Текст книги "Друзья и враги Анатолия Русакова"

Автор книги: Георгий Тушкан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Пашка учил Боба шикарно курить: затягиваться, пускать дым через нос. Боба мутило. Боб сплевывал, тер онемевшее лицо рукой и старался не упасть. Ноги не слушались его, заплетались и загребали землю. Боб круто свернул в кусты и рухнул на траву. Его рвало.

– Конец! Умираю! – испугался Боб.

Он застонал от жалости к себе. Кто-то рядом смеялся и толкал его ногой в бок. Слышались голоса: «Ну и воет», «Пускай его дрыхнет, пошли», «Проспится, сам домой заявится».

Пашка уговаривал не бросать парня, а устроить вытрезвиловку. Раздался дружный смех. Боба подхватили под руки, поволокли к прудику и столкнули в воду. Боб ахнул от холода, глотнул воды и, захлебываясь, ничего не видя и не понимая, бултыхался в воде. Послышались возмущенные крики. Яшка с компанией убежал. Бобу помогли вылезть и посадили на скамейку. Лица спасителей были незнакомы. Боб сорвался с места и побежал подальше от воды. Его не догоняли. Снова он забился в какие-то кусты и рыдал навзрыд. В мокром костюме он продрог и дрожал от холода и страха.

– Никогда, мамочка, никогда, – шептал он, – никогда в жизни не буду ни пить, ни курить. Честное пионерское!

Затем он затих в забытьи. Его напугал шумный фейерверк, взорвавшийся разноцветными огнями в небе. Придерживаясь за ствол березки, он поднялся и побрел, стараясь ступать твердо. Он блуждал по парку, вызывая шутки, насмешки, соболезнования. На одной из аллеек его усадил на скамейку какой-то паренек. Вскоре появились Женя Хлебников и Володя. Оказывается, Женя искал его по всему парку. Они-то и повезли Боба на такси домой.

По дороге Володя требовательно спрашивал, зачем он пил и кто его так напоил. Боб отвечал, с трудом ворочая языком, и плакал.

Дома няня, причитая и ахая, раздела, обмыла и уложила его. Боба снова рвало, и снова ему показалось, что он умирает. Перепуганная и сердобольная няня вычистила костюм и убрала все следы происшествия. Когда пришла Лика, Боб уже спал, и никто ничего не видел.

…Утро Боб проспал. Днем он не вышел к обеду. Мать и отец не приехали с дачи. Никто его не трогал. Никогда еще он не чувствовал себя так скверно. И зачем он пил? Зачем люди вообще пьют эту гадость и накачиваются вонючим табачным дымом? Голова раскалывалась от боли. Лика ужаснулась, увидев его распухшее лицо. Она хотела сразу же вызвать врача, и Боб еле ее отговорил.

Боб крепко заснул. Ему приснилась сказка о том, почему у слона длинный нос; но крокодил тянул не слона, а Боба за нос, и было больно, нос вытягивался. Боб открыл глаза и увидел Пашку, который и тянул его за нос.

Боб дернул головой, оттолкнул Пашку, не ответил на его приветствие и даже закрыл глаза. Но на Пашку все это не произвело никакого впечатления. Он болтал без умолку, обошел комнату, потрогал вещи, потом сказал: «Одевайся, а я пока погляжу, как ты живешь», – и вышел в столовую. Вернулся он взбудораженный и, похохатывая, начал вспоминать вчерашнее и хвалить Боба.

– Вот уж не думал, что ты способен на такие штуки. Я ведь сначала хотел отвязаться от тебя, но ты не маменькин сынок, нет! Ты, брат, оказывается, не трус! Силища! Вставай!

– Не могу, – взмолился Боб, – Меня шатает.

– Надо опохмелиться.

– Что?!

– Выпить надо малость, все как рукой снимет! Боб запротестовал. От одной мысли о спиртном он чувствовал тошноту. Но не так-то легко было избавиться от навязчивого Пашки! Пашка сбегал в столовую, принес из буфета початую бутылку с вином, стаканчик и настоял, чтобы Боб выпил.

– Двинем в кино, – предложил Пашка.

– У меня ни копейки.

– Я веду! Разжился. Они вышли на улицу.

– Деньги я взял в столовой, в ящике стола, на котором зеркало стоит, – сообщил Пашка.

Боб остановился:

– Ты что, с ума спятил? Мама заметит!

Пашка хохотал:

– Ну и что? Заметит и подумает, что Танька. Так ей и надо, а то не пускает меня к тебе, ругает…

– Отдай, Пашка. Отдай, а то я отцу скажу.

– Посмей только! – пригрозил Пашка и, сжав кулак, ткнул Бобу в нос. – Ясно? Учти, ребята тебе проходу на улице не дадут. В кровь расшибем!

– Ничего я не боюсь! – закричал Боб, бледнея от волнения. – А с тобой я водиться не буду. Иди ты к черту!

Пашка сунул Бобу двадцать пять рублей и сказал:

– На, давись! Жадюга! Я думал, ты стоящий парень, а ты жила! Хлюпчик…

Бобу стало неловко.

– Я не злюсь, – сказал он, – но красть нехорошо да еще сваливать на невинных. А эти деньги я верну.

– Ладно, мир! В общем, ты парень подходящий. Мы за тебя горой стоять будем. Не дрожи. Давай прошвырнемся к Руде? Мировецкий парнюга. Тебе понравится. Книг прочитал – тыщи…

– А кто он такой?

– Рудя? Сын художника. И сам художник. Рисует – как бог. Квартира – как картинка. Пошли!

Глава XI
«СТУДЕНТ ПРОХЛАДНОЙ ЖИЗНИ»

1

Пашка позвонил в квартиру Миличей на Малой Молчановке. Послышалось звяканье и пощелкивание многочисленных запоров. Дверь приоткрылась, и перед Бобом предстал рослый красивый юноша с маленькими узкими усиками. Шея у него была забинтована красно-зеленым шарфом. Яркая шелковая пижама при каждом его движении меняла цвет: то она казалась желто-лиловой, то багрово-золотистой.

– А ну, кавалеры, быстро, и чтобы тихо, – прохрипел он. – Я записываю на пленку мотивчик.

Мальчики вошли в переднюю. Огромный бурый медведь, стоя на задних лапах, держал вешалку. Все стены увешаны картинами. Было тесно и в большой комнате, куда они вошли на цыпочках. Там играл патефон. На широкой тахте лежала шкура белого медведя, на полу – пушистый ковер. На столе, покрытом яркой скатертью, рядом с патефоном стоял магнитофон. Пластинка кончилась. Рудя щелкнул каким-то включателем в магнитофоне, и пленка быстро поползла в обратную сторону.

– Еле выпросил на час заграничную пластинку буги-вуги. Записал на пленку. Послушаем…– Он снова повернул рычажок, и резкие звуки наполнили' комнату.

Рудя вскочил, закачался, ноги у него заходили, как у пьяного. Он вихлялся, болтал руками.

– Полная свобода действий…– чуть задыхаясь, пояснял он. – Каждый импровизирует, как хочет… Руки сюда, ноги так, а туловище – ах, падаю, ах-ах, тянусь в сторону… Вот так, вот этак…

Боб расхохотался.

– Ты что? – Рудя замер в нелепой позе.

– Дурацкий танец! – пробормотал Боб. – Будто пьяный на льду. – И поспешно добавил: – А занятно!

– Ну то-то! – процедил Рудя. Он сел и вытянул ноги. – У буги-вуги никаких правил нет. Полная раскованность! Свобода движений.

Пашка одобрительно прищелкнул языком.

– Где ты подцепил такого? – Рудя кивнул на Боба.

– Так это же тот самый! Бобка Троицкий! Я говорил… Мы с ним раньше учились. Его батька профессор. Боб мировецкий парняга. Астроном. С Ботвинником сыграл вничью. У них дача и «Победа». Я его телохранитель и вообще защитник.

– Ага, Боб вундеркинд! Так сказать, Вундербоб! – Рудя с интересом уставился на Боба. – Так говоришь, у отца «Победа»?

– Ага, «Победа». Почти совсем новая.

– А ты умеешь водить?

– Рулю возле дачи… Только пока прав нет. А это картины вашего отца? – Боб показал на стены.

– Да, превосходные копии на любой вкус. Покупатели прямо к нам домой прут. Ну, а твой папахен сам водит машину?

– Хорошо водит…– рассеянно ответил Боб. – Этот магнитофон все может записать?

– Конечно, все. Подойди и, когда я махну рукой, начни говорить в эту трубку.

– А я не знаю, что сказать…– Боб растерялся.

– Валяй, что взбредет на ум… Ну, расскажи про вашего шофера, про трудности с гаражом. У всех, кто имеет машину, – трудности с гаражом. Хлопот не оберешься. Расскажи подробно, и чтобы посмешнее.

Лента на магнитофоне двинулась. Рудя повелительно взмахнул рукой. Боб растерянно молчал. Рудя сердито сказал:

– Да начинай же, остолоп!

– Иван Иванович у нас «половинный» шофер. Один день у нас, на второй у другого. Утром он пригоняет машину из гаража, – смущенно начал Боб, – и оставляет в переулке против дома… Вот «Победа» там и стоит. И, когда Иван Иванович работает не у нас, папа сам садится за руль и едет… А вечером Иван Иванович приходит и угоняет машину в гараж. Ну и все… Да, раз папа по дороге на дачу задавил двух гусей…

– Бездарно, но послушаем лепет, – сказал Рудя.

Он перемотал ленту назад и снова пустил магнитофон. До чего же странно было слышать со стороны самого себя! Бобу стало смешно, и он предложил:

– Давайте еще!

– Еще? – Глаза Руди озорно блеснули. – А ну-ка, выругайся трехэтажно, докажи, что ты мужчина.

– Ругаться нехорошо! – сказал Боб.

– Эх ты, попугай! Крой Пашку, а он тебя. Айн, цвай, драй! Начинай, Пашка!

Пашка начал. Боб, краснея, ответил.

И снова магнитофон повторил слово в слово.

– Вот был бы спектакль, если бы твоя мамахен это послушала! – Рудя громко захохотал.

Боб испугался и насупился.

– Не трусь, дурачок, шучу…

Где-то в квартире зазвонил телефон. Рудя вышел. Боб расхаживал по комнате, рассматривая картины, а потом взял со столика в углу большие квадратные пластины темной толстой фотопленки. Он взглянул через пленку на окно и крикнул:

– Пашка, скелет мертвеца!

Вдвоем они успели просмотреть несколько рентгеновских пленок с отпечатанными на них частями скелета, когда вошел Рудя. Он страшно рассердился, ругался, надавал им подзатыльников и грозил избить до полусмерти, если они кому-нибудь об этих пленках расскажут.

Оба подростка поклялись молчать. Наконец Рудя успокоился и достал колоду карт из-под подушки на диване.

– Давай метнем?

Он пересыпал карты из руки в руку. Колода, как водопад, красиво струилась то в одну ладонь, то в другую. Такого Боб еще никогда не видел.

– В подкидного? – поинтересовался Боб.

Пашка хохотнул.

– В очко, в двадцать одно, – заявил Рудя. – Если вам надо десятку на кино – выиграйте.

– А я не умею в очко, – сказал Боб.

– Мудрость небольшая, легче чем шахматы… Главное, набрать двадцать одно очко, – объяснял Рудя, садясь в уголок дивана. – Сейчас я сдам карты Пашке, а ты смотри и запоминай, сколько какая карта стоит очков. Что ты, Вундербоб, на меня глаза пялишь? Удивляешься, какие длинные ресницы? – спросил Рудя. – Они у меня такие, что три спички держат! А на твоих и одна не удержится. Смотри!

Рудя взял три спички и, глядя вверх, положил их себе на ресницы. Спички не падали. Пашка от восторга хлопал себя по животу и ругался. На ресницах Боба едва Удержалась одна спичка. Потом начали играть. Пашка выигрывал. Боб быстро усвоил нехитрую науку игры в двадцать одно.

– Ну, Вундербоб, теперь ты попытай счастья, —

предложил Рудя.

Боб взял две карты, поколебался, взял еще одну.

– Бери себе! – буркнул он, уже усвоив терминологию, и губы его расползлись в улыбке.

Рудя выбросил даму, затем туза и наконец десятку.

– Перебор! Загребай монету. Твоя удача.

Рудя вынул из шкафа графинчик, стопку, быстро налил коньяку и выпил.

– А нам? – спросил Пашка.

– Нос не дорос такой коньяк пить…

– А вы где учитесь? – поинтересовался Боб.

– Я? Студент прохладной жизни! – ответил Рудя.

– Не слышал про таких…

– Это значит, что я сам себе университет. Хочу – учусь, хочу – женюсь.

– Но ведь ты же работаешь? – заметил Пашка.

– Только как свободный художник. Иногда помогаю дружкам оформить витринку в магазине, если халтурка выгодна. По настроению… Бери карты!

Боб был в азарте, от волнения дрожали руки. Затаив дыхание он глядел на прикупленную карту… Он то хохотал, то сжимал зубы и бледнел. Он выигрывал и проигрывал. Наконец мальчики простились. Боб выиграл пятьдесят три рубля. Пятьдесят рублей он решил положить в ящик трюмо, но теперь это уже труднее было сделать: ключа на месте не было. Боб, чертыхаясь про себя, долго искал его. Он был близок к отчаянию. Но оказалось, что к этому ящику вполне подходит и ключ от буфета, о чем, вероятно, Агния Львовна и не догадывалась. Положив деньги, Боб вздохнул с облегчением.

Вечером Агния Львовна недоумевала. В который раз спрашивала она себя: не просчиталась ли? Деньги были целы. Под вопросом оставалась только десятка.

На другой день Боб снова