290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Первые люди на Луне. Пища богов » Текст книги (страница 1)
Первые люди на Луне. Пища богов
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 21:39

Текст книги "Первые люди на Луне. Пища богов"


Автор книги: Герберт Джордж Уэллс






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

О  ДВУX РОМАНАХ ГЕРБЕРТА УЭЛЛСА

Физики делают свои открытия молодыми, но слава не всегда поспевает за людьми такого быстрого ума.

В 1905 году, когда Альберт Эйнштейн опубликовал свою первую работу по теории относительности, ему было двадцать шесть лет. В 1919 году, когда английская экспедиция, специально выезжавшая для этого на экватор, сумела экспериментально подтвердить эту теорию, ему было сорок. Но зато слава явилась теперь во всем своем блеске.

Эйнштейна называли отныне не иначе, как «Ньютон двадцатого века». Имя его стало легендой, и одна девочка из Британской Колумбии даже направила ему письмо, начинавшееся словами: «Я вам пишу, чтобы узнать, существуете ли вы на самом деле».

Раньше теория относительности интересовала далеко не всех физиков. Теперь ею заинтересовались те, кто в жизни не обращался к физике. В течение десяти лет появилось около пятисот популярных изложений этой теории. Одно из них– оно принадлежало перу самого Эйнштейна– было опубликовано за короткий срок десятью изданиями.

К литераторам известность иногда приходит все-таки быстрее.

Когда Эйнштейн входил в славу, Герберт Уэллс был уже классиком. Он ждал признания не дольше, чем читатели успели прочитать его первый роман– «Машина времени». Это был роман об относительности времени и о возможности ускорять свое движение во времени– идея, которая уже подтвердилась теоретически,а потом, когда начнутся дальние космические полеты, будет подтверждена и практически.

«Машина времени» вышла в свет в 1895 году– за десять лет до опубликования Эйнштейном специальной теории относительности, и автор тогда же стал знаменит. И все же день 29 мая 1919 года, когда по всему миру прогремело имя Эйнштейна, был также днем величайшей славы Уэллса. Он сделался теперь чем-то большим, чем просто знаменитый писатель.

Он стал основоположником новой научной фантастики, явившейся на скрещении открытий новой физики и его собственных литературных открытий. Она зародилась именно в эти дни, когда отвлеченная научная истина,не сулившая,казалось бы,ни новых удобств,ни новых удовольствий, вызвала такой взрыв восторга. Эта новая фантастика посягала на то, на что не отважилась прежняя. Она не описывала отдельных изобретений, а стремилась изобразить целый мир – непривычный, но, если вдуматься, очень правдивый.

Еще один день торжества Уэллс пережил девятнадцать лет спустя. Этот день был удивительно непохож па предыдущий.

Во второй половине 1938 года молодой, мало кому известный тогда американский актер и режиссер Орсон Уэллес договорился на радио о том, что он подготовит радиопостановку по роману Герберта Уэллса «Война миров». Впрочем, как ни нравилась Уэллесу «Война миров», он все же серьезно опасался, что роман устарел и не произведет впечатления на слушателей; шутка ли сказать – «Война миров» была написана в 1898 году! Поэтому Орсон Уэллес перенес действие в современную Америку и приспособил его к новым условиям места и времени.

Когда 30 октября 1938 года передача была выпущена в эфир, в стране началась паника. Из шести миллионов, слушавших эту радиопередачу, миллион поверил, что произошла какая-то мировая катастрофа. Какая – понять было трудно. Не все слушали передачу с самого начала, и поэтому многим показалось, что на страну напали немцы или японцы. Другие поверили в высадку марсиан, причем любителей научной фантастики эта новость нисколько не удивила – все происходило точно так, как было когда-то предсказано.

Едва радио передало, что боевые треножники, вооруженные тепловыми лучами,двинулись на Нью-Йорк, как дороги, уводящие из Нью-Йорка, оказались забиты машинами. Люди кинулись спасаться из города. У страха, как говорится, глаза велики. С крыши одного нью-йоркского здания кто-то даже увидел в бинокль разрывы снарядов, многие слышали орудийную стрельбу, а некоторые даже чувствовали запах газа. В полицию непрерывно звонили, требуя помощи. «Я уже слышу стрельбу, мне нужен противогаз!» – кричал в трубку какой-то житель Бруклина. Некоторые просто бегали как угорелые, сея панику.

Так продолжалось все время, пока шла передача. А когда в конце ее у микрофона выступил Орсон Уэллес и заверил всех, что это инсценировка и ничего больше, то на смену страху пришло озлобление – талантливого режиссера чуть не предали суду.

Корреспонденты газет и журналов сообщили потом много забавных, трогательных и смешных подробностей этой паники. Были люди, которые решили сражаться до конца и погибнуть,но не попасть под власть фашистов.

Поверившие в нашествие марсиан реагировали иначе. Один профессор геологии в Принстоне немедленно отправился к месту происшествия, чтобы взять образец инопланетного материала. Одна обремененная долгами хозяйка даже обрадовалась – теперь не нужно будет платить по счету мяснику. А какой-то оптимист воскликнул: «Страх перед марсианами будет стоить моей теще по крайней мере десяти лет жизни!»

Такое действие произвел на людей поразительный реализм этой фантастической истории о вторжении марсиан.

Новой научной фантастике тогда уже шло к двадцати, но именно в этот день на конкретном примере все поняли, какое близкое отношение имеет она к жизни.

С тех пор мы убеждаемся в этом на каждом шагу. К счастью, не на конкретных примерах.

Сегодняшняя научная фантастика говорит об очень многом, ее интересует все на свете. Но прежде всего она – предупреждение. Она пишет о мире, который достиг такой высокой ступени технического развития, что оказался способен сам себя уничтожить. И она обращается к людям, чтобы они узнали об этом заранее и не нуждались бы в конкретном примере. Таким примером уже некому будет воспользоваться.

Современная фантастика потому и заняла такое место в литературе и жизни, что человечество больше всего нуждается сейчас в этом предупреждении. Сегодня фантастика говорит сначала о человечестве, а потом уже о человеке – ведь надо прежде всего,чтоб выжило человечество, —но она говорит и о человеке,о его ответственности за все происходящее в мире. Она показывает, как в мире все связано, как неожиданно, какими хитрыми путями может подкрасться опасность. Она внимательно исследует будущее, для того чтобы человечество не оказалось лишенным этого будущего

Вот что сделал для литературы и жизни Герберт Уэллс.

                              * * *

Бывает, что слава приходит к человеку неожиданно для него самого. Бывает и так,что человек не знает, как ему распорядиться этой неожиданно явившейся славой.

Про Уэллса нельзя сказать ни того, ни другого. Он с детских лет – и всегда совершенно по-детски,считая это чем-то абсолютно естественным,– был уверен в своем исключительном месте в мире и совершенно точно знал, на что должен употребить свое влияние: на то, чтобы переделать мир. Основательнейшим образом. Меньшее его не устраивало.

Причины у него для этого были двоякие.

Во-первых, он видел, с какой неприязненной гримасой жизнь встречает бедняка вроде него. Мир, в который он вступил, оказался удивительно неуютным и неустроенным.

Во-вторых, по мере того как он узнавал мир, он все больше понимал – он понял это заметно раньше других,– что мир должен измениться или погибнуть.

Мальчиком он, конечно, понял только первое. Зато понял быстро и усвоил накрепко.

Мать у него была горничная, отец – младший садовник. Правда, как считали родители Уэллса, происхождения они были хорошего.

Отец матери одно время, пока не разорился, держал деревенский трактир, а второй дед был старшим садовником и сам отдавал распоряжения младшим садовникам, где выкопать яму, где постричь кустарник. Но родители Уэллса таких высот уже не достигли. Единственное, что им удалось,– это купить на сорок фунтов, доставшихся в наследство, тесный двухэтажный домик в Бромли, неподалеку от Лондона.

В комнате, выходившей окнами на улицу, располагалась посудная лавка. Собственно, ради этой лавки Уэллсы и купили домик. Им очень хотелось быть людьми независимыми и именоваться не слугами, а «коммерсантами».

К сожалению, с коммерцией у них ничего не вышло. Конечно, никто не запрещал теперь Уэллсам именовать себя «коммерсантами» или даже, если угодно, «негоциантами». Это право, если не подходить к делу строго, лавка им давала.Только вот дохода она не давала. В Бромли жили люди аккуратные, бережливые. Посуду они не били. И не покупали.

И все-таки, как скоро выяснилось, у них тоже были свои слабости. Они любили крикет. А в этом деле Джозеф Уэллс мог оставить позади себя кого угодно. В ученье он в свое время не отличился, к профессии своей тоже интереса особого не почувствовал да и в лавке не мог долго высидеть, но вот мяч всю жизнь гонял с истинным увлечением. Джозеф стал профессиональным крикетистом, и семье теперь было на что прожить.

Впрочем, ему грозила обычная судьба профессионального спортсмена. С возрастом – а он и без того начал выступать очень поздно – или после первой серьезной травмы он мог оказаться никому не нужным. Так и случилось. Джозеф сломал ногу, и семья начала голодать. Правда, к этому времени в лавке продавались уже не только тарелки и чашки, по и принадлежности для крикета, но это разве что спасало от голодной смерти.

Теперь Уэллс-старший окончательно понял, что был всегда неудачником. Жена это поняла много раньше.

В доме было мрачно, не прибрано, голодно. День за днем проходили в неподвижной молчаливой тоске. Чисто вымытые, отутюженные, обштопанные дети уходили в школу из мрачного, грязного, тесного дома. Мать кое-как споласкивала тарелки и, подумав, не забыла ли она наказать им, чтоб они никому – не дай бог! – не сказали, что получили на завтрак по две картофелины и по кусочку селедки, садилась записывать в дневник свои обиды и огорчения.

Она никогда не была какой-нибудь хохотушкой и всегда считала, что истовая религиозность вполне заменяет суетное веселье, но теперь у нее все плотнее сжимались тонкие губы и все неподвижнее делался взгляд.

Едва подрастут дети, она оставит и этот дом, стоивший ей здоровья и молодости, и этого неудачника, доставшегося ей в мужья (на все воля божья!), и вернется туда, где не знала этой тоски и этих забот,– в старый дворянский дом, куда ее когда-то отдали горничной и где она теперь по возрасту и опыту своему может претендовать на положение экономки…

А Герберт любил этого неудачника. Да ему и в голову не приходило, что отец у него неудачник. Это был отец, которого бы всякий мальчишка себе пожелал. Его знали и о его победах вспоминали все крикетисты в округе. А потом, когда он не мог больше играть, они ходили на дальние прогулки втроем – он, отец и старший брат Фрэнк, и отец столько интересного рассказывал им о животных, растениях, о сельской местности, где так давно уже жили Уэллсы.

Взрослый Уэллс будет потом всю жизнь, из романа в роман, любовно описывать эту вот сельскую Англию и с неохотой описывать город…

Эти Уэллсы все друг друга стоили.

Фрэнк, например. Вроде бы совсем уже удалось вывести его в люди – так нет, не выдержал благоприличной жизни. Поначалу устроился очень удачно – приказчиком в мануфактурной лавке. Выгнали. Правда, не по его вине. Ну, поискал бы хорошего хозяина, порядочного. Не стал. Сделался бродячим ремесленником. Работа как раз по нему: не столько работает, сколько болтается по окрестностям и чешет язык с каждым встречным и поперечным.

Но Герберт и того хуже. С ним совсем сладу нет.

Сначала тоже казалось, что он подает надежды. В школе говорили, что он способный. Но куда девались эти способности – непонятно. Из одного магазина прогнали, из другого сам сбежал. Только и годится на то, чтобы книжки читать. Наверно, все на свете книжки уже прочитал, а все читает, читает…

…Дальше произошло непонятное. Книжки,которые мешали жить, сделались средством к жизни. Сперва Герберта взяли в помощники учителя, потом в студенты к профессору Хаксли – в Лондон выписали, дорогу оплатили, стипендию дали.

Да, Герберт поднимался все выше и выше. Он стал преподавателем университета и автором учебника биологии, журналистом, писателем. В двадцать девять лет его узнала вся Англия,в тридцать с небольшим – весь мир.

Рядом с мальчиком и юношей Уэллсом не было биографов и летописцев. О годах, проведенных в Бромли, и о первом появлении в Лондоне рассказал нам сам Уэллс в своей автобиографии ив нескольких романах. Об Уэллсе —признанном писателе – немало рассказали другие.

Он был небольшого, совсем небольшого, роста, полноватый, со слишком длинными руками и теноровым голосом, неожиданным для человека такой комплекции. Когда он бывал очень усталым или подавленным, то казался человеком сдержанным, когда бывал в особенно хорошем настроении, то казался человеком превосходно воспитанным. В иных случаях нельзя было сказать ни того, ни другого. Зато почти всегда можно было заметить, как ему все на свете интересно.

Перед нами мелькают кадры старой кинохроники. Вот сходит с самолета прилетевший в Москву Уэллс. Выходит, здоровается. Лицо замкнутое. Он не смотрит в камеру– еще одну камеру из тысяч, нацеленных на него за годы успеха. Но вот он быстро обернулся, что-то сказал, и видно – до чего ему все интересно! Вот он у академика Павлова. Сотрудники уселись в ряд для групповой фотографии. Посредине Узллс. Но как хорошо, что снимает кинокамера, а не фотоаппарат! Фотография могла бы и не получиться. До чего неспокоен Уэллс, как он смотрит все время по сторонам, как не сидится ему на месте! Потом вместе с Павловым он смотрит обезьян. И опять у него другое лицо – внимательное, спокойное, освещенное доброй улыбкой.

Говорят, первое впечатление он производил самое заурядное, а потом чем дальше, тем больше поражал тех, кто рядом. В своих книжках он тоже любил начинать с привычного и заурядного, место действия выбирал всем знакомое и героев своих не наделял ни красотой особой, ни красноречием. Но терпения у него хватало ненадолго. С обычными людьми начинали случаться необычные вещи. Обстановка стремительно менялась. Совсем недавно герой бродил по лесу, напоенному запахами смолы и хвои, валялся на траве, сидел и писал у открытого окна своего домика, и вот уже нет ни леса, ни травы, ни дома – только выжженная земля и посреди нее треножники марсиан. Только что рассказчик сидел в уютной комнате Путешественника по времени – и вот уже вместе с ним переносится умственным взором во времена, отстоящие от нас на сотни тысячелетий. Едва успел зауряднейший мистер Бедфорд, неудачливый коммерсант, самоуверенно вознамерившийся, написав пьесу, поправить свои дела, пообжиться в домике, который он снял в какой-то богом забытой деревушке,как появляется перед ним человек необычайный, и судьба самого Бедфорда тоже становится совершенно необычайной…

Впрочем, последний пример взят уже из романа особенно для нас сейчас интересного – из романа «Первые люди на Луне».

                                * * *

Человек, появившийся перед мистером Бедфордом, и вправду был непохож на других. «Это был низенький, кругленький, тонконогий человек с неровными,порывистыми движениями; на нем было пальто и короткие брюки с чулками,как у велосипедиста… Он размахивал руками, подергивал головой и жужжал – жужжал, как мотор… Время от времени он прочищал себе горло, неимоверно громко откашливаясь».

Это и был мистер Кейвор, доставивший, короткое время спустя, мистера Бедфорда на Луну.

Вообще-то говоря, ученому отнюдь не обязательно быть чудаком. Рисовать ученых какими-то Паганелями – это чисто литературная традиция, против которой восстал сам Уэллс в своем следующем романе – «Пища богов». Герои этого романа мистер Бенсингтон и профессор Редвуд – люди с виду ничем не примечательные. Как и многие другие герои многих других романов, написанных Уэллсом и писателями, работавшими после Уэллса.

Но вот Кейвора Уэллс намеренно изобразил человеком, ни на кого не похожим. Не только потому, что открытие Кейвора – грандиозно, но и потому, что он не пожелал использовать его так, как использовало бы его большинство окружающих.

Но сначала о самом открытии. Оно ведь в самом деле грандиозно.

Мистер Кейвор открыл аитигравитацию. Он сумел создать материал, не подвластный земному притяжению. Материал, который с тех пор нашел широчайшее применение.

Правда, не в жизни, а в научной фантастике. Здесь он стал настолько привычным, что о нем говорят мимоходом, как о чем-то само собой разумеющемся.

В романе Аркадия и Бориса Стругацких «Трудно быть богом» «антигравитационные пояса» – обычнейшая часть одежды людей будущего. В рассказе американского фантаста Клиффорда Саймака «Необъятный двор» люди ездят не на лошадях, а просто на седлах, в которые вделаны антигравитационные пластинки. И конечно же, антигравитационные материалы или устройства – неприменнейшая часть романов и повестей о полетах к чужим мирам.

Надо сказать, кейворит, антигравитационный материал, приобрел такое распространение не случайно. Он действительно помогает осуществить многие технические задачи проще, чем осуществляются они сейчас. Будь у нас такой материал, полететь на Луну и вернуться обратно было бы проще простого. А сейчас, для того чтобы обеспечить возвращение космонавта с Луны,мы должны научиться забрасывать на Луну космические снаряды весом не в десятки, а во многие тысячи тонн.

Сколько лет прошло с момента выхода в свет «Первых людей на Луне», а роман не устарел! И каких лет!

За шестьдесят пять лет, пробежавших со дня появления этого романа Уэллса, многое необычное стало привычным не только в сфере научной фантастики, но и в доподлинной жизни. Когда Уэллс написал свой роман, люди не умели перелетать с места на место на своей собственной планете. Братья Райт поднялись в воздух в 1903 году и получили признание лишь пять лет спустя.А сейчас наши автоматические посланцы летают на чужие планеты и рассказывают нам о них.

Не будем скрывать – многое из того, что они нам рассказали,никак не совпадает с вычитанным нами у Герберта Уэллса. Ни пышной растительности, ни стад, ни тем более селенитов они там не обнаружили. Но не будем и огорчаться.Герберт Уэллс сам знал, что будущие путешественники на Луну его опровергнут.Уже в то время большинство ученых считало,что Луна – мертвый мир, что ни растений, ни животных, ни каких-либо людских подобий обнаружить там не удастся. Об этом еще до Уэллса писал Жюль Берн,на роман которого Уэллс в своей книге ссылается. Да и мистер Кейвор в начале полета говорит то же самое. А мистер Кейвор – серьезный ученый. Мистеру Кейвору, считает Уэллс, можно верить.

Правда, в первой половине прошлого века люди настолько же твердо верили в то, что жизнь, более того, сознательная жизнь, есть почти на всех планетах,насколько мы сейчас убеждены в обратном.В конце прошлого века какие-то следы этой былой уверенности еще сохранялись.

Известный астроном В. Пикеринг доказывал, например, в те годы, что изменчивость отдельных деталей лунного ландшафта объясняется массовыми миграциями насекомых. Поэтому нельзя сказать, что Уэллс заселил Луну в полном противоречии с данными современной ему науки. И, уж конечно, большинство тогдашних читателей Уэллса вполне готово было принять его предположения и поверить ему. Но если Уэллс и находит какуюто опору в тогдашних теориях, то лишь в наименее убедительных.

Но Уэллс и не спорит с учеными. Когда он пытается опровергнуть мнение о Луне, как о мертвом мире, он опирается не на научные аргументы, а на свою силу художника-реалиста. Уэллс потому и был таким необычайным фантастом,что был замечательным реалистом. Как ни фантастичны предпосылки нарисованного им лунного мира, его фантазия имеет все достоинства доподлинной жизни.

В его фантазии все, прежде всего, очень логично.

Почему бы, скажем, не сохраниться на Луне атмосфере в замерзшем виде, если лунная ночь так холодна?

Почему бы селенитам не поселиться внутри Луны, если жизнь па поверхности невозможна? Тем более, что знаменитый астроном Иоганн Кеплер еще в XVII веке высказал предположение о существовании пустот в теле Луны.

Но главное не в этом, а в том «эффекте присутствия», который мы ощущаем на каждой странице книги. Очутившись па Луне вместе с мистером Кейвором, мы видим все вокруг словно бы своими глазами. Лучше один раз увидеть,чем сто раз услышать. Мы забываем на минуту все, что слышали о Луне. Мы ее увидели такой, как захотелось Уэллсу. У нас на глазах едва разгорелся день, занялась и тут же заполонила все буйная растительность; у нас на глазах с лязгом раздвинулись металлические щиты, закрывавшие вход в недра Луны, и словно бы совсем перед нами проползли лунные коровы и прошел пастух-селенит. Мы на Луне вместе с Бедфордом и Кейвором и ни на минуту не теряем их из виду.Мы не смотрим на них холодными глазами– мы радуемся за них, огорчаемся, смеемся над ними.

Да, смеемся.

Что поделаешь: в этих героях нет никакой торжественности, и, наевшись опьяняющего гриба,они даже устраивают на Луне нечто подобное цирковому представлению… Здесь нет ни одного момента, не заполненного впечатлениями, делами, эмоциями.

У Герберта Уэллса всегда были удивительно послушные читатели. Им не хотелось с ним спорить. Им хотелось его слушать, и они боялись проронить хоть слово. Но, что самое удивительное, мы, люди умудренные, живущие шестьдесят семь лет спустя после того, как написан этот роман, неожиданно обнаруживаем, что и сами слушаем его затаив дыхание. Пока мы наедине с ним, все, что он рассказывает нам, абсолютно для нас достоверно. Мы не испытываем сомнений. Нам просто не хочется испытывать эти сомнения.

Не только потому, что мы увлечены чтением. Еще и по другой причине. Мы знаем – речь идет о чем-то более человечески близком для нас, чем вопрос о существовании лунных растений, лунных коров и селенитов. Речь идет о проблемах сугубо земных, человеческих, современных. Сегодняшние полеты на Луну помогают выяснить много вопросов, связанных с историей и сегодняшним состоянием нашей планеты. Вот так же полет героев Уэллса должен был выяснить много земных вопросов – только не научных, а скорее социальных. Поэтому прежде всего и не устарел этот роман.

Мистер Кейвор непохож на других. Он ученый. Он – представитель бескорыстного знания. Все эти его странные повадки должны подчеркнуть его непохожесть, его отличие от тех, кто его окружает. Потому что живет он в корыстном мире. И, что хуже, в мире, где ради корысти совершаются страшные жестокости.

Лунный мир нарисован Уэллсом сразу и как пародия на какие-то черты и обычаи земного общества, и как образец для Земли, а история путешествия Кейвора и Бедфорда должна звучать сразу обещанием и предостережением.

…Раздвинулись металлические заслонки, и наши путешественники скоро попадут в недра Луны. Бедфорд увидит необычность лунного мира, Кейвор – его похожесть. Его приведут в пещеру, где месяцами спят какие-то селениты, и объяснят, что это безработные. Просто тут догадались их усыплять на то время,что нет работы,а на Земле до этого не додумались. Он узнает об одной из причин уродства этих странных существ – селенитов. Селениты не личности. Они – рабочие функции. Каждый из них приспособлен для выполнения какой-то одной узкой задачи и не имеет ни целей иных, ни желаний.

О городе принято говорить «человеческий муравейник». Селениты и обличием своим напоминают муравьев. Они так же искусны в исполнении узко очерченных дел и так же мало размышляют о чем-либо другом. Им ничто другое не интересно.

Впрочем, селениты по самой природе своей предназначены каждый для исполнения одного дела и находят в этом радость. Человек предназначен к большему – к тому,чтобы быть человеком. Но условия жизни упорно толкают его к тому, чтобы стать таким же односторонним, как селенит.

И все же у лунного общества есть огромное преимущество перед земным – оно основано не на отношениях корысти, а на любви к своему делу, как ни мелко в данном случае это дело. Вспоминая об этом, Уэллс сразу же отказывается от пародии и в споре землян с селенитами симпатии свои отдает лунным жителям. Мир без корысти – это мир без войн, мир без разрушительных экономических кризисов, мир без преступлений. Одним словом, это мир, управляемый Разумом.

На Луне его называют Великий Лунарий. Это реальное воплощение Разума сидит на троне и правит. Какое удивительное, неправдоподобное (а потому и обставленное такими чудными подробностями) зрелище для землянина – мир, которым правит Разум! Правит единовластно, не желая ничем делиться с Безумием!

Если бы так на Земле! Но земные порядки столь удивительны,а поступки людей бессмысленны, что даже воплощенный разум не может их понять. Когда мистер Кейвор рассказывает о Земле, Великий Луиарий, привыкший мыслить ясными и простыми категориями, приходит в такое недоумение, что у него перегревается мозг.

Очень интересное и поучительное путешествие предприняли мистер Кейвор и мистер Бедфорд. Полетев на Луну, они много узнали о Земле. Но и сам факт путешествия на Луну, сама возможность совершить такое путешествие заставили их о многом задуматься.

Кейвор никогда не был ни честолюбцем, ни корыстолюбцем. Он думал не о собственном преуспеянии, а о науке. И все-таки многого не знал о ней. Он не думал о социальной роли науки. Теперь он понял, что его изобретение может быть употреблено во зло – для убийств и разрушений.

Бедфорд меньше знал, зато ему было чему научиться. Он был убежден, что человек создан затем,чтобы заботиться о собственном благополучии, о хорошей еде, о комфорте, о веселом времяпрепровождении.

Чем больше у него было житейских благ, тем больше он сам себе казался человеком. Он, наверно, и пьесу хотел написать одну из тех, каких много тогда писали,– о том, как был маленький человек (у него было мало денег) и стал большим человеком (стало у него много денег).

Теперь на Луне со своими золотыми ломами на плечах Бедфорд вдруг ощущает свое ничтожество. Еще сильнее охватывает его это чувство, когда он – на этот раз в одиночестве летит обратно на Землю. Прежний великолепный Бедфорд кажется ему теперь существом жалким и глупым. Но, превозмогая это чувство, растет и побеждает новое, еще не изведанное – какое-то ощущение широты и свободы. На Луне Бедфорд оказался, пускай случайно, представителем человечества, и это чувство единства со всем человечеством, своей принадлежности к великой человеческой общности сразу перевернуло все его прежние представления о ничтожестве и величии.

Прежний Бедфорд, мнивший себя царем Вселенной, был отпетым ничтожеством. Новый Бедфорд, понявший, что он лишь капелька в человеческом океане, может еще дорасти до человека.

Свой следующий фантастический роман «Пища богов» (1904) Герберт Уэллс написал о выросших людях. В этом романс рассказано, как на смену маленьким, суетливым, жадным людишкам, никак не способным дотянуться до современного уровня знаний и поспеть за ходом прогресса, приходят большие люди.Слово «большие» не следует здесь понимать как метафору. Речь идет о великанах. Уэллс хочет сделать свое иносказание как нельзя более наглядным.

Итак, два ничем внешне не примечательных человека изобрели «Пищу богов» – препарат, стимулирующий рост и во много раз увеличивающий размеры живых существ. И, как не раз уже случалось, при новом толчке, который наука дала прогрессу, прежде всего начинает расти и множиться всяческая нечисть. Но должен прийти таких же размеров человек – и он приходит…

Слова о том, что «человек отстал от собственного уровня знаний», которые так часто сейчас повторяют, значат очень многое, и в разных случаях в них вкладывают разный смысл. Для нас главным признаком отставания человека от объективного уровня современной науки является тот факт, что большая часть человечества все еще живет в условиях антагонистически-классового общества.

Для Герберта Уэллса важнее другое.

Он исходит прежде всего из того, что уровень общественной морали оказался в XX веке заметно ниже уровня знаний. Это, конечно, далеко не все,что можно сказать против буржуазного общества. Однако сама по себе критика буржуазных установлений в произведениях Уэллса бывает очень острой и проницательной.

Чего стоит в «Пище богов» хотя бы премьер-министр Кейтэрем, этот «цивилизованный носорог, порождение демократических джунглей, чудовище сокрушительное и несокрушимое». Такие, как Кейтэрем, для Уэллса самые опасные представители современного человечества, ибо они воплощают в себе внутреннее несовершенство современного человека, ограниченность его знаний, убожество принципов и несовершенство общественных установлений, помогающее таким людям притязать на руководство страной. «Этот человек, кажется,самой природой создан для того, чтобы пробивать себе дорогу в толпе… Требования экономики, географические особенности страны, почти не тронутые сокровища научных методов и открытий – это для него все равно, что для его толстокожего прототипа в животном царстве железные дороги,ружья или записки знаменитых путешественников…

…Он ничего не знает и не понимает. Не знает, что есть па свете законы физики и законы экономики, количественные отношения и качественные реакции, которые нельзя опровергнуть и отменить… и ослушаться их – значит погибнуть. Не знает, что есть нравственные законы, которые невозможно подавить силой одного лишь обаяния: придавленные, они мстительно распрямляются, точно сжатая пружина, и наносят ответный удар».

Против этого и подобных ему людишек стоят уэллсовские гиганты – символ будущего человечества.

От людей, их окружающих, они отличаются не только ростом и силой. Они чувствуют себя братьями. Они всегда вместе – в делах и мыслях. Они не разобщены, как теперешние пигмеи, и поэтому во сто крат сильнее.

Уэллс часто выступал против буржуазного индивидуализма. На сей раз он показал достоинства человеческого коллектива. Этот немного неопределенный коллективизм Уэллса тоже с тех пор стал традиционным для научной фантастики.

Крупнейший современный английский фантаст Джои Уиндем, например, сделал этот вопрос центральной темой своего творчества. Это неудивительно: Уиндем писал, что именно чтение Уэллса заставило его начать пробовать свои силы в научной фантастике. На Уэллса ссылается и один из крупнейших американских фантастов Клиффорд Саймак в своем проникнутое коллективистской тенденцией романс «Они притворялись людьми».

Будущее человечества рисуется Уэллсу как время, когда изменится масштаб человеческих дел и чувств. Люди будут распоряжаться огромными силами, которые отдаст в их распоряжение наука. Но главное – они сами вырастут, избавятся от обуревающих их мелких мыслей и чувств, научатся жить не для себя, а для человечества, будут умными, добрыми, смелыми.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю