Текст книги "Лермонтов и Москва. Над Москвой великой, златоглавою"

Автор книги: Георгий Блюмин

Наталья Николаевна Пушкина (урожденная Гончарова).

Художник А.П. Брюллов

Не мог пройти мимо нее и Лермонтов. Его стихи, обращенные к Алябьевой, по-лермонтовски точны и многозначительны:

 
Вам красота, чтобы блеснуть,
Дана;
В глазах душа, чтоб обмануть,
Видна!..
Но звал ли вас хоть кто-нибудь:
Она?
 

То есть женщина ли она на самом деле и возможно ли о ней, неприступной, сказать « она»? Словно опровергая сомнения поэта на свой счет, красавица в том же наступившем 1832 году вышла замуж за помещика А.Н. Киреева и родила тому троих детей.

Подобно Алябьевой, в том же году, вскоре после лермонтовского новогоднего мадригала, вышла замуж другая московская красавица Софья Ивановна Сабурова (1816–1864). То была сестра друга Лермонтова и его соученика по московскому пансиону и петербургской Школе юнкеров Михаила Сабурова. Она адресат ряда стихотворений поэта и предмет его трехлетнего увлечения, о котором сказано в записи 1830 года: «Напоминание о том, что было в Ефремовской деревне в 1827 году, где я во второй раз полюбил 12 лет – и поныне люблю».Читаем текст новогоднего мадригала, посвященного Софье Сабуровой:

 
Как? Вы поэта огорчили
И не наказаны потом?
Три года ровно вы шутили
Его любовью и умом?
Нет, вы не поняли поэта,
Его души печальный сон;
Вы небом созданы для света,
Но не для вас был создан он!..
 

«Украшеньем Москвы» именовали и княжну Анну Александровну Щербатову (1808–1870). В обращенном к ней мадригале Лермонтов не советует княжне покидать Москву и переселяться в Петербург:

 
Поверю ль я, чтоб вы хотели
Покинуть общество Москвы,
Когда от самой колыбели
Ее кумиром были вы?
Что даст вам скучный брег Невы:
Ужель там больше веселятся,
Ужели больше балов там?
Нет! Как мудрец, скажу я вам:
Гораздо лучше оставаться.
 

Анна Щербатова не вняла новогоднему совету поэта. Вскоре она уехала из Москвы в Петербург, где в 1833 году вышла замуж за побочного сына великого князя Константина Павловича, впоследствии генерал-лейтенанта Павла Константиновича Александрова (1808–1857). Пушкин упоминает в письмах к жене об Александровых как о своих знакомых.

Еще одна красавица-москвичка, стихи о которой вошли в «Книгу судеб», ту самую огромную книгу, что была в руках Лермонтова на новогоднем балу в Московском дворянском собрании в преддверии Нового, 1832 года. Это Вера Ивановна Бухарина (1813–1902), дочь киевского губернатора – сенатора И.Я. Бухарина и его жены Елизаветы Федоровны, двоюродной сестры А.П. Керн.

Анна Александровна Щербатова

И этой героине «Книги судеб» М.Ю. Лермонтова было уготовано близкое замужество. Вера Бухарина, воспитанница Смольного института (выпуск 1830 года), 29 июля 1832 года выходит замуж за адъютанта великого князя Михаила Павловича, впоследствии генерала от инфантерии Н.Н. Анненкова (1799–1865), дальнего родственника Лермонтова. В.И. Анненкова оставила интересные записки о своих встречах с Пушкиным и Лермонтовым, в разные годы бывавших в их доме. «Я очень любила Пушкина, – пишет она, – и смерть его заставила меня пролить много горьких слез». Вместе с мужем она навестила больного Лермонтова в конце ноября – начале декабря 1832 года в лазарете Школы юнкеров. А в апреле 1841 года по дороге на Кавказ Михаил Юрьевич дважды побывает у Анненковых в Москве. В экспромте своем Лермонтов играет именем Веры Бухариной:

 
Не чудно ль, что зовут вас Вера?
Ужели можно верить вам?
Нет, я не дам своим друзьям
Такого страшного примера!..
 
 
Поверить стоит раз… но что ж?
Ведь сам раскаиваться будешь,
Закона веры не забудешь
И старовером прослывешь!
 

В августе – сентябре 1838 года в доме Карамзиных Лермонтов участвовал в репетициях водевиля, название которого не установлено, но в котором поэт играл одну из главных ролей. К сожалению, выступить в уже отрепетированном спектакле Лермонтову не пришлось: он был подвергнут аресту на три недели великим князем Михаилом Павловичем за появление на улице со слишком короткой шпагой. Вместе с Лермонтовым в репетициях принимала участие замечательная русская певица (сопрано) Прасковья Арсеньевна Бартенева (1811–1872).

Прасковья Арсеньевна Бартенева

Это была ученица М.И. Глинки, талантом которой восхищались и посвящали ей свои стихи В.А. Жуковский, И.И. Козлов, И.П. Мятлев, Е.П. Ростопчина и многие другие. К моменту проведения в московском Благородном собрании новогоднего бала Бартенева носила высокие звания камерфрейлины и придворной солистки. Посвященный ей экспромт 1832 года Лермонтов вплетает в свой венок приветствий московским красавицам:

 
Скажи мне: где переняла
Ты обольстительные звуки
И как соединить могла
Отзывы радости и муки?
 
 
Премудрой мыслию вникал
Я в песни ада, в песни рая,
Но что ж? – нигде я не слыхал
Того, что слышал от тебя я!
 

Ряд исследователей с достаточным основанием утверждают, что к Бартеневой обращены такие поэтические шедевры Лермонтова, как «Она поет, и звуки тают», «Как небеса твой взор блистает», «Слышу ли голос твой» и «Есть речи – значенье…».

Адресаты ряда лермонтовских экспромтов хотя и носят знаменитые дворянские фамилии и блистают красотой, но исследователями так до конца и не установлены. Таковы – Толстая, Кропоткина, Уварова. Толстой, к примеру, поэт адресует всего две строки:

 
Недаром она, недаром
С отставным гусаром.
 

Кропоткиной – чуть больше, четыре строки:

 
Я оклеветан перед вами;
Как оправдаться я могу?
Ужели клятвами, словами?
Но как же! – Я сегодня лгу!..
 

Уваровой посвящено целое стихотворное послание; в этой светской московской красавице поэт находит то, чего не видит во многих других посетительницах маскарада, – душу:

 
Вы мне однажды говорили,
Что не привыкли в свете жить:
Не спорю в этом; но не вы ли
Себя заставили любить?
Все, что привычкою другие
Приобретают – вы душой;
И что у них слова пустые —
То не обман у вас одной!
 

А открывает альбом мадригалов и эпиграмм поэта посвящение красавице, обозначенное лишь тремя инициалами: Н.Ф.И. В следующей главе я приведу специальное и чрезвычайно интересное исследование разгадки этих инициалов, предпринятое известным советским лермонтоведом И.Л. Андрониковым.

Усадьба Вороново. Фото В. Вельской

Под шутливым содержанием мадригала, обращенного к московской красавице Наталье Федоровне Ивановой (1813–1875), скрыто глубокое и искреннее чувство, которое Лермонтов испытал к ней и которое было ею не понято и бездумно отвергнуто, но осталось в целом цикле прекрасных лермонтовских стихотворений. Мадригал написан вскоре после разрыва с ней:

 
Дай бог, чтоб вечно вы не знали,
Что значат сплетни дураков,
И чтоб вам не было печали
От шпор, мундира и усов;
Дай бог, чтоб вас не огорчали
Соперниц ложные красы,
Чтобы у ног вы увидали
Мундир, и шпоры, и усы!
 

И наконец, завершу свой рассказ о лермонтовской «Книге судеб» именем известной поэтессы графини Евдокии Петровны Ростопчиной (1811–1858):

 
Умеешь ты сердца тревожить,
Толпу очей остановить,
Улыбкой гордой уничтожить,
Улыбкой нежной оживить;
Умеешь ты польстить случайно
С холодной важностью лица
 
 
И умника унизить тайно,
Взяв пылко сторону глупца!
Как в Талисмане стих небрежный,
Как над пучиною мятежной
Свободный парус челнока,
Ты беззаботна и легка.
Тебя не понял север хладный;
В наш круг ты брошена судьбой,
Как божество страны чужой,
Как в день печали миг отрадный!
 

«Талисман» – это упомянутое в экспромте Лермонтова одно из стихотворений Евдокии Ростопчиной, которую в свете называли Додо. Подобно другим красавицам из «Книги судеб», она, урожденная Сушкова, вскоре после лермонтовского экспромта вышла замуж в 1833 году. Ее мужем стал граф А.Ф. Ростопчин (1813–1892), сын московского генерал-губернатора Ф.В. Ростопчина, а она, таким образом, сделалась графинею. Помимо московского дома часто посещала подмосковную усадьбу Вороново в Подольском уезде, принадлежавшую Ростопчиным. Была хорошей знакомой А.С. Пушкина, которого впервые увидела 8 апреля 1827 года на пасхальном гулянье «под Новинским» в Москве (позднее ул. Чайковского).

Евдокия Петровна Ростопчина. Художник П.Ф. Соколов

Вместе с мужем графиня Е. Ростопчина осенью 1836 года переехала в Петербург, где часто приглашала на свои обеды к себе в дом Жуковского, Пушкина, Вяземского и других известных литераторов. Юный Лермонтов увлекался Ростопчиной, когда та была еще Сушковой, познакомившись с нею через ее брата С.П. Сушкова, товарища поэта по Московскому благородному пансиону. Екатерина Сушкова, о которой речь пойдет ниже, приходилась графине двоюродной сестрой.

В последний приезд М.Ю. Лермонтова в Петербург он дружески сблизился с Евдокией Ростопчиной. Это произошло в начале 1841 года. К тому моменту Ростопчина была уже известной поэтессой. В своей книге «Воспоминания» она рассказывает, в частности, о прощальном ужине в семье историка Н.М. Карамзина, когда друзья Лермонтова собрались, провожая его на Кавказ. Это было 12 апреля 1841 года. При этом сыну историка Андрею Николаевичу Карамзину (1814–1854) и графине Евдокии Ростопчиной Михаил Юрьевич Лермонтов «…только и говорил об ожидавшей его скорой смерти». Прощаясь, поэт подарил графине альбом, в который своей рукой вписал посвященное ей стихотворение «Я верю: под одной звездою»:

 
Я верю: под одной звездою
Мы с вами были рождены;
Мы шли дорогою одною,
Нас обманули те же сны.
Но что ж! – от цели благородной
Оторван бурею страстей,
Я позабыл в борьбе бесплодной
Преданья юности моей.
Предвидя вечную разлуку,
Боюсь я сердцу волю дать;
Боюсь предательскому звуку
Мечту напрасную вверять…
 

Но еще и почти за месяц до прощального ужина графиня знала о печальных предчувствиях поэта. 8 марта 1841 года она посвящает Лермонтову стихотворение «На дорогу!», в котором верит в благополучное его возвращение: «И минет срок его изгнанья, и он вернется невредим…» Когда в скором времени в Петербург придет скорбная весть, Ростопчина вспомнит этот прощальный вечер в своих стихах:

 
О! живо помню я тот грустный вечер,
Когда его мы вместе провожали,
Когда ему желали дружно мы
Счастливый путь, счастливейший возврат,
Как он тогда предчувствием невольным
 
 
Нас испугал! Как нехотя, как скорбно
Прощался он!.. Как верно сердце в нем
Недоброе, тоскуя, предвещало!
 

Вскоре после отъезда Лермонтова на Кавказ Ростопчина передала его бабушке Е.А. Арсеньевой только что вышедший сборник своих стихотворений с надписью: «Михаилу Юрьевичу Лермонтову в знак удивления к его таланту и дружбы искренной к нему самому. Петербург, 20-е апреля 1841». И в письме от 28 июня 1841 года М.Ю. Лермонтов просит бабушку выслать ему эту книгу.

Поселившись в доме Арсеньевых в Петербурге, куда он приехал для поступления в Школу юнкеров, Лермонтов не порывает внутренние связи со своей родиной – Москвой. Настоящим гимном родному городу является «Панорама Москвы», сочинение юнкера Лермонтова в прозе, написанное по заданию преподавателя русского языка и литературы Василия Тимофеевича Плаксина (1795–1869). Соученик поэта Н.Н. Манвелов вспоминал, что, прочитав поэму «Хаджи Абрек» (напечатанную без ведома автора в «Библиотеке для чтения»: 1835. № 8. Август), Плаксин с кафедры приветствовал в Лермонтове «будущего поэта России». Приведу здесь полный текст этого школьного сочинения М.Ю. Лермонтова.

ПАНОРАМА МОСКВЫ

Кто никогда не был на вершине Ивана Великого, кому никогда не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец, кто ни разу не любовался этою величественной, почти необозримой панорамой, тот не имеет понятия о Москве, ибо Москва не есть обыкновенный большой город, каких тысяча; Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке… нет! У нее есть своя душа, своя жизнь. Как в древнем римском кладбище, каждый ее камень хранит надпись, начертанную временем и роком, надпись, для толпы непонятную, но богатую, обильную мыслями, чувством и вдохновением для ученого, патриота и поэта!.. Как у океана, у нее есть свой язык, язык сильный, звучный, святой, молитвенный!.. Едва проснется день, как уже со всех ее златоглавых церквей раздается согласный гимн колоколов, подобно чудной, фантастической увертюре Беетговена, в которой густой рев контр-баса, треск литавр, с пением скрыпки и флейты образуют одно великое целое; и мнится, что бестелесные звуки принимают видимую форму, что духи неба и ада свиваются под облаками в один разнообразный, неизмеримый, быстро вертящийся хоровод!..

О, какое блаженство, внимать этой неземной музыке, взобравшись на самый верхний ярус Ивана Великого, облокотясь на узкое мшистое окно, к которому привела вас истертая, скользкая витая лестница, и думать, что весь этот оркестр гремит под вашими ногами, и воображать, что все это для вас одних, что вы царь этого невещественного мира, и пожирать очами этот огромный муравейник, где суетятся люди, для вас чуждые, где кипят страсти, вами на минуту забытые!.. Какое блаженство разом обнять душою всю суетную жизнь, все мелкие заботы человечества, смотреть на мир – с высоты!

На север перед вами, в самом отдалении на краю синего небосклона, немного правее Петровского замка, чернеет романтическая Марьина роща, и пред нею лежит слой пестрых кровель, пересеченных кое-где пыльной зеленью бульваров, устроенных на древнем городском валу; на крутой горе, усыпанной низкими домиками, среди коих изредка лишь проглядывает широкая белая стена какого-нибудь боярского дома, возвышается четырехугольная, сизая, фантастическая громада – Сухарева башня. Она гордо взирает на окрестности, будто знает, что имя Петра начертано на ее мшистом челе! Ее мрачная физиономия, ее гигантские размеры, ее решительные формы, все хранит отпечаток другого века, отпечаток той грозной власти, которой ничто не могло противиться.

Ближе к центру города здания принимают вид более стройный, более европейский; проглядывают богатые колоннады, широкие дворы, обнесенные чугунными решетками, бесчисленные главы церквей, шпицы колоколен с ржавыми крестами и пестрыми раскрашенными карнизами.

Еще ближе, на широкой площади, возвышается Петровский театр, произведение новейшего искусства, огромное здание, сделанное по всем правилам вкуса, с плоской кровлей и величественным портиком, на коем возвышается алебастровый Аполлон, стоящий на одной ноге в алебастровой колеснице, неподвижно управляющий тремя алебастровыми конями и с досадою взирающий на кремлевскую стену, которая ревниво отделяет его от древних святынь России!..

На восток картина еще богаче и разнообразнее: за самой стеной, которая вправо спускается с горы и оканчивается круглой угловой башнею, покрытой, как чешуею, зелеными черепицами; немного левее этой башни являются бесчисленные куполы церкви Василия Блаженного, семидесяти приделам которой дивятся все иностранцы и которую ни один русский не потрудился еще описать подробно.

Она, как древний Вавилонский столп, состоит из нескольких уступов, кои оканчиваются огромной, зубчатой, радужного цвета главой, чрезвычайно похожей (если простят мне сравнение) на хрустальную граненую пробку старинного графина. Кругом нее рассеяно по всем уступам ярусов множество второклассных глав, совершенно не похожих одна на другую; они рассыпаны по всему зданию без симметрии, без порядка, как отрасли старого дерева, пресмыкающиеся по обнаженным корням его.

Витые тяжелые колонны поддерживают железные кровли, повисшие над дверями и наружными галереями, из коих выглядывают маленькие темные окна, как зрачки стоглазого чудовища. Тысячи затейливых иероглифических изображений рисуются вокруг этих окон; изредка тусклая лампада светится сквозь стекла их, загороженные решетками, как блещет ночью мирный светляк сквозь плющ, обвивающий полуразвалившуюся башню. Каждый придел раскрашен снаружи особенною краской, как будто они не были выстроены в одно время, как будто каждый владетель Москвы в продолжение многих лет прибавлял по одному, в честь своего ангела.

Весьма немногие жители Москвы решались обойти все приделы сего храма. Его мрачная наружность наводит на душу какое-то уныние; кажется, видишь перед собою самого Иоанна Грозного – но таковым, каков он был в последние годы своей жизни!

И что же? – рядом с этим великолепным, угрюмым зданием, прямо против его дверей, кипит грязная толпа, блещут ряды лавок, кричат разносчики, суетятся булочники у пьедестала монумента, воздвигнутого Минину; гремят медные кареты, лепечут модные барыни… все так шумно, живо, непокойно!..

Вправо от Василия Блаженного, под крутым скатом, течет мелкая, широкая, грязная Москварека, изнемогая под множеством тяжких судов, нагруженных хлебом и дровами; их длинные мачты, увенчанные полосатыми флюгерами, встают из-за Москворецкого моста, их скрыпучие канаты, колеблемые ветром, как паутина, едва чернеют на голубом небосклоне. На левом берегу реки, глядясь в ее гладкие воды, белеет Воспитательный дом, коего широкие голые стены, симметрически расположенные окна и трубы и вообще европейская осанка резко отделяются от прочих соседних зданий, одетых восточной роскошью или исполненные духом Средних веков. Далее к востоку на трех холмах, между коих извивается река, пестреют широкие массы домов всех возможных величин и цветов; утомленный взор с трудом может достигнуть дальнего горизонта, на котором рисуются группы нескольких монастырей, между коими Симонов примечателен особенно своею, почти между небом и землею висящею платформой, откуда наши предки наблюдали за движениями приближающихся татар.

Панорама Замоскворечья с колокольни Ивана Великого.

Художник М.П. Кудрявцев

К югу, под горой, у самой подошвы стены кремлевской, против Тайницких ворот, протекает река, и за нею широкая долина, усыпанная домами и церквами, простирается до самой подошвы Поклонной горы, откуда Наполеон кинул первый взгляд на гибельный для него Кремль, откуда в первый раз он увидал его вещее пламя: этот грозный светоч, который озарил его торжество и его падение!

На западе, за длинной башней, где живут и могут жить одни ласточки (ибо она, будучи построена после французов, не имеет внутри ни потолков, ни лестниц, и стены ее расперты крестообразно поставленными брусьями), возвышаются арки Каменного моста, который дугою перегибается с одного берега на другой; вода, удержанная небольшой запрудой, с шумом и пеною вырывается из-под него, образуя между сводами небольшие водопады, которые часто, особливо весною, привлекают любопытство московских зевак, а иногда принимают в свои недра тело бедного грешника. Далее моста, по правую сторону реки, отделяются на небосклоне зубчатые силуэты Алексеевского монастыря; по левую, на равнине между кровлями купеческих домов, блещут верхи Донского монастыря… А там, за ним, одеты голубым туманом, восходящим от студеных волн реки, начинаются Воробьевы горы, увенчанные густыми рощами, которые с крутых вершин глядятся в реку, извивающуюся у их подошвы подобно змее, покрытой серебристой чешуей.

Когда склоняется день, когда розовая мгла одевает дальние части города и окрестные холмы, тогда только можно видеть нашу древнюю столицу во всем ее блеске, ибо, подобно красавице, показывающей только вечером свои лучшие уборы, она только в этот торжественный час может произвести на душу сильное, неизгладимое впечатление.

Что сравнить с этим Кремлем, который, окружась зубчатыми стенами, красуясь золотыми главами соборов, возлежит на высокой горе, как державный венец на челе грозного владыки?..

Он алтарь России, на нем должны совершаться и уже совершались многие жертвы, достойные Отечества… Давно ли, как баснословный феникс, он возродился из пылающего своего праха?..

Что величественнее этих мрачных храмин, тесно составленных в одну кучу, этого таинственного дворца Годунова, коего холодные столбы и плиты столько лет уже не слышат звуков человеческого голоса, подобно могильному мавзолею, возвышающемуся среди пустыни в память царей великих?!

Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать невозможно… Надо видеть, видеть… надо чувствовать все, что они говорят сердцу и воображению!..

Юнкер Л.Г. Гусарского Полка

Лермонтов».

Глава 4
«Клянусь, друзья, не разлюбить Москву!..»

 
Москва – не то: покуда я живу,
Клянусь, друзья, не разлюбить Москву!
Там я впервые в дни надежд и счастья
Был болен от любви…
 

М.Ю. Лермонтов. 1830-е гг.

Итак, маскарады в Москве, в Благородном собрании, и в особенности тот стихотворный маскарад на Новый, 1832 год, пробуждали в юношепоэте самые мирные и добрые чувства. Ирония и легкая шутка не мешали этим чувствам изливаться в изящных, воздушных стихотворных экспромтах. Нет сомнения в том, что светлое вдохновение дарила родина Москва одному из своих самых любимых сыновей. Но пролетит всего несколько лет, и перед нами уже другой Лермонтов, Лермонтов петербургский, и другой маскарад, уже петербургский, превращенный талантом поэта в полную трагизма драму «Маскарад». От маскарада в Москве к маскараду в Северной столице пролегла прямая дорога как в жизни, так и в творчестве поэта. Герой драмы Лермонтова «Маскарад» Евгений Арбенин говорит:

 
…Рассеяться б и вам и мне не худо.
Ведь нынче праздники и, верно, маскерад
У Энгельгардта…
 

Казанский мост через Екатерининский канал на Невском проспекте. Справа – дом В.В. Энгельгардта. Фрагмент панорамы Невского проспекта. Художник В.С. Садовников

Ему вторит прекрасный и трагический образ героини «Маскарада» Нины:

 
…Отрывист голос твой, и холоден твой взор.
И всё за маскерад – о, я их ненавижу;
Я заклялася в них не ездить никогда…
 

Во второй сцене драмы «Маскарад» действие как раз и происходит на упомянутом поэтом «маскераде у Энгельгардта». Дом Энгельгардта в Санкт-Петербурге сохранился до наших дней. Ныне это дом № 30 по Невскому проспекту, в котором находится Малый зал Петербургской филармонии. А прежде его владельцем был отставной полковник, чрезвычайный богач, острослов и карточный игрок Василий Васильевич Энгельгардт (1785–1837), петербургский приятель Пушкина.

Памятна постановка «Маскарада» режиссером Ю.А. Завадским (1894–1977) в Москве, в Театре им. Моссовета. За постановку 1964 года он удостоен Ленинской премии – высшей в то время награды. А лучший фильм по драме Лермонтова поставил кинорежиссер Сергей Герасимов в 1941 году. Тогда главные роли Арбенина и Нины блистательно сыграли народные артисты СССР Николай Мордвинов (1901–1966), с выдающимся мастерством исполнявший позднее в концертах «Песню про… купца Калашникова» и стихи Лермонтова, и всем памятная актриса Тамара Макарова (1907–1997). В том же 1941 году Московский театр им. Евгения Вахтангова поставил спектакль «Маскарад», классическую музыку к которому написал композитор А.И. Хачатурян (1903–1978).

В.В. Энгельгардт был внуком любимой сестры Потемкина Марфы Александровны Энгельгардт, получившей от брата несметные богатства. Деньги он употребил, в частности, на строительство вышеупомянутого большого петербургского дома, наподобие парижского Пале-Рояля, с кофейнями, ресторанами и просторным залом, где давались концерты и публичные маскарады. В.В. Энгельгардт в 1829 году даже получил специальную привилегию от правительства на проведение в своем доме на Невском проспекте публичных концертов и костюмированных балов, где, случалось, бывали и члены царской фамилии. Еще в 1819 году Пушкин приветствовал Энгельгардта такими стихами:

 
…С тобой, счастливый беззаконник,
Ленивый Пинда гражданин,
Свободы, Вакха верный сын,
Венеры набожный поклонник
И наслаждений властелин!
 

На Невском проспекте, у Энгельгардта, Лермонтов, безусловно, побывал. Когда в связи с написанием Лермонтовым стихотворения «Смерть поэта» (1837) возникло «Дело о непозволительных стихах», в «Описи перенумерованным бумагам корнета Лермонтова» под номером 8 значится «Письмо Энгельгардта, с посылкою билета в Благородное собрание и с приглашением к себе». Сын Энгельгардта, тоже Василий Васильевич (1814–1868), вместе с Лермонтовым учился в Школе юнкеров и с 1836 года был однополчанином Лермонтова по лейб-гвардии гусарскому полку.

Тарас Шевченко.

Автопортрет

Рассказывая о доме Энгельгардта, нельзя не вспомнить имя великого украинского поэта Тараса Григорьевича Шевченко (1814–1861). Как видим, Шевченко – ровесник Лермонтова, и его 200-летний юбилей мы отмечаем тоже в нынешнем году. Он относится к числу выдающихся ценителей гения русского поэта. Шевченко иллюстрировал стихотворение Лермонтова «Умирающий гладиатор». Стихи ссыльного Тараса Шевченко, написанные на русском языке в 1850 году в Оренбургской крепости, «Мне кажется, но сам не знаю» вдохновлены чтением стихов Лермонтова и рисуют образ русского поэта:

 
…Где ж ты,
Пророк, что сделался святым.
Великомученик? Ты с нами,
Ты, присносущий, всюду с нами
Витаешь ангелом святым.
Ты с нами говоришь, не споря,
Тихонько-тихо… про любовь,
Про бесталанную, про горе
Или про Бога и про море,
Про даром пролитую кровь
На плахах злыми палачами.
Заплачешь горько перед нами —
И мы заплачем… Ведь жива
Душа поэта – и, святая,
Она горит в его речах,
И мы, читая, оживаем
И слышим Бога в небесах.
 

И на родине, на Украине, и в Петербурге, где подолгу жил и работал Шевченко, и в далекой закаспийской ссылке он с любовью читал и переписывал в дневник стихотворения Лермонтова: «Горные вершины», «Тучи», «Когда волнуется желтеющая нива…». С особенным восхищением он говорил о стихотворении «Выхожу один я на дорогу». Это одно из последних стихотворений М.Ю. Лермонтова, созданное поэтом летом 1841 года и ставшее народной песней. Литературоведы и музыканты в своей оценке единодушны: даже среди богатств русской лирической поэзии стихотворение это на все времена остается непревзойденным по музыкальности и певческой кантилене.

 
1
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.
 
 
2
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
 
 
3
Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!
 
 
4
Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;
 
 
5
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.
 

И вот еще чрезвычайно интересный исторический факт: в оформлении интерьеров дома Энгельгардта в 1829–1832 годах принимал участие Тарас Шевченко, соединявший с поэтическим талантом дар художника, что также роднит его с Лермонтовым. Так что, посещая Малый зал имени М.И. Глинки и прогуливаясь в изящных интерьерах Петербургской филармонии на Невском проспекте, 30, мы непременно еще и еще раз вспомним имена этих двух знаменитых юбиляров 2014 года.

Колокольня Ивана Великого

Еще отроком Лермонтов мог подолгу любоваться стенами и башнями Московского Кремля и конечно же самым высоким тогда сооружением в Москве (81 м) – колокольней Ивана Великого. Колокольню строил в 1505–1508 годах итальянский зодчий Б. Фрязин. Век спустя она была надстроена, и тогда появился завершающий ее золоченый купол. Помимо своего религиозного назначения, колокольня Ивана Великого воспринималась как триумфальный столп России. Уходя из Москвы, Наполеон приказал взорвать колокольню, но, несмотря на повреждения, она устояла и затем была отреставрирована.

Вышеприведенное сочинение Лермонтова есть несомненное свидетельство того, что в годы своего нахождения в Москве Лермонтов не раз поднимался наверх колокольни. Двести с лишним ступенек были ему нипочем, впрочем, все усилия возмещались тем, что с самого верха открывался замечательный вид на Москву и ее окрестности. «Панорама Москвы» – это философский очерк, что отличает его от многочисленных очерков чисто описательного характера, например «Очерка исторической топонимии города», опубликованного в журнале «Московский телеграф» в 1830 году. Многие бытописатели Москвы и Петербурга противопоставляли эти две столицы, и это противопоставление стало традицией. В данном случае симпатии Лермонтова полностью на стороне Москвы. Помимо вдохновенных стихотворных строк в отдельных стихотворениях Лермонтов пишет о Москве в своих драмах «Странный человек», «Два брата», в романе «Княгиня Лиговская», поэме «Сашка», в «Песне про… купца Калашникова».

В рукописи рукою Лермонтова написано: «Странный человек. Романтическая драма. 1831 год. Кончено 17 июля. Москва». Обе драмы – и «Странный человек», и «Два брата» – совершенно московские: герои едут за нарядами в модные магазины на Кузнецком мосту, велят закладывать экипажи, отправляясь в подмосковную, и т. д. В эпизодах появляется Чацкий, что роднит эти пьесы Лермонтова с «Горем от ума» Грибоедова, где все события происходят в Москве. В «Странном человеке» героиня Наталья Федоровна Загорскина несет в своем образе черты затаенной московской любви Лермонтова к Наталье Федоровне Ивановой.

Владимир Даль определяет в своем словаре слово «ямища» как небольшое крутоберегое болотце в зарослях. И приводит в качестве примера русскую поговорку, характеризующую вечное состояние российских дорог: «Ухабы – ямища на ямище!»

Деревня Ямищево в XVII веке так и называлась – Ямища. В наши дни пожаловаться на состояние своих дорог деревня не может, поскольку рядом проложено комфортное Минское шоссе. Ямищево относится к Жаворонковскому сельскому поселению вблизи Москвы и находится в 18 километрах от МКАД и в 3 километрах к югу от поселка Жаворонки, что на Старой Смоленской дороге. По переписи 1989 года здесь было 62 хозяйства и 81 постоянный житель. Рядом с деревней, как это ныне водится, выросли современные коттеджные поселки.

А в те давние времена деревенька входила в вотчину стольника И.А. Щепотьева. Известно, что служил он при дворе государей Ивана и Петра Алексеевичей Романовых, и при стольнике тут было всего-то три крестьянских двора, а в них восемь душ мужского населения. В дальнейшем сельцо прирастало одним-двумя дворами в сто лет. Так в конце XVIII века при барине коллежском советнике Андреяне Ивановиче Татаринове здесь имелось лишь четыре двора и обитало в них семнадцать душ мужского и двадцать женского пола. «Души» трудились на барщине, а барин, как свидетельствуют «Экономические примечания» того времени, проживал в одноэтажном деревянном доме, окруженном службами, – на противоположном берегу речки Незнанки.

Хроники сельца фиксируют в 1852 году нового хозяина Ямищева. Им стал сын сенатора граф Павел Петрович Буксгевден.

Деревня Ямищево в конце XIX века принадлежала княжне Александре Владимировне Голицыной, принявшей в монашестве имя Евпраксия. В начале 1890-х годов княжна основала в Москве Скорбященский женский монастырь (Новослободская ул.). Монастырь появился на месте владения княжны, где ранее и тоже ею был устроен приют для иногородних монахинь и больница. Монастырь стал последним, открытым до 1917 года в Москве. Величественный Спасский собор построен в 1894 году архитектором И.Т. Владимировым в русско-византийском стиле. При монастыре было большое кладбище, где похоронены известные люди: философ Н.Ф. Федоров, адвокат Ф.Н. Плевако, издатель В.А. Грингмут и другие. В 1914 году при монастыре был открыт Высший Богословский женский институт.