Текст книги "Дело глазника"

Автор книги: Георгий Персиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Бывший доцент и священник на удивление единодушно поддержали эту идею.

Глава 10

Кабинет городского полицмейстера Симона Петровича Бубуша чем-то незримо напоминал антураж гостиницы «Аврора», в которой проживали Муромцев и отец Глеб. Не то чтобы обставлен он был безвкусно, но во всем убранстве сквозил дух провинции с малой толикой самолюбования. А сверху все это «великолепие» было присыпано тонким слоем сентиментальности.

На столе полковника стоял письменный прибор с гравировкой, в коей говорилось, что это подарок его гренадерского полка по случаю увольнения из рядов доблестной императорской армии. Рядом с прибором был водружен портрет семейства Бубуш, но не модный в последние годы дагерротип, а рисованный художником (вероятно, местным), в золоченой рамке из переплетенных цветов и лент.

По стенам высились книжные шкафы, по большей части заполненные папками с документами и особо важными делами. Прямо напротив двери – чтобы каждый, кто входит в кабинет, первым делом упирался взглядом именно в него – висело изображение государя-императора в парадном мундире. По правде сказать, нарисовано оно было примерно с тем же уровнем мастерства, что и семейный портрет, и сам государь вряд ли пришел бы в восторг от подобного художества. Однако хозяин кабинета, похоже, искренне гордился своей «приобщенностью к высокому» и не поскупился на еще одну вычурную раму, только для императора раз в пять большую.

Мебель в кабинете поражала воображение основательностью. Впрочем, это было вполне объяснимо – сам бывший гренадер представлял собой настоящую гору, а потому и кресла со столом и стульями требовались соответствующие.

Справедливости ради стоит упомянуть, что при всей тяжеловесности и провинциальности городского полицмейстера обвинить его в тугодумии у Муромцева духу не хватило бы. Скорее даже наоборот – соображал Симон Петрович на диво быстро, остро и здраво. А в связи с тем, что губернатор лично следил за ходом расследования, Бубуш старался удовлетворять все запросы столичных сыщиков, в дискуссии с ними не вступал и оказывал всяческую помощь. Однако же не стоило забывать, что и городские интересы полковник стремился соблюдать столь же строго. В общем, отношения у Романа Мирославовича с главой полиции Энска складывались вполне гармонично.

Вот и сейчас, когда следователь попросил собрать всех ответственных начальников отделов и уездных надзирателей, чтобы провести общее собрание, Симон Петрович тянуть не стал, а тут же отдал распоряжение. Буквально через час маленький зал был заполнен полицейскими. На стол, за которым сидели сам полковник Бубуш и столичный сыщик, поставили графин с водой и здесь же поблизости установили грифельную доску – по просьбе Муромцева (хотя глаза Симона Петровича и его подчиненных откровенно говорили, что они считают питерского гостя слегка эксцентричным, если не сказать – скорбным умом). Тем не менее Роману Мирославовичу было глубоко плевать на мнение всего полицейского управления Энска. Сейчас было важно, чтобы они его услышали и поняли.

Как только все приглашенные расселись и в зале наступила тишина, следователь поднялся и, взяв в руки мел, заговорил:

– Благодарю вас, господа, за отлично проделанную работу. Однако, как ни печально это отмечать, результатов мы добились смехотворно малых. И здесь нет вашей вины – это исключительно «заслуга» убийцы. Или убийц. Да, согласно нашим текущим заключениям, преступник может действовать не один. Во всяком случае, пока у нас нет никаких подтверждений или даже намеков на то, что он убивает в одиночку. Специалист, проводивший вскрытие и осмотр жертв, высказал предположение, что убийца или убийцы… Давайте для простоты я буду говорить о нем в единственном числе, но вы держите в голове, что речь может идти и о нескольких людях… Итак, по найденным на трупах отметинам, а также по нескольким, не слишком надежным уликам возникло предположение, что преступник вначале обездвиживает жертву. Или придушивает, или бьет по голове, чтобы оглушить.

По ходу того, как Муромцев озвучивал имеющиеся факты, он делал на доске пометки, рисовал и записывал важные моменты. И ему было приятно наблюдать, что некоторые из энских полицейских переносят в свои блокноты эти подсказки.

– Второе – в том случае, если жертва физически сильна. Именно так он поступил с Иваном Непомнящим, бывшим каторжным. В общем, в открытую борьбу убийца не вступает. И все вышеописанное говорит нам о том, что индивид умный, организованный, предусмотрительный и, вероятно, очень уравновешенный, так как совершает убийства в ситуациях крайне рискованных, когда от разоблачения его отделяет буквально хлипкая дверь или появление случайного прохожего. При всем этом он умудряется не оставлять нам почти никаких зацепок. Улик катастрофически мало, показаний свидетелей – тоже. Да по сути, свидетелей у нас вообще нет. Мы движемся в темноте, на ощупь. Не знаем даже, как преступник выбирает своих жертв. Существуют ли какие-то критерии, которые делают того или иного человека для него более привлекательным, или нет? Выслеживал ли он убитых людей заранее или его нападения спонтанны?

– Так что, в морге вообще ничего не нашли? – спросил кто-то из зала.

– Ну не все так печально, – улыбнулся Роман Мирославович. – Немного, но кое-что все-таки обнаружить удалось. Так, к примеру, в бороде последней из жертв – околоточного Дулина – была найдена светло-зеленая нитка, которая дала нам понять, что убийца придушивает своих жертв какой-то тканью. Почему он именно так поступает, пока не ясно. Но так как ни на самом Дулине, ни поблизости никакой светло-зеленой ткани или ткани с рисунком, который включал бы зеленые элементы, обнаружено не было, мы делаем вывод, что эта ткань принадлежала убийце. Также благодаря детальному осмотру ранений удалось установить, что предшествующие смерти травмы – удары по голове неким заостренным инструментом вроде зубила и все дальнейшие манипуляции с трупом, а именно: отрезание головы и изъятие глаз, – подозреваемый производит особым инструментом. Скорее всего, плотницким.

– А чем именно? – снова прозвучало из зала, но голос был уже другой.

Кто именно говорил, Муромцев заметить не успел. Да это было и не так важно. Куда весомее он считал то, что полицейские принимают участие, а значит, их это дело тоже зацепило за живое.

– С глазами убийца управляется предположительно круглой стамеской, а может, ложкорезом…

– Фу ты, паскудство какое.

– Аброськин, следи за словами! – прогудел со своего места полковник Бубуш. Хоть и казалось, что он не слишком погружен в ход событий, а просто дремлет за столом, на самом деле это было далеко от истины. Симон Петрович бдел и внимательно наблюдал за подчиненными. Взор из-под прикрытых век у него был очень острый, как и слух – по звуку голоса он узнавал, кто из его братии заговорил.

– Прошу прощения, ваше высокоблагородие.

– То-то. И не перебивай… Всех касается. А то развели тут птичий базар, понимаешь. Продолжайте, Роман Мирославович.

– Спасибо. Да, так вот… Глаза убийца удаляет стамеской или ложкорезом, а головы отделяет от тела, скорее всего, обычной пилой. Была идея, что это делается, к примеру, саблей или палашом, но края раны не подтвердили эту догадку – слишком рваные и неровные.

– Так и куда ж мы дальше с этим добром? – снова спросили из зала, но голос тут же спохватился и добавил: – Прощения просим.

– Н-да, – с грустью усмехнулся в ответ Муромцев. – Это очень хороший вопрос. Весьма. По сути, направлений у нас, считай, что и нет, потому как и зацепок кот наплакал. Однако наука не стоит на месте и сильно помогает в сыскном деле. Вы слыхали, господа, про такого австрийского специалиста, как Зигмунд Фройд?

В зале кто-то заерзал, но своего знакомства с подозрительным австрийцем не подтвердил. Большинство же полицейских отрицательно покачали головами.

– Ну, это ничего страшного. В сущности, нам здесь нужна лишь небольшая часть его учения, которое гласит, что всякие действия людей, в особенности действия странные и девиантные, обусловлены травматичным опытом. Чаще всего в детском возрасте, но не обязательно только в нем. И из такого взгляда на вопрос у моих коллег родилось две версии касательно жизни и причин поведения нашего индивида. Первая версия: убийца происходит либо близко контактировал с некой религиозной общиной, возможно, сектой. Я слышал, что в округе есть такие – скопцы, прыгуны, хлысты.

– Да, всякие есть, – послышалось из зала, и нестройный гул голосов поддержал говорившего.

– Тихо! – тут же встрепенулся городской полицмейстер. – Загоготали опять. Данишкин… где ты там?

– Здесь, ваше высокоблагородие.

На ноги поднялся широкоплечий крепыш с круглыми щеками и лихо закрученными напомаженными усами. Он больше походил на циркового силача, чем на полицейского. Если бы не мундир, конечно.

– А ну-ка доложи, что у нас по Богоявленскому уезду.

– Так точно. Докладываю: были у нас тут сопуны. Их в народе так прозвали, потому что они сопели друг на друга во время молитвы. Вроде как кто-то там из них прочитал в одном из псалмов «окропиши мя иссопом»… Ну и пошло-поехало. Молились, сопели, скакали как оглашенные, окрестных крестьян к себе зазывали. Но плохого ничего не делали. В проступках каких не замечены, во вредительстве тоже. Да и в последнее время о них даже и не слыхать ничего. Тишина.

Муромцев кивнул:

– Надо проверить сопунов этих. А то мало ли, не ровен час, кто-то из них, кроме сопения, решил еще и «око за око» напрямую в жизнь воплощать.

– Слыхал, Данишкин? – спросил полковник Бубуш. – Теперь сопуны на твоей совести. Завтра же займись. К вечеру жду отчет.

– Так точно.

Здоровяк сел на место, а Роман Мирославович обвел всех полицейских взглядом и поинтересовался:

– Все? Больше никаких странных общин или сект в городе или в уездах нет? Может быть, были слухи или сообщения о каких-нибудь жестоких обрядах? Или непристойных? Или еще что-то странное?

В ответ только отрицательные покачивания десятков голов.

– Хорошо. Оставим тогда пока что версию о сектантах. Вторая мысль, которая появилась в связи с действиями убийцы: некое тайное общество, секретный клуб местной элиты, спиритическое сообщество, масонская ложа, в конце концов. Случается, что такие увлечения тоже приводят к весьма плачевным последствиям. Не исключено, что увлечение оккультизмом или некие тайные обряды оказали на нашего преступника свое пагубное действие.

– Хе-хе, – подал голос Симон Петрович и, прежде чем заговорить, отпил воды из стакана. – Так тайные общества, Роман Мирославович, на то и тайные, чтоб никто о них не знал. Ну, кроме участников, само собой. От себя могу сказать следующее: я вхож в Дворянское собрание и в городской клуб, а потому доподлинно знаю, что никаких масонов у нас нет. Ну разве что старый барон Шварценфельд. Так это он еще с юнкерской молодости в Москве все никак не набалуется – веса в обществе себе набивает. Только ему уже сто лет без малого, так что сильно сомневаюсь, что он способен на какие-то серьезные действия. Ну или сиделка с ним в сговоре. И доктор Ванадин, который его пользует уже лет двадцать, тоже. Но если хотите, отправлю к нему урядника – поинтересоваться.

– Буду признателен.

– Потом что еще? А! Есть в Энске кружок декадентской поэзии. Но это совершенно безвредное сборище. Там в основном студенты, молодежь. По-моему, даже несколько гимназистов ходят. Можно было бы их в «декабризме» заподозрить или какой другой крамоле, но у меня там внучка состоит – совершенно невинное дитя, – и, по ее рассказам, они там только стишки и читают друг другу. Одним вечером пишут, другим свою писанину друг другу зачитывают и вздыхают. Короче, какая-то романтическая ерунда. Собираются чаще всего в особняке Мосина – это глава нашей торговой гильдии, уважаемый человек.

– Хорошо, давайте поэтов оставим на потом, если появится дополнительное основание…

– И кто у нас там еще остался? О, точно. Кружок спиритистов у нас в городе есть. Как не быть? В конце концов, и до нас доходят новомодные веяния. Фотографические карточки, столоверчение, пузеля всякие.

– А известно, кто состоит в этом кружке спиритистов? – попытался вернуть мысли главного полицмейстера в нужное русло Муромцев.

– Коне-е-ечно! Я вам список могу хоть сегодня же прислать – там все имена известны. Жаль разочаровывать, Роман Мирославович, но в нашем городе либо совсем нет тайных обществ, либо нам ничего о них не ведомо.

– А как же князь Павлопосадский?

В первом ряду поднялся невысокий лысоватый мужчина с пенсне на носу. Это был помощник полковника Бубуша, Антон Никанорович Головин. Он вежливо чуть поклонился начальнику и, дождавшись его кивка, обратился к питерскому сыщику:

– Лет десять назад было у нас одно неприятное дело. Симон Петрович его, скорее всего, не помнит, так как еще не принял бразды правления. Это все при прошлом главе энской полиции было. Так вот. Дворянское собрание тогда возглавлял князь Павлопосадский. Уважаемый человек, потомственный дворянин… Но понемногу по городу ползли слухи, а затем уж и не до слухов стало – вся история на поверхность вылезла. В общем, непонятно из-за чего, но князь помешался, вообразил себя байроновским вампиром и решил создать скрытый орден Сатаны. Наружу все это непотребство вылезло, когда пропала молодая барышня – не помню сейчас ее имени, горничной работала. Она должна была поехать к матери, но так до нее и не добралась. Обеспокоенная родительница, само собой, заявила в полицию. Мы стали искать, опрашивать. И в итоге выяснилось, что в последний раз девушку видели входящей в особняк князя Павлопосадского. А когда стали его прислугу спрашивать, выяснилось, что откуда-то из подвалов периодически слышны крики. Ну мы, понятное дело, подвальные помещения обыскали, а там… Не хочется вспоминать. Жуть, что он там с этими несчастными творил, какие проводил опыты, ритуалы или бог его знает что еще. Я такое повидать и врагу не посоветую. В общем, арестовали мы его сиятельство. Но вы ж понимаете, имя, дворянская кровь, родство с семьей самого государя… В итоге суда так и не было, а самого князя определили в Охтымьевский монастырь.

– И что, он постриг принял? – с волнением спросил Роман Мирославович, изо всех сил стараясь не обольщаться. Такая давняя история могла быть никак не связана с текущим расследованием. Но уж больно жутко она звучала… прямо как отпиливание головы и выковыривание глаз ложкорезом.

Антон Никанорович отрицательно покачал головой, и его пенсне холодно блеснуло.

– Нет, что вы! Его рассудок после ареста окончательно повредился, и его сиятельство совершенно потерял связь с реальностью. Он вел себя как дикое животное, нападал на всех, кто к нему приближался. Так что, насколько я слышал, его в Охтымье держат в цепях где-то в подвалах. Чтоб не навредил никому. Ну и себе заодно.

– А что с его сторонниками? Ведь они должны быть, раз он создал какой-то орден.

– Да про орден по обрывкам его дневников узнали, которые он не успел сожрать. А так как он никого не назвал – ни тогда, ни позже, то решили, что последователей у него и не было.

– Ясно. Что ж, это очень ценная информация. Очень. Вы мне дадите координаты монастыря? Хочу сам туда съездить, посмотреть своими глазами.

– Радости в подобном опыте будет мало, это я вам могу гарантировать, – грустно вздохнул Головин, глядя на столичного сыщика. – Как до Охтымья добраться, я вам нарисую. Тут от города не очень далеко.

– Благодарю. Осталось озвучить всего еще одну вещь, господа, и я не стану вас дольше задерживать. Исходя из характера травм, которые получили жертвы, и того инструмента, который, по нашему мнению, использовался, думается, высока вероятность, что наш убийца окажется плотником или столяром.

– Ух! – выдохнул главный полицмейстер. – И что ж, вы хотите всех опросить?

– Я понимаю, что это огромный пласт работы, но это может нам принести бесценную информацию… Ну или избавить от дальнейшей траты времени в этом направлении.

– Н-да-а-с. Дело нешуточное. Плотников у нас будет куда поболее, чем хирургов. Тут только артелей одних штук двадцать наберется. Это которые наши, а пришлых-приезжих и того больше. На верфях, церквах, светских стройках, городских заказах. Те, кто бани и избы кладут… Эх, тьма народу. Ну да ладно, что ж делать? Надо – значит, надо. Головин, составишь приказ по всем отделам.

– Так точно.

– И будем надеяться, что кто-то что-то видел… или проболтается, о чем не хотел.

Глава 11

Утро выдалось тягучим и пасмурным. Стылый воздух, словно налитый ртутной тяжестью, сковал проулки, дворы и предместья Энска. Морозное небо, беременное долго назревающим снегопадом, никак не могло разродиться и тяжелым брюхом навалилось на город. Волглый туман, пронизывающий подземельным сырым холодом до самого ливера, загонял людей обратно в их теплые жилища. Непривычная тишина разлилась по обыкновенно бойким улочкам. Казалось, вечный могильный сон сковал притихшую рабочую окраину, выжимая из горожан надежду проснуться и воспрянуть.

Тем не менее ресторан гостиницы «Аврора» не поддавался общему стихийному унынию, оставаясь своеобразным форпостом уюта. Постояльцы, нашедшие силы выползти из-под пуховых одеял в номерах, вознаграждались жизнерадостными ароматами, волнами расплескивавшимися из мерцающих жарким огнем недр кухни.

Барабанов спустился к завтраку и обнаружил там мирно чаевничающих отца Глеба и Муромцева. Священник тепло улыбнулся компаньону и приветствовал его:

– Доброго утра, любезнейший Нестор Алексеевич! Присоединяйтесь. День предстоит сложный. Пищи для ума будет предостаточно, нужно дать пищи и телу вашему.

Барабанов занял свободное место у окна, бросил несколько быстрых взглядов на немногочисленных посетителей ресторана, поводил носом и с сомнением в голосе изрек:

– Эх, устал я уже от тутошней посконной крестьянской диеты.

Отец Глеб округлил глаза и с вырвавшимся было легким смешком, каковой постарался замаскировать под покашливание, вполне серьезно ответил:

– Полноте, Нестор Алексеевич. Шеф здешней кухни идет в ногу с прогрессом и потчует гостей исключительно европейскими porridge в ассортименте. Так наш славный Роман Мирославович изволил заказать традиционный английский миллет-энд-памкин, а я предпочел итальянскую перлато кон фунги порчини.

У опешившего Барабанова, не ожидавшего такой широты кулинарных взглядов от своего напарника, не нашлось слов. Он лишь выдавил несколько нечленораздельных звуков. Муромцев попытался было возразить, но священник, подмигнув, незаметно его остановил. И тогда сыщик, добивая соратника, отрывисто добавил:

– В ожидании вот чайком балуемся. Тирольским, с альпийским травяным сбором.

– Ну-у-у, господа… – неуверенно протянул Барабанов, – поистине же, вы полны сюрпризов.

Однако безмятежно насладиться завтраком троице невольных компаньонов не дал полицмейстер Бубуш. Он стремительно вошел с улицы, пунцовый, кряхтящий и даже немножко подвывающий – всем видом показывая, как он рад оказаться в теплом помещении после промозглой улицы. Половой соколом сапсаном метнулся к грозному начальству, стремительностью движений отображая искреннее желание угодить:

– Вашвысокблагородь?

– Кориандровой стопку и расстегай с вязигой.

Половой бесплотным призраком полетел на кухню, а подполковник, отдуваясь, поприветствовал товарищей и сел за стол. Муромцев опередил всех с вопросом:

– Чем изволите поделиться? Есть ли у нас успех или же хоть намек на оный?

Бубуш выдержал драматическую паузу, встретившись взглядом со всеми. Три пары глаз – нетерпеливые Муромцева, хмурые Барабанова, спокойные отца Глеба – ждали рассказа. Довольно усмехнувшись, полковник начал:

– Да уж, господа, ночка выдалась бессонная, но притом небессмысленная. Все сведения были тщательнейшим образом отработаны и людьми моими, и мною лично. Надзорные полицейские дела, знаете ли, в умелых руках – бесценный инструмент. Страшная сила в них и могучая власть.

Трое компаньонов терпеливо слушали полицмейстера. Они отчетливо понимали, что ему удалось напасть на важный след, но перед тем, как поделиться добытыми сокровищами с расследователями, старый служака хотел получить свою долю признания и славы.

– Так вот, господа мои, – витийствовал Бубуш, – нашелся-таки нужный агент…

В этот момент за спиной полицмейстера материализовался половой с расписным подносом. Несколько молниеносных движений – и перед полковником встали рюмка водки, блюдце с бочковыми огурчиками и тарелка с румяной кулебякой с пылу-жару. Бубуш замолк на полуслове. Затем молча махнул стопку, крякнул, сосредоточенно похрустел огурцом, разломил кулебяку и с довольным выражением лица заработал челюстями. Барабанов невольно сглотнул слюну, мазнув взглядом по своему худосочному круассану, поймал себя на этом, насупился еще больше и угрюмо повторил:

– Нужный агент…

– Да, господа, нужный агент… – будто бы спохватился Бубуш. Но прежде чем продолжить рассказ, скороговоркой произнес половому: – Яишню со сметаной да груздочками и хреновухи к ней.

Полицмейстер подмигнул половому, тот молодецки щелкнул каблуками и помчался исполнять приказание. А Бубуш продолжил:

– У моего уездного надзирателя Пантелеймона Осипова было несколько успешных дел по кражам лошадей. Можно сказать, он лучший в этом, спе-ци-а-ли-зи-ру-ет-ся, – это слово полицмейстер произнес так же вкусно, как до того расправлялся с кулебякой, – на конокрадах. И обратил Пантелеймон внимание на ха-рак-тер-ную закономерность, что коней уводят в его уезде отовсюду, кроме деревни Валентиновки. Подозрительно, не находите?

Собеседники его, пока еще не понимающие, куда ведет полицмейстер, согласно покивали. Тот воздел указательный палец и восклинул:

– Там-то и обитал подлец – Прохор Инютин, бывшего барского конюха сынок, бездельник, прохиндей и без дураков профессор лошадиных наук. Спасая свою шкуру, Прошка тот моему Пантелеймону всю подноготную выложил, да и впредь обязался по первому требованию усердно тайным агентом уездного надзирателя трудиться.

Муромцев одобрительно хмыкнул. Прием-то хоть и старый, как Ветхий Завет, но и столь же неоспоримый. Доносительства Прошке теперь не только и не столько уголовный люд не простит, а само общество, в коем он обитает. Ведь у конокрада его добычу скупают не одни цыгане да разбойники с большой дороги, а в первую голову те, кому лошади нужнее всех, – крестьяне и мастеровые. Эту мысль сыщик выразил лаконично:

– На крючке теперь Прошка, не соскочит. Слишком многое ему о чужих грешках-то ведомо.

– В точку, Роман Мирославович! Причем о грешках тех, кому и вера-то грешить не дозволяет строго-настрого. Рассказал он Пантелеймону, что лошадок у него и те самые сопуны несколько раз перекупали. Знает, прохвост, где собирается их община.

– Что же, Симон Петрович, это действительно успех! – воодушевленно заметил священник. – Какие действия вы предприняли?

– Как и полагается в таких случаях, отец Глеб, – солидно пробасил Бубуш. – Обложил их своими лучшими филерами. Сотрудники ведут негласное наблюдение. Уже смогли установить ближайшие внешние связи сопунов – с кем они общаются из чужаков. И один из них, мельник Игнатий Почечуев, согласился содействовать.

– Неужели добровольно? – вырвалось у Барабанова.

– Ну что вы, – снисходительно усмехнулся Бубуш. – Человек он коммерции не чуждый. Настолько, что купил в сентябре двести пудов казенного зерна, уведенного с баржи портовыми амбалами под водительством Филимошки Гусятникова. Да не просто купил, а подрядил эту артель грузчиков украсть то зерно, подначил на преступление. Расчет был, что казенного небыстро хватятся, а начнут искать – зерно давно мукой стало, докажи попробуй. Просчитался лишь в том, что Филимошка всегда безошибочно знает, про какое лихоимство можно помалкивать, а о каком лучше заблаговременно донести уездному надзирателю. А стало быть, у Игнатея-то выбора отныне нету и отрекомендует он сопунам нашего человека в лучшем виде.

– Поверят ему? – усомнился Муромцев. – Мельник все же не часть их общины.

– Поверят! – убежденно и с нажимом произнес Бубуш. – Раз он «барыга», «мешок», «блат-каин», или, говоря языком протокольным, скупщик краденого, он постоянно трется на волжских пристанях. Потому сопуны привыкли через него грузы да людей отправлять и принимать – удобно это. Понятное дело, не могу я своего сотрудника направить. Слишком велик риск разоблачения. Но вот столичного гостя, скажем, полномочного представителя северного «корабля», мы сможем через мельника Почечуева внедрить без сучка и задоринки.

– Я пойду! – Барабанов порывисто вскочил было со стула, но ему на плечо успокаивающе опустил руку отец Глеб и, обезоруживающе улыбаясь, мягко сказал:

– Полноте, Нестор Алексеевич. Вас живо раскусят. Не обессудьте. Пойду именно я. Ибо мне, как никому из здесь присутствующих, понятно, коим образом надлежит вести себя в общине сопунов, дабы не вызвать даже малейших подозрений.

– Мудрое решение, отец Глеб, – поддержал священника полицмейстер.

В этот момент половой доставил Бубушу запотевший графинчик и большое блюдо со шкворчащей пышной яичницей. Довольный собою страж порядка принялся с аппетитом уплетать завтрак, а Барабанов погружался все глубже в пучину уныния: «Наверное выгонят меня из этой группы, и я опять навсегда останусь гнить в этой дыре». Поэтому, погруженный в свои черные думы, пропустил большую часть продолжавшегося в ресторане совещания следственной группы. А Бубуш, жуя яйца с груздями и обильно запивая это ароматной настойкой, продолжал:

– Итак, что там у нас далее? Клуб декадентской поэзии и городское общество спиритистов. Господа, я позволю себе быть с вами откровенным. Мнения высокочтимого начальника жандармского управления, дескать, от декадента и спиритиста до бомбиста и террориста один лишь шажок, я не разделяю. Люди, несомненно, странные, тем и привлекающие к себе внимание, но все же довольно безобидные. Да-да, – полицмейстер прервал порывавшегося было возразить священника, – в борьбе за умы, настроения общества, вероятно, и души паствы они могут оказаться опасными противниками. Но в общеуголовном ключе эти поэты и поклонники столоверчения наивнее детей. Уж поверьте, такие бывают молодые дарования – с виду сущие ангелочки…

Бубуш планировал, видимо, развить мысль, но поперхнулся груздем и надсадно откашливался, покуда отец Глеб заботливо не подал ему стакан воды. Смахнув слезы с покрасневших глаз, полицмейстер коротко резюмировал:

– Как бы там ни было, все эти граждане учтены в жандармской картотеке, коей со мной любезно поделились. Они все живут тут, в городе, жизнь их проистекает как на ладони. По данным моих коллег из охранного отделения, на момент убийств у основных членов обоих обществ наличествует твердое алиби.

– Насколько мы можем доверять жандармскому наблюдению? – тихо спросил Муромцев. – При всем к ним уважении, мы же понимаем, как оно ведется при обычных обстоятельствах. Один агент в штатском сопровождает лидера, еще пара, если потребуется усиленный надзор, следит попеременно за его приближенными, а рядовых членов общества вообще встречают лишь у места заседания или сбора. Шпики остаются за закрытыми дверями. Что происходит внутри – им это неведомо. Встреча может длиться хоть ночь напролет, а члены общества в состоянии покидать помещение через черные ходы и незаметно возвращаться – об этом никто не узнает. Шпики же отрапортуют, что все собравшиеся по завершении заседания дружно покинули помещение через парадный вход. Для политической полиции такой уровень точности наблюдения, возможно, и годится, но не для уголовного расследования столь жутких и необъяснимых убийств. Вы, Симон Петрович, не допускаете, что столь сплоченное общество может сговориться и водить охранку за нос?

Во время всей этой продолжительной речи Муромцева Бубуш не жевал и даже отставил в сторону рюмку. Напряженно слушая сыскаря, через некоторое время он начал хмыкать и согласно кивать:

– Роман Мирославович, отрицать не стану. Сговор действительно может иметь место. Что же, решено, необходимо проводить допросы. Начнем с руководителей, а потом и всех остальных вызовем, коли возникнет таковая необходимость. – Бубуш поднял рюмку, вопросительно указывая ею на Муромцева. – Вы, несомненно, составите мне компанию в этом? Новая американская парная схема ведения допроса: злой и добрый полицейский. Мне, разумеется, уготована участь злобного держиморды, а вот вы выступите как учтивый и все понимающий столичный юрист.

Муромцев виновато улыбнулся и возразил:

– Ваше предложение весьма лестно, Симон Петрович, но при всем желании… Мне предстоит поездка в монастырь к заключенному князю. – Он досадливо поморщился. – Ах, как же некстати оно. Что ж мне, разорваться?

И в этот самый момент Бубуш перевел указующую рюмку на пребывающего в прострации Барабанова.

– А? Что? Вы о чем-то говорили? – вынырнул из омута тяжких мыслей Барабанов.

– Да, Нестор Алексеевич, конечно, – энергично работая челюстями и ухитряясь при этом говорить с декламационной четкостью, полицмейстер продолжал руководить работой импровизированного следственного штаба. – Ваши качества как нельзя лучше пригодятся для блага общего дела.

– Да, слушаю вас внимательно, – взмывая на качелях воодушевления, воскликнул Барабанов, часто моргая и нервно потирая подушечки пальцев.

– С вашими научными знаниями, особенно в этом новом направлении… мм…

– Психологии?!

– Верно! Только вы сможете докопаться до самой сути наших декадентов и спиритистов, заглянуть на дно их душ, вывернуть наизнанку. Авось и сумеете зацепить некую ниточку, кою мы с вами вместе смотаем в увесистый клубок фактов и доказательств.

– Да-да! Я готов! Сделаю все, что в моих силах!

– Не сомневался в вас. Благодарю, – Бубуш склонил голову в знак почтительного одобрения и застыл так на некоторое время, собираясь с мыслями. – Ага, далее у нас плотники. Что же, здесь мои люди покуда справляются своими силами. Работа муторная, плотников сотни… – Полицмейстер двумя пальцами размял переносицу и неожиданно пожаловался: – Беда в том, что народ темный. Вызвали в полицию – хорошего не жди. Будет отпираться, врать, от всего отказываться, и ведь не по злому умыслу. Исключительно от страха и необразованности своей. И вот покуда ты такой дубинушке стоеросовой растолкуешь, что ты не казнить его хочешь, не на каторге сгноить, а лишь опровергнуть подозрения и отпустить с миром – семь потов сойдет. Тем не менее мы их постепенно клас-си-фи-ци-руем. Подозрительных записываем и обязуем отмечаться у околоточного. Особо подозрительных кидаем в каталажку до выяснения обстоятельств. К концу недели, даст-то Бог, подведем промежуточный итог. И там уже вас, Роман Мирославович, и вас, Нестор Алексеевич, мы пригласим принять участие в допросах.