив дверь и в темноте принялся зарываться в дрова и уголь. Каждую минуту я прислушивался, не протянул ли в отверстие марсианин свое щупальце.

Вдруг легкое металлическое побрякивание возобновилось. Щупальце медленно двигалось по кухне. Все ближе и ближе – уже в судомойне. Я надеялся, что щупальце не достанет до меня. Щупальце царапнуло по двери погреба. Наступила целая вечность почти невыносимого ожидания; я услышал, как стукнула щеколда. Он отыскал дверь. Марсиане понимают, что такое двери.

Щупальце провозилось с щеколдой не более одной минуты; потом дверь отворилась.

В темноте я сумел разглядеть это металлическое щупальце, напоминавшее хобота слона. Щупальце приближалось ко мне, трогало и ощупывало стену, куски угля, дрова и потолок. Это был какой-то темный червяк, поворачивавший свою слепую голову.

Щупальце коснулось каблука моего ботинка. Я чуть не закричал, но сдержался, укусив себя за руку. С минуту все было тихо. Я уже начинал думать, что оно исчезло. Вдруг, неожиданно щелкнув, оно схватило что-то, подумав, что это я, – и, как будто, стало удаляться из погреба (я не был вполне в этом уверен). Очевидно, оно захватило кусок угля.

Я воспользовался случаем, переменил положение и прислушался.

Вдруг я снова услыхал знакомое побрякивание. Оно приближалось ко мне – медленно, медленно, царапая стены и постукивая по мебели.

Я не знал, дотянется оно до меня или нет. Вдруг сильным и коротким ударом оно захлопнуло дверь угольного склада. Я слышал, как оно заходило по кладовой, слышал, как передвигались жестянки с бисквитами, как разбилась бутылка. Потом новый удар в дверь склада. Потом тишина, перешедшая в томительное ожидание.

Щупальце скрылось?

Да, как будто.

Оно не возвращалось больше в мой погреб; но я пролежал весь десятый день в темноте, зарывшись в угле и дровах, не смея даже выползти, чтобы напиться. Мне страшно хотелось пить. Только на одиннадцатый день я решился выползти из своего убежища.

Глава V. Тишина

Прежде чем пойти в кладовую, я затворил дверь из кухни в судомойню. Но кладовая была пуста; вся провизия исчезла – до последнего куска. Очевидно, марсианин все забрал вчера. Сначала я пришел в отчаяние – я не ел и не пил в течение одиннадцатого и двенадцатого дней. Рот и горло у меня пересохли. Я сильно ослабел. Я сидел в судомойне в темноте, в полном отчаянии. Мне мерещилась разная еда. Мне казалось, что я оглох, так как звуки, которые я привык слышать со стороны ямы, совершенно прекратились. Я не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы бесшумно подползти к щели в кухне, иначе бы я это сделал.

На двенадцатый день мое горло так пересохло от жажды, что я, рискуя привлечь внимание марсиан, стал качать скрипевший насос около раковины и добыл стакана два темной мутной жидкости. Питье подкрепило меня, и я несколько приободрился, видя, что вслед за шумом от насоса не появилось ни одного щупальца.

В течение этого времени я вспоминал о викарии и о его смерти как во сне.

На тринадцатый день я выпил еще немного воды и в полудремоте грезил о пище и строил фантастические, невыполнимые планы побега. Как только я начинал дремать, меня мучили кошмары: смерть викария, роскошные блюда. Но и во сне и наяву я чувствовал какую-то мучительную боль, которая заставляла меня пить без конца. Свет, проникавший в судомойню, был теперь не сероватый, а красноватый. Моему больному воображению этот свет казался кровавым.

На четырнадцатый день я отправился на кухню и очень удивился, увидев, что трещина в стене заросла красной травой, и от этого полусумрак стал красноватым.

Рано утром на пятнадцатый день я услышал в кухне какой-то странный, но знакомый звук. Прислушавшись, я решил, что это должно быть повизгиванье и царапанье собаки. Войдя в кухню, я увидел собачью морду, просунувшуюся в щель между зарослью красной травы. Я очень удивился. Почуяв меня, собака отрывисто залаяла.

Я подумал, что в случае, если мне удастся заманить ее в кухню без шума, я смогу убить ее и съесть. Во всяком случае, лучше убить ее, так как она может привлечь внимание марсиан.

Я потянулся к ней, ласково поманил:

– Песик! Песик!

Но собака куда-то скрылась.

Я прислушался: нет, я не оглох – в яме в самом деле тихо. Я различил только какой-то звук, похожий на хлопанье крыльев птицы, да еще резкое карканье – и больше ничего.

Долго я стоял у щели, не решаясь раздвинуть красную поросль. Раз или два я расслышал царапанье – это бегала собака по песку. Слышался как будто шорох от крыльев птиц – и только. Наконец, осмелев, я выглянул наружу.

В яме никого. Только в одном углу стая ворон дралась над трупами мертвецов, высосанных марсианами.

Я оглянулся кругом, не веря своим глазам. Ни одной машины. Яма опустела. В одном углу – груда серовато-синей пыли, в другом – несколько алюминиевых полос, да черные птицы над человеческими скелетами.

Медленно пролез я сквозь красную поросль на куче щебня. Я мог смотреть во все стороны, только сзади, на севере, торчал дом, – и нигде я не заметил никаких признаков присутствия марсиан. Яма начиналась как раз у моих ног, и по щебню я мог добраться до вершины развалин. Значит, я спасен… От радости я даже задрожал.

Несколько минут я стоял в нерешительности; потом вдруг в порыве отчаянной решимости, с бьющимся сердцем вскарабкался на вершину обломков, под которыми я был так долго заживо погребен.

Я осмотрелся еще раз. И к северу ни одного марсианина.

Когда в последний раз я видел эту часть Шина при дневном свете, то здесь тянулась извилистая улица из комфортабельных белых и красных домиков, перемешанных с тенистыми деревьями. Теперь я стоял на куче мусора, кирпичей, глины и песка, над которой росла какая-то густая красная растительность, похожая на кактусы, заглушавшая все земные растения. Деревья вблизи стояли без листьев, черные; поросль красных побегов взбиралась по еще не засохшим стволам.

Окрестные дома все были разрушены, но ни один не сгорел. Некоторые стены уцелели до второго этажа, но все окна были разбиты, двери выломаны. Красная трава росла даже в комнатах без крыш. Внизу в яме вороны дрались из-за падали. Несколько птиц прыгало кое-где по разваливам. Вдали по стене одного из домов осторожно спускалась худая кошка, но людей я не заметил нигде.

День казался мне по контрасту с моим недавним заключением ослепительным, небо – ярко-голубым. Легкий бриз слегка шевелил красную траву, растущую повсюду как бурьян. И каким чудесным показался мне воздух!

Глава VI. Что сделали марсиане за две недели

Несколько минут я стоял, шатаясь на груде мусора, не думая об опасности. В той неуютной каморке, откуда только что вышел, я все время думал об опасности. Я не знал, что произошло за это время, я был поражен при виде такого зрелища. Я ожидал увидеть Шин в развалинах, но открывшийся передо мной ландшафт совсем не походил на земной.

В этот момент я испытал чувство, чуждое людям, но хорошо знакомое подвластным нам животным. Я почувствовал то, что чувствует кролик, возвратясь к своей норке и вдруг очутившись перед дюжиной землекопов, срывших до основания его жилище. Я почувствовал тогда впервые смутно то, что стало потом для меня вполне ясным, что угнетало меня в течение многих дней: чувство развенчанности, убеждение, что я уже не царь на земле, а животное среди других животных под пятой марсиан. С нами будет то же, что и с другими животными, – мы будем подстерегать, караулить, убегать и прятаться. Царство человека кончилось.

Эта мысль промелькнула и прошла, как только я ее до конца осознал, и преобладающим чувством стало ощущение голода после столь долгого и ужасного поста. Невдалеке от ямы, за заросшей красной травой стеной, я увидел клочок уцелевшего сада. Это внушило мне надежду, и я стал пробираться, увязая по колено и по шею в красной траве, но чувствуя себя в безопасности. В такой густой растительности легко можно спрятаться. Стена сада была около шести футов высоты, и когда я попробовал вскарабкаться на нее, оказалось, что я не могу достать до верха; я прошел дальше вдоль стены до угла и, цепляясь за все лепные украшения на угловом столбе, взобрался наверх и спрыгнул в сад. Тут я нашел несколько молодых луковиц, пучок шпажной травы и мелких морковок. Собрав все это, я перелез через разрушенную стену и направился к Кью среди деревьев, обвитых красной и карминовой порослью. Это походило на прогулку среди кровавых сталактитов. Я думал только о бегстве и о еде: уйти как можно скорее из этой проклятой, непохожей на земную местности.

Немного дальше в траве я нашел несколько грибов, которые съел, но эта жалкая пища только распалила мой голод. Затем наткнулся на темную полосу стоячей воды – там раньше, очевидно, были луга. Сначала я недоумевал, откуда эта влага среди жаркого сухого лета, но потом я обнаружил, что она вызвана тропически-буйным произрастанием красной травы. Как только это необыкновенное растение встречало воду, оно очень быстро достигало прямо-таки гигантских размеров и разрасталось необычайно. Его семена попали в воды Уэя и Темзы, и быстро растущие водянистые побеги скоро покрыли обе реки.

В Путни, как я после увидел, мост был почти скрыт зарослями травы; у Ричмонда воды Темзы разлились широким, но неглубоким потоком по лугам Хэмптона и Твикинхэма. Вместе с разливом разносилась и красная трава, и скоро все разрушенные виллы в долине Темзы были затянуты этой красной топью, на краю которой я находился. Благодаря этому были скрыты следы опустошения, произведенного марсианами.

В конце концов красная трава погибла так же быстро, как и выросла, вследствие болезни, очевидно, вызванной какими-то бактериями.

Благодаря естественному отбору все земные растения выработали в себе способность сопротивляться бактериальным заражениям, – они никогда не погибают без упорной борьбы; но красная трава засыхала на корню. Листья ее белели, морщились, делались хрупкими и отваливались при малейшем прикосновении; вода, помогавшая прежде развитию красной травы, теперь уносила последние ее остатки в море.

Прежде всего, как только я подошел к воде, я, конечно, утолил жажду. Я выпил очень много воды и, повинуясь какому-то импульсу, стал жевать листья красной травы. Они оказались очень водянистыми и имели неприятный металлический привкус. Я заметил, что вода неглубока и я безопасно могу пройти вброд, хотя красная трава и заплеталась за ноги. Но глубина, очевидно, увеличивалась по мере приближения к реке, и я поэтому повернул обратно по направлению к Мортлеку. Я старался держаться дороги, ориентируясь по случайным развалинам придорожных вилл, заборов и фонарей, и наконец выбрался из топи к холму у Рохэмптона и вышел на луга Путни.

Здесь ландшафт изменился: повсюду лежали руины. Местами земля была так опустошена, как будто над ней пронесся циклон, а через несколько десятков ярдов дальше попадались совершенно нетронутые участки: дома с чистыми задернутыми шторами и запертыми дверями, казалось, были покинуты на день – на два их обитателями, или в них еще спали. Красная трава росла уже не так густо, высокие деревья вдоль улицы были свободны от красных ползучих растений. Я искал пищи среди деревьев, но ничего не нашел. Зашел также в два безлюдных дома, но в них, очевидно, уже побывали другие, и они были разграблены. Остаток дня я пролежал в кустарнике. Я выбился из сил и не мог идти дальше.

За все время я не встретил ни одного человека и не заметил нигде марсиан. Мне попалась навстречу пара голодных собак, но обе убежали от меня и не подошли ближе, несмотря на то что я их манил к себе. Близ Рохэмптона я наткнулся на два человеческих скелета – не трупа, а скелета, так чисто они были обглоданы; в лесу я нашел разбросанные и обглоданные кости кошек и кроликов и череп овцы. Но на них ничего не осталось, сколько я ни глодал их.

После заката солнца я пошел по дороге к Путни, где, как мне показалось, марсиане пустили тепловой луч. В одном саду за Рохэмптоном я достал молодого картофеля и немного утолил голод. Из сада открывался вид на Путни и реку – мрачный и пустынный: почерневшие деревья, черные покинутые развалины, у подножья холма красноватые болота разлившейся реки и гнетущая тишина. Я чувствовал ужас при мысли, как быстро произошла эта перемена.

Сначала я даже подумал, что все человечество уничтожено, сметено с лица земли и я стою здесь один, последний оставшийся в живых человек. У самой вершины Путни-Хилла я нашел еще один скелет: руки его были оторваны и лежали в нескольких ярдах от тела. Продвигаясь дальше, я все более и более убеждался, что все люди в этой местности уничтожены, за исключением немногих беженцев вроде меня. Марсиане, очевидно, ушли дальше в поисках пищи, бросив опустошенную страну. Может быть, сейчас, в эту минуту, они разрушают Берлин или Париж. Или, может быть, они направились к северу…

Глава VII. Человек на вершине Путни-Хилла

Я провел эту ночь в гостинице на вершине Путни-Хилла и спал в постели первый раз со времени моего бегства в Летерхэд. Не стоит рассказывать, как я совершенно напрасно ломился в дом, а потом обнаружил, что входная дверь закрыта снаружи только на щеколду; как я обшарил все комнаты в поисках пищи и, наконец, уже отчаявшись, нашел в какой-то комнатке – кажется, в спальне прислуги – черствый хлеб, обгрызенный крысами и две банки консервов из ананасов. Кто-то уже обыскивал дом и опустошил все. Позднее я нашел в буфете несколько сухарей и сандвичей, очевидно, незамеченных. Сандвичи были совсем несъедобны, сухарями же я не только утолил голод, но и наполнил карманы. Я не зажигал лампы, боясь, что какой-нибудь марсианин разгуливает по этой части Лондона, отыскивая пищу. Прежде чем улечься, я долго в беспокойстве переходил от окна к окну и высматривал, нет ли где-нибудь этих чудовищ. Спал я плохо. Лежа в постели, я заметил, что думаю вполне логично, чего не было со дня моей стычки с викарием.

В течение всего этого времени я находился в возбужденном нервном состоянии или был тупо безразличен. В эту ночь мой мозг, подкрепленный пищей, снова прояснился, и я начал логически мыслить.

Меня интересовали три вещи: смерть викария, местопребывание марсиан и участь моей жены. О викарии я вспоминал без всякого чувства ужаса или угрызения совести; я смотрел на его смерть как на свершившийся факт, о котором неприятно вспоминать, но никаких угрызений совести я не чувствовал. Тогда, как и теперь, я считал, что шаг за шагом я был принужден к этому роковому удару, поскольку был слепым орудием неизбежных сложившихся обстоятельств. Я не осуждал себя, но воспоминание об этом преследовало меня. В тишине ночи я припоминал все подробности наших разговоров с момента нашей встречи. Он склонился надо мной и, не обращая внимания на мою жажду, указывал на огонь и дым среди развалин Уэйбриджа. Мы были слишком различны, но случай свел нас вместе. Если бы я мог предвидеть финал, то оставил бы его в Холлифорде. Но я не предвидел; преступлением было бы, если бы я предвидел и не сделал этого. Я передал все как было. Свидетелей нет – я мог бы утаить это, но я рассказал обо всем; пусть сам читатель думает что хочет.

Когда наконец я освободился от мерещившегося мне распростертого тела, передо мной встал вопрос о марсианах и моей жене. Что касается первого вопроса, у меня не было никаких данных. Я мог предполагать что угодно. Со вторым вопросом дело обстояло не лучше. И вдруг ночь показалась мне ужасной. Я сидел на постели, всматриваясь в темноту… Странная ночь. Она показалась мне еще более странной, когда на рассвете я крадучись выбрался из дома, точно крыса из своего укрытия. Эта война по крайней мере должна научить нас жалости к тем лишенным разума существам, которые должны сносить наше господство.

Утро было ясное. Восток розовел и клубился золотыми облачками. По дороге с вершины Путни-Хилла к Уимблдону виднелись следы того потока паники, который устремился отсюда к Лондону в ночь на понедельник, после начала сражения с марсианами: двухколесная ручная тележка с надписью «Томас Лоб, зеленщик, Нью-Молден», со сломанным колесом и брошенным жестяным ящиком, чья-то соломенная шляпа, затоптанная в затвердевшую теперь грязь, а на вершине Вест-Хилла – осколки разбитого стекла со следами крови. Я шел медленно, не зная, что предпринять. Я думал пойти в Летерхэд, хотя и знал, что меньше всего было шансов отыскать жену там. Конечно, если только смерть не настигла моих родственников внезапно, то они бежали оттуда вместе с ней; но мне казалось, что там я мог бы разузнать, куда бежали жители Суррея. Я хотел найти жену, но не знал, как мне найти ее; беспокоился о ней и о всем человечестве. Я понимал, что совершенно одинок. Повернул от угла и под прикрытием деревьев и кустов пошел к обширному уимблдонскому лугу.

На темной почве выделялись желтые пятна дрока и вереска – красной травы не было видно. Я осторожно пробирался по краю открытого пространства. Взошло солнце, залив все своим живительным светом. Я наткнулся в луже под деревьями на выводок из лягушек и остановился посмотреть на них, учась у них упорству к жизни. И вдруг неожиданно повернулся, почувствовав, что за мной наблюдают, и заметив что-то спрятавшееся за кусты. Постояв, я сделал шаг к кустам, из которых высунулся человек с тесаком. Я медленно продвигался к нему. Он стоял молча, не двигаясь, и наблюдал за мной.

Подойдя ближе, я разглядел, что одежда на нем такая же грязная, как и на мне, точно его протащили по канализационной трубе.

Подойдя еще ближе, я увидел, что весь он перемазан в тине, глине и саже. Черные волосы падали ему на глаза, лицо было смуглое, грязное и осунувшееся, так что в первую минуту я не узнал его. На нижней части лица у него краснел шрам.

– Стой! – закричал он, когда я подошел к нему на расстояние десяти ярдов.

Я остановился. Голос у него был хриплый.

– Откуда вы идете? – спросил он.

Я молча наблюдал за ним.

– Я иду из Мортлека, – ответил я. – Меня засыпало около ямы, которую марсиане вырыли возле своего цилиндра. Я выбрался оттуда и спасся.

– Тут мало пищи, – сказал он. – Это моя земля, весь этот холм до реки, до Клейхэма и до края луга. Пищи тут найдется только на одного. Куда вы идете?

Я ответил не сразу.

– Не знаю, – сказал я, – я просидел в развалинах разрушенного дома тринадцать или четырнадцать дней. Я не знаю, что случилось за это время.

Он посмотрел на маня недоверчиво, выражение его лица немного смягчилось.

– Я не хочу оставаться тут, – сказал я, – я думаю идти в Летерхэд – там моя жена.

Он показал на меня пальцем.

– Это вы, – спросил он, – человек из Уокинга? Так вас не убили под Уэйбриджем?

Я тоже узнал его.

– Вы тот артиллерист, который заходил в мой сад?

– Здоро́во, – сказал он. – Нам повезло обоим, не правда ли?

Он протянул мне руку, которую я пожал.

– Я прополз по сточной трубе, – продолжал он. – Они не всех перебили. Когда они ушли, я по полям пробрался к Уолтону. Но… не прошло и шестнадцати дней, а ваши волосы поседели. – Вдруг он тревожно оглянулся через плечо. – Это только грач, – сказал он. – Теперь замечаешь даже тень от птиц. Это место открытое, заберемся в кусты и потолкуем.

– Видели вы марсиан? – спросил я. – С тех пор как я выбрался…

– Они ушли к Лондону, – перебил он. – Я думаю, они там разбили лагерь побольше. Ночью раз по дороге к Хэмпстеду по всему небу светило зарево. Точно от большого города. И в зареве двигались их тени. При дневном же свете их не было видно. Но ближе… Я не видел их… – Он сосчитал по пальцам. – Пять дней… Потом я видел, как двое из них тащили что-то большое к Хеммерслиту. А позапрошлую ночь… – Он остановился и многозначительно добавил: – Опять появилось зарево, да в воздухе что-то носилось. Я думаю, они построили летательную машину и пробовали летать.

Я оперся руками и коленями, мы поползли к кустам.

– Летать?

– Да, – сказал он, – летать.

Я прополз дальше до небольшого возвышения и сел.

– Значит, с человечеством покончено… – сказал я. – Если они могут летать, они просто пролетят над всей землей…

Он кивнул головой.

– Они полетят. Здесь тогда станет чуточку легче. Да, впрочем… – Он посмотрел на меня. – Разве не видите, что наши дела плохи. Я в этом убежден. Мы уничтожены… Разбиты…

Я взглянул на него. Как это ни странно, мне не приходила в голову эта мысль, такая очевидная.

Я все на что-то смутно надеялся по привычке. Он решительно повторил:

– Уничтожены! Все кончено. Они потеряли одного, только одного. Они хорошо укрепились и разбили величайшую державу в мире. Они растоптали нас. Смерть одного марсианина под Уэйбриджем была случайностью. Ведь эти марсиане – только пионеры. Они продолжают прибывать. Эти зеленые звезды… Я не видел их уже пять или шесть дней, но я уверен, что они каждую ночь падают где-нибудь. Мы бессильны. Мы уничтожены.

Я ничего не ответил ему, тщетно пытаясь найти какие-нибудь возражения.

– Это даже не война, – продолжал артиллерист, – разве может быть война между людьми и муравьями?

Мне вдруг вспомнилась ночь в обсерватории.

– После десятого выстрела они не стреляли больше, по крайней мере до прибытия первого цилиндра.

– Откуда вы знаете? – спросил артиллерист.

Я объяснил. Он задумался.

– Что-нибудь неладное случилось у них с пушкой, – сказал он. – Да только что из этого? Они снова приведут ее в порядок. Если и будет небольшая отсрочка, разве это изменит конец? Люди – и муравьи. Муравьи строят города, живут своей жизнью, ведут войны, пока они не мешают людям, а потом истребляются. Мы стали теперь такими же муравьями. Только…