Текст книги "Рублевка и ее обитатели. Романтическое повествование"

Автор книги: Георгий Блюмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

«А теперь обратимся к загородному владению миллионера-нефтяника. Оно так и называлось – „Зубалово“. Увидел я его, правда, издали в 1923 году. Случилось это так. Примерно через месяц после смерти моей матери в июне 1923 года нас с отцом потянуло к родным в Москву, так как в Петрограде никого из близких уже не осталось. Недолго думая, мы собрались и поехали в Москву. В самом городе никого не застали – Голицыны были на даче. Они сняли ее в селе Знаменском, расположенном на правом берегу Москва-реки напротив родового голицынского Петровского (нынешнее Петрово-Дальнее. – Г.Б.).

До 1917 года попасть в Петровское можно было двумя путями: либо по Александровской железной дороге до станции Одинцово, либо по Виндавской – до станции Павшино. В 1923 году добраться до Знаменского можно было единственным путем – по Белорусской дороге до станции Немчиновка и далее по проложенной от этой станции ветке протяженностью в 14 километров до станции Усово. Состав из четырех пассажирских вагонов 3-го класса совершал по этой ветке редкие – один раз в сутки – челночные рейсы: Немчиновка – Усово– Немчиновка. Полагаю, что сейчас ветки этой не существует, а в начале 20-х годов на ней было даже две промежуточных остановки.

Станция Усово помещалась тогда в старом товарном вагоне без колес, одиноко стоявшем возле путей. Там перед отправлением поезда продавались билеты. А приехавшему в Знаменское предстояла от Усова прогулка пешком – около трех километров. Когда мы с отцом отправились в этот путь, то оказалось, что рельсы не заканчивались у вагона с билетами, а, минуя его, шли дальше – некоторое время рядом с дорогой в Знаменское, и примерно через полкилометра, повернув влево и пройдя еще 150–200 метров, упирались в наглухо закрытые сплошные железные ворота какой-то необычного вида усадьбы. Кирпичная арка ворот продолжалась в обе стороны высокими кирпичными же стенами, за которыми видны были деревья и самый верх причудливого здания с башенками, похожего на замок. Дальше дорога на Знаменское довольно долго тянулась вдоль этой высокой стены до того места, где стена поворачивала и под прямым углом уходила в глубь леса.

На усадьбах у помещиков иногда практиковалось сооружение оград, но в большинстве случаев их возводили в тех частях усадебной земли, которые граничили с проезжими дорогами. Иногда невысокими оградами отделяли постройки парадные от служебных, но даже в очень богатых поместьях, сколько я знаю, не обносили сплошной стеной участки леса или лугов. Вообще, русские помещики не имели обыкновения отгораживаться от крестьян.

Однако здесь, между станцией Усово и Знаменским, с дореволюционных времен стояла не просто усадьба – это было загородное владение Зубалова, которое он укрепил не хуже, а может быть, и лучше своего московского дома. И эти укрепления сыграли свою роль в истории владения. Именно благодаря мощной стене, железным воротам и „персональной“ железной дороге, „Зубалово“ в советское время стало одной из первых „высоких резиденций“…

В 30-х годах мы с семьей жили в Дорогомилове. К Большой Дорогомиловской улице с запада примыкало Можайское шоссе, а на востоке, минуя Бородинский мост и Смоленскую площадь, она вливалась в Арбат, пересекала Арбатскую площадь и через бывшую Знаменку достигала Кремля. Этим путем для поездок за город пользовался „великий“, „гениальный“ и „любимый“… Не лишенные юмора москвичи прозвали этот путь „Военно-грузинской дорогой“, а иные, пораженные обилием разного рода агентов, которые стояли и прохаживались здесь по тротуарам, дали ему и другое имя: „Шпикадилли“.

Не раз доводилось мне видеть здесь и главное „действо“ – проезд „самого“! В первый раз, помнится, он промчался мимо меня на „линкольне“ с борзой на радиаторе. Позади, едва поспевая, мчался наш первый газик, до отказа набитый охранниками. Впоследствии машины менялись: „линкольн“ сменился „паккардом“, а газик – ЗИСом-101. Иногда уличное движение препятствовало „самому“ мчаться на большой скорости – тогда еще не было принято вообще перекрывать движение. Однажды, помнится, из-за нерасторопности милиционера автомобиль был вынужден не только замедлить ход, но даже на несколько секунд вовсе остановиться. Я был шагах в пяти от автомобиля и успел разглядеть все хорошо. „Он“ ехал один, сидя не на заднем сиденье, а посредине автомобиля на откидном кресле. Лицо его было обращено вперед, и „любимый профиль“ рисовался весьма четко.

Теперь-то я точно знаю, что Сталин ездил мимо моего дома в „свое Зубалово“. Но тогда только догадывался об этом. Было известно – об этом говорили, – что специально оборудованная зубаловская территория была прочно облюбована представителями советской элиты. Рассказывали, что кто-то регулярно въезжает в ворота бывшей зубаловской „крепости“ на комфортабельной мотодрезине. Позже, когда появились надежные автомобили, надобность в дрезине, а стало быть, и в рельсах, отпала…

Интересно, что Зубалово послужило неким эталоном для организации множества подобных уютных усадеб за могучими стенами. Страшно подумать, во что обошлось народу и сооружение, и содержание таких „имений“! Ведь они не мыслятся без сплошных, замкнутых ограждений, без охраны (собаки, люди), без специальной сигнализации, без телефонов, вахтеров, пропусков… Убежден, что любой помещик сбежал бы из своего имения, создай ему такие условия жизни…»

Вскоре после революции, в 1919 году, Зубалово сделалось загородной резиденцией И.В. Сталина и А.И. Микояна. Сталин жил и работал здесь вплоть до 1932 года, когда перенес свой подмосковный кабинет на Ближнюю дачу в Кунцеве. Эта история усадьбы Зубалово подробно отражена в книге дочери вождя Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу». А.И. Микоян жил в Зубалове гораздо дольше – с 1919 по 1964 год, и в памяти местных жителей крепость над речкой Медвенкой поныне осталась как «дача Микояна». Говорят, что Анастас Иванович очень переживал, когда эту дачу ему предложили освободить…

Обратимся к воспоминаниям Светланы Аллилуевой:

«Солнечный дом, в котором прошло мое детство, принадлежал раньше младшему Зубалову, нефтепромышленнику из Батума.

Он и отец его, старший Зубалов, были родственниками Майндорфа, владельца имения в Барвихе – и сейчас там, над озером, стоит его дом в готическом немецком вкусе, превращенный в клуб. Майндорфу принадлежала и вся эта округа, и лесопилка возле Усова, возле которой возник потом знаменитый птичий совхоз „Горки II“. Станция Усово, почта, ветка железной дороги до лесопилки (теперь запущенная и уничтоженная), а также весь этот чудный лес до Одинцова, возделанный еще лесником-немцем, с сажеными еловыми аллеями по просекам, где ездили на прогулки верхом, – все это принадлежало Майндорфу. Зубаловы же владели двумя усадьбами, расположенными недалеко от станции Усово, с кирпичными островерхими, одинаковой немецкой постройки, домами, обнесенными массивной кирпичной изгородью, крытой черепицей.

А еще Зубаловы владели нефтеперегонными заводами в Батуме и в Баку. Отцу моему и А.И. Микояну хорошо было известно это имя, так как в 1900-е годы они устраивали на этих самых заводах стачки и вели кружки. А когда после революции, в 1919 году, появилась у них возможность воспользоваться брошенными под Москвой в изобилии дачами и усадьбами, то они и вспомнили знакомую фамилию Зубаловых.

А.И. Микоян с семьей и детьми, а также К.Е. Ворошилов, Шапошников и несколько семей старых большевиков разместились в Зубалове-2, а отец с мамой – в Зубалове-4 неподалеку, где дом был меньше.

На даче у А.И. Микояна до сегодня сохранилось все в том виде, в каком бросили дом эмигрировавшие хозяева. На веранде мраморная собака – любимица хозяина; в доме – мраморные статуи, вывезенные в свое время из Италии; на стенах – старинные французские гобелены; в окнах нижних комнат – разноцветные витражи. Парк, сад, теннисная площадка, оранжерея, парники, конюшня – все осталось, как было. И так приятно мне всегда было, когда я попадала в этот милый дом добрых старых друзей, войти в старую столовую, где все тот же резной буфет, и та же старомодная люстра, и те же часы на камине. Вот уже десять внуков Анастаса Ивановича бегают по тем же газонам возле дома и потом обедают за тем же столом под деревьями, где выросли его пять сыновей, где бывала и мама, дружившая с покойной хозяйкой этого дома.

В наш век моментальных перемен и стремительных метаморфоз необыкновенно приятны постоянство и крепкие семейные традиции, – когда они где-то еще сохранились…

Наша же усадьба без конца преобразовывалась. Отец немедленно расчистил лес вокруг дома, половину его вырубил, – образовались просеки; стало светлее, теплее и суше. Лес убирали, за ним следили, сгребали весной сухой лист. Перед домом была чудесная, прозрачная, вся сиявшая белизной, молоденькая березовая роща, где мы, дети, собирали всегда грибы. Неподалеку устроили пасеку, и рядом с ней две полянки засевали каждое лето гречихой, для меда. Участки, оставленные вокруг соснового леса, – стройного, сухого – тоже тщательно чистились; там росла земляника, черника, и воздух был какой-то особенно свежий, душистый. Я только позже, когда стала взрослой, поняла этот своеобразный интерес отца к природе, интерес практический, в основе своей – глубоко крестьянский. Он не мог просто созерцать природу, ему надо было хозяйствовать в ней, что-то вечно преобразовывать. Большие участки были засажены фруктовыми деревьями, посадили в изобилии клубнику, малину, смородину. В отдалении от дома отгородили сетками небольшую полянку с кустарником и развели там фазанов, цесарок, индюшек; в небольшом бассейне плавали утки. Все это возникло не сразу, а постепенно расцветало и разрасталось, и мы, дети, росли, по существу, в условиях маленькой помещичьей усадьбы с ее деревенским бытом, – косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным „своим“ медом, „своими“ соленьями и маринадами, „своей птицей“.

Правда, все это хозяйство больше занимало отца, чем маму. Мама лишь заботилась о том, чтобы возле дома цвели весной огромные кусты сирени, и насадила целую аллею жасмина возле балкона. А у меня был маленький свой садик, где моя няня учила меня ковыряться в земле, сажать семена настурций и ноготков…»

В начале этой пространной цитаты – целый ряд неточностей. Автор пишет о владельцах замка «Майндорф»,а нужно говорить и писать «Мейендорф». Барону Мейендорфу вообще ничего не принадлежало, а хозяйкой всего была его жена, баронесса Надежда Александровна. Клуб из замка несколько лет тому назад вывели, а сам замок после реконструкции превратился в государственную резиденцию. Впрочем, об этом мой отдельный рассказ в следующей главе – о баронессе Мейендорф и ее замке. И еще, по поводу имения Зубалово: «Бросили дом эмигрировавшие хозяева» – это утверждение неверно, Зубаловы дом свой не бросали, их просто выгнала оттуда новая власть, и эти люди, так много сделавшие для Отечества, заканчивали свой век в бедности…

В своих воспоминаниях дочь Сталина пишет о дальнейшей судьбе усадьбы Зубалово: «Осенью 1941 года было взорвано наше дорогое Зубалово, так как ждали, что вот-вот подойдут немцы. Мы поехали посмотреть. Стояли ужасные глыбы толстых, старых стен, но строили уже новый, упрощенный вариант дома, не похожий на старый, – что-то было безвозвратно утрачено. Мы поселились пока что во флигеле, а к октябрю перебрались в только что отстроенный, несуразный, выкрашенный „для маскировки“ в темно-зеленый цвет, дом. Бог знает, как он теперь выглядел: уродливый, с наполовину усеченной башней, с обрезанными террасами. Там мы все и разместились…» Так было с «Зубалово-4». А «Зубалово-2», где жил А.И. Микоян, сохранилось в первозданном виде. Такая ситуация была на момент написания воспоминаний Светланы Аллилуевой, то есть летом 1963 года.

А с 2000 года, когда был организован так называемый Рублево-Успенский лечебно-оздоровительный комплекс, Зубалово вошло в его состав как место отдыха глав различных ведомств. И оставалось таковым вплоть до марта 2011 года, когда усадьбу передали в ведение Министерства обороны. Но еще до этого времени, в 2003 году, резиденцию Калчуга занимал работавший тогда главой кремлевской администрации Д.А. Медведев. Потом он переехал в резиденцию Горки-9.

Неподалеку от Калчуги расположились поселки Большое и Малое Сареево. Некогда Сареево записывалось и читалось как Царево, что указывает на царственное назначение этих мест в российской истории, а также определяет положение этих поселков на Царской дороге. В наши дни в Большом Сарееве обосновался олигарх-мультимиллионер Роман Абрамович.

Я, подобно многим, проезжая через деревню Калчугу, часто поглядывал на въездные ворота в той самой кирпичной ограде, художественно спроектированной веком ранее архитектором Чернецовым. И мечтал взглядом историка и культуролога оглядеть старую усадьбу. Но в жизни нет ничего невозможного, и, взявшись за написание этой книги, я пересек магические «две сплошные» и оказался на территории «Зубалово-2».

В доме уже не было мраморной собаки и других мраморных статуй из Италии, о которых пишет С. Аллилуева. Не было также старинных французских гобеленов, но в окнах нижних комнат уцелели разноцветные витражи. В столовой, как память о прежних хозяевах – Зубаловых, сохранился резной буфет и старомодные люстры, на камине – часы, выполненные в виде фигурки бронзового льва, поддерживающего изящный циферблат. Украшает комнату декоративный камин, отделанный розовым с белыми прожилками мрамором, внутри его – искусно выполненный петух с ярким оперением. Венецианские двери в комнатах приятно радуют глаз.

Обратил я внимание и на другой, действующий камин, тоже с мраморной облицовкой и со всеми принадлежностями, как то с вышитым экраном и щипцами разных видов и форм. Стену в гостиной украшает белый барельеф итальянской работы, изображающий Мадонну с Младенцем. Витражи на окнах первого этажа представляют собой многоцветные медальоны с назидательными надписями по кругу на латыни, с изображением сцен из сельской жизни, увеселительных прогулок рыцарей на лодках.

Камин

Вообще в усадебных постройках и интерьерах Зубалова доминировал розовый цвет. Правда, теперь, по слухам, новый хозяин Зубалова – Министерство обороны избрало привычную защитную зеленоватую окраску. А при моем посещении двухэтажный дом из розового кирпича с остроконечными крышами был окружен розовыми балконами с желтыми балясинами и встроен в склон горы.

Впечатление усиливали остроконечное украшение на коньке крыши, и оригинально изогнутые старинные решетки во всех подъездах, и даже причудливые водосточные трубы с рельефным рисунком.

Витраж

Особенный холмистый рельеф местности позволил поместить гараж на уровне второго этажа усадебного дома. Здания искусно соединены подземными переходами.

Яркое впечатление оставила прогулка по парку Зубаловской усадьбы. Под открытым небом расположился бассейн с солнечными часами. К небу поднимались пирамидальные ели. Давним владельцам явно нравились многоствольные, так называемые цыганские деревья, которые ныне разрослись и затенили парк шатрами своих крон. Привлекли мое внимание и два рядом стоящих дерева, на светлой коре которых вырезаны цифры: на одном стволе – 1939, а на другом – 1945. Даты начала и окончания Второй мировой войны, память о которой незримо присутствует здесь, как и невидимая, но порой осязаемая фигура генералиссимуса…

Парк, отделенный от реки старой кирпичной стеной, спускается к Медвенке. Одна из дорожек парка идет параллельно стене. Пройдя по ней, видишь вмонтированную в стену металлическую калитку. Рассказывают, что ею пользовался И.В. Сталин, спускаясь к роднику с исключительно чистой водой. Качество здешней воды оценил некогда еще князь A.B. Голицын – главный врач Зубаловского госпиталя, рекомендуя именно этой водой поить раненых воинов. И все-таки посещение усадьбы оставляет не «сталинское», а «зубаловское» впечатление о том счастливом времени, когда жили здесь спокойной и размеренной жизнью создатели усадьбы Зубалово – труженики и благотворители.

Глава 7

СТО ВЕКОВ КУЛЬТУРЫ МЕЙЕНДОРФ

Замок старинный вмиг навевает

Образы прошлого в мирной тиши.

Замок старинный освобождает

Память рассудка и память души.

Автор

Она прогуливалась по залам старинного поместья, поднималась в высокую часовую башню, сидела в мягких креслах у камина. А перед тем как посетить замок Мейендорф в Барвихе, проделала путь по воздуху от австрийского города Зальцбург в Москву. Дорогу она переносит на удивление легко, хотя ей уже исполнилось 87. Каждый год в ноябре она прилетает в Россию на съезд соотечественников. В этот свой приезд она побывала на литургии, которую отслужили в храме Христа Спасителя в память всех погибших на Гражданской войне, не различая красных и белых. На визитной карточке, которую она мне вручила, значится: баронесса Елена фон Мейендорф. Елена Николаевна – ближайшая родня Мейендорфам, перед революцией хозяевам барвихинского замка.

«Михаил Феликсович Мейендорф, муж хозяйки замка Надежды Александровны, был первым секретарем русской дипломатической миссии в Дании, – рассказывает Елена Николаевна. – Он умер в 1941 году в Копенгагене, а его жена двумя годами раньше в Ницце. Нашу фамилию зачастую произносят и записывают неверно. Иногда – Майндорф, а иногда – Майендорф. Майндорф – моя деревня, а Майендорф – майская деревня. Вот и в газете „На Рублевке“ агентства недвижимости пишут: „Сады Майендорф“. Говорят, что, мол, инаугурация президента была в мае… Правильно – Мейендорф, Meyendorff, ведь фамилии нельзя искажать. Наша фамилия старинная, впервые упомянута еще в XII веке. А древнейшая европейская культура охотников за северными оленями так и называется в археологии – культура Мейендорф и насчитывает 11 тысяч лет. Многие носители этой фамилии веками служили России и совершенно обрусели. В числе русских баронов Мейендорфов видим генералов и дипломатов, художников и архитекторов».

Елена Николаевна довольна нынешним состоянием замка Мейендорф. «Замечательно, – говорит она, – что проведены большие реставрационные работы. Старое здание обновилось и засияло в прежнем блеске. Хорошо бы и другим старинным дворянским усадьбам уделить такое же внимание. Вот, например, соседнее поместье, всем известное Архангельское, в этом ноябре отмечает печальный юбилей: ровно 25 лет, как начали реставрацию дворца, а конца пока не видно. Хотя замку Мейендорф с реставрацией, конечно, повезло: ведь теперь здесь государственная резиденция президента России».

Тут же в замке, за чаем у камина, мы с баронессой Еленой Николаевной Мейендорф составляем ее родословную линию. Выясняется, что барон Михаил Феликсович, давний хозяин барвихинского замка, приходится ей четвероюродным дядей. «Что же поделаешь, – вздыхает Елена Николаевна, – но более близкой родни не осталось. Я родилась в Зальцбурге, но наша семья всегда была православной, и истинной родиной я считаю Россию, а русский язык – родным языком. Мой прадед генерал от инфантерии Егор Федорович Мейендорф дружил с Пушкиным, и в его честь назван Мейендорфский бульвар в Петербурге. Дед, генерал-адъютант Богдан Егорович, в 1896 году в свите императора Николая II приезжал сюда, в барвихинский замок. Бабушка Елена Павловна, в честь которой меня назвали, была урожденная графиня Шувалова, а мама Нина Александровна Асеева, родом из Тамбова, вышла замуж за полковника барона Николая Богдановича Мейендорфа».

Я слушаю Елену Николаевну и думаю о русских Мейендорфах и еще о том, насколько прав был М.Ю. Лермонтов, когда в своем романе «Герой нашего времени» отмечал: «Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец…»

Воспоминания оживляют мою собеседницу: «Я должна сказать несколько слов об отце. Николай Богданович родился в Петербурге, окончил Парижскую академию художеств. Он расписал 23 православные церкви в Европе и три королевских дворца, был прекрасным художником-мозаистом».

Елена Николаевна берет в руки икону святых Константина и Елены: «Это моя святая покровительница, с ней я всегда приезжаю в Россию».Так я и сфотографировал баронессу.

Баронесса уехала, увозя с собой подаренную ей мою книгу «Царская дорога», в которой барвихинскому замку, его истории и обитателям посвящена целая глава. Не желая повторять уже описанные мною в названной книге находки и открытия, я лишь напомню здесь основные исторические реалии, относящиеся к замку «Мейендорф», присовокупив к ним новонайденное.

Баронесса Е. фон Мейендорф

Замок «Мейендорф» стоит ровно посередине Подушкинского шоссе, протянувшегося на 8 километров и соединяющего современный город Одинцово с деревней Барвихой, которая конечно же входит в состав Рублевки. Прежде замок был частью усадьбы Подушкино-Рождествено. Воздвигнутый известным зодчим Петром Самойловичем Бойцовым в 1885 году, а затем перестроенный тем же зодчим в начале XX века, замок на протяжении своей истории менял и назначение, и владельцев. Несколько лет я занимался его историей, хотя познакомился с ним еще в детские, школьные годы, которые волею судьбы провел в подмосковном Одинцове. Откуда появилось на подмосковной земле это готическое здание с весьма романтическим названием «Замок баронессы Мейендорф»? Разгадкой этой тайны я занимался с большим интересом.

Замок принадлежал хозяину усадьбы Рождествено генерал-майору Александру Борисовичу Казакову и был передан владельцем своей дочери Надежде в качестве приданого, когда она вышла замуж за полковника Генерального штаба Евгения Александровича Веригина. Между тем вторая дочь генерала Казакова, выйдя замуж за хозяина близлежащего села Успенского князя Б.В. Святополк-Четвертинского, стала княгиней Верой Александровной Святополк-Четвертинской, и уже не раз упомянутый зодчий Петр Бойцов построил для новобрачных дошедший до наших дней «шотландский дом» в Успенском. Тогда же Бойцовым был возведен для княжеской четы и дом в Москве, выходящий фасадами на Поварскую (№ 50) и Большую Никитскую (№ 53) улицы – ныне там находится Дом литераторов.

Но вернемся к барвихинскому замку. Жизнь полковника Веригина и его жены Надежды Александровны протекала вполне благополучно до осени 1903 года, когда полковник был командирован в одну из европейских столиц. Он возвращался в Петербург на пароходе по бурной в это время года Балтике и неосторожно уронил с палубы в море портфель с документами. Неизвестно, насколько важными были эти бумаги, но Веригин без колебаний бросается в море и ловит в волнах злосчастный портфель. Матросы вытащили его из воды, бумаги просушили. Он смог добраться до дома, но тут заболел горячкой и умер на руках любящей супруги. Похоронили Е.А. Веригина, предположительно, здесь же, вблизи замка, у храма Рождества Христова.

Замок. Старинное фото

Вполне понятно, что богатая вдова немедленно становится лакомым кусочком для охотников прибрать к рукам ее состояние. Искатели ее руки и сердца вьются вокруг, как мотыльки вблизи огня. Вначале она всем решительно отказывает, но вскоре в поле ее зрения оказывается чиновник особых поручений VI класса при министре иностранных дел Михаил Феликсович Мейендорф (1861–1941). Он небогат, но носит титул барона, и наша героиня идет с ним под венец и из вдовы полковника Веригина превращается в баронессу Мейендорф. К титулу, как нельзя более кстати, подходит принадлежащий ей замок, но теперь хозяйка решает его перестроить и приглашает для этой цели прежнего архитектора П.С. Бойцова.

Дальнейшую историю замка можно почерпнуть из памятной книги «Целина» генсека Л.И. Брежнева, которую еще каких-то лет двадцать с хвостиком назад обязывали тщательно изучить на партсобраниях и политчасах: «Под Москвой, в Барвихе, обратил я однажды внимание на великолепный кирпичный замок – в нем размещался пионерский лагерь. Поинтересовался, что за постройка. Отвечают: имение какой-то баронессы. Как же строился замок? Говорят, очень просто. Построила барыня кирпичный завод, из кирпича соорудила себе этот загородный дом и все надворные службы, затем продала завод и полностью покрыла все расходы по строительству. Разумеется, не сама она все сообразила, а был у нее толковый управляющий. Вот так. А у нас порой и поныне целые коллективы, опытные руководители, инженеры, строители, замахиваясь на грандиозные дела, не могут построить простой кирпичный завод, все уповают на государство, едут в Госплан».

Перестроенный замок предстал перед гостями совершенно в стиле Людовика XII, или поздней готики. Просторная терраса нависала над обрывом, а внизу тропа шла по берегу обширного пруда, разделенного плотиной на две части – малую и большую. Над большим прудом, там, где в него втекала местная речка Самынка, повис арочный Красный мост, а в водоеме появились белые лебеди. За прудом расстилался большой пейзажный английский парк с многочисленными аллеями. Вид на замок, отраженный в зеркале воды, был восхитителен. Другая часть парка во французском стиле охватывала вершину холма и подступала к зданию с главного подъезда. Здесь тоже был пруд в форме «сердечка», фонтаны, редкие виды деревьев и множество роз, столь любимых баронессой.

Гостями замка «Мейендорф» были многие знаменитости и даже оба последних российских императора – Александр III и Николай II. В честь этих двух событий на мраморе золотом в изящном обрамлении выбили памятные надписи: «Государь Император Александр III изволил посетить имение сие в 1888 году». И вторая надпись: «В память Всемилостивейшего посещения сего имения Государем Императором Николаем II и Государыней Императрицей Александрой Феодоровной в 1896 году». На первой доске внизу еще одна запись: «Памятная доска восстановлена в 2004 г.».

Мемориальная доска

Дело в том, что надписи о государях после революции 1917 года да еще на территории правительственного санатория «Барвиха», которому тогда принадлежал замок, терпеть было никак нельзя. И доски уничтожили просто: с помощью кувалды и зубила. Но история совершает порой невероятные кульбиты: минули десятилетия, сменялись учреждения, приходившие в замок и уходившие отсюда (было даже и такое название: «клуб профкома совхоза Барвиха»), – и, казалось, уничтоженные навсегда надписи с именами царей вновь засияли золотыми буквами.

А ведь долгое время в это невозможно было поверить: замок постепенно старился, стены темнели, крыша ветшала… История его возрождения неожиданна. Однажды президент В.В. Путин был с визитом у президента Франции Ж. Ширака и осматривал замки Луары. При этом Ж. Ширак заметил, что в России, мол, ничего подобного нет. По возвращении домой В.В. Путин распорядился: найти и доложить. И замок нашелся всего в 20 минутах езды от Москвы, в Барвихе. Замок передали Управлению делами Президента РФ в качестве резиденции Президента, и началась работа по его реконструкции на всей площади 1300 кв. метров, а также вместе с гостевым флигелем, связанным переходом на уровне второго этажа с главным домом.

Целый год здесь денно и нощно работали абразивные механизмы, счищая с наружных стен пыль веков. Стальная скоба в виде буквы «Ю» прочно охватила фундамент, одновременно обеспечив надежное сцепление с площадью перед фасадом. Тем самым предотвратили возможное сползание здания с горы в сторону нижнего пруда. Замок стал светлее, обзавелся новой чешуйчатой крышей из титановых пластинок. Вот тогда-то и проступили буквы той самой надписи на мемориальных досках, текст которой я привел выше.

Так же как прежде, обновленное творение зодчего Бойцова смотрится с холма в обширный нижний пруд. Дорожка от церкви Рождества Христова спускается вниз, и мы оказываемся на территории клинического санатория «Барвиха», построенного советским архитектором Б.М. Иофаном в 30-е годы прошлого столетия. Противолежащий замку берег пруда оборудован, как водится, лодочной станцией и купальней. Глубина пруда невелика, около 3 метров, и поэтому в летнюю пору солнце легко его прогревает.

Помню, как я однажды в полном одиночестве пришел сюда в жаркий летний день и решил искупаться. Оттолкнувшись от дощатого пола купальни, я поплыл в сторону замка. Впрочем, особой прохлады воды я не ощутил, поскольку она была настолько теплой и тихой, что где-то в середине пруда меня стало клонить в дремоту, и я… заснул! Пловец, переставший двигаться, немедленно пошел ко дну. Я пришел в себя, только когда уже коснулся грудью и животом илистого дна, по счастью пронизанного ледяными родничками. Открыл глаза, увидел желтую толщу воды и, только теперь окончательно проснувшись, поспешно выбрался на поверхность. Сияло солнце, и замок все так же спокойно взирал на меня с высоты холма, отражаясь в невозмутимой воде.

Обратимся вновь к истории.

В 1908 году муж хозяйки замка барон М.Ф. Мейендорф получает новое назначение по дипломатической части. Вместе с хозяевами отправляется в дорогу их верный мажордом Николай Майоров, уроженец соседнего с замком села Рождествена, где и сейчас живут его потомки. В указанном году барону пожалован чин статского советника, что по Табели о рангах соответствовало полковнику, и назначен он был состоять в должности первого секретаря русской дипломатической миссии в Дании. Что и говорить, миссия являлась почетной. Ведь императрица Мария Федоровна, мать императора Николая II, – урожденная датская принцесса Дагмара. Как ни притягательна была жизнь во вновь отстроенном подмосковном замке, но пришлось собираться в путь, в страну пятисот островов. В баронских конюшнях, выстроенных в том же готическом стиле, что и замок, была снаряжена карета с гербом Мейендорфов на лакированных дверцах, в которой хозяева вскоре и отправились до ближайшей железнодорожной станции.

По пути к северным морям барону и баронессе предстояло решить деловые вопросы в столичном Санкт-Петербурге, откуда они планировали поездку в старинный Выборг, где жила кузина барона, и еще они хотели непременно побывать на границе Дании и Германии, ведь именно оттуда происходил их род.

…Ледники постепенно отступали к северу. В поисках мха вслед за ледниками уходили стада северных оленей. А за оленями шли древние охотники. Так уж случилось, что самая большая стоянка этих охотников была обнаружена близ города Гамбурга, у самой границы с Данией. Небольшой поселок Мейендорф и сейчас существует, это в 20 километрах от Гамбурга. Мейендорф – такое название получила древнейшая европейская культура охотников на северных оленей, насчитывающая более ста веков. Таким образом, истоки этой культуры уходят в так называемый золотой век – мифологическую древнейшую эпоху всеобщего счастья и благополучия. A.C. Пушкин точно заметил: «Мысль о золотом веке сродни всем народам и доказывает только, что люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения».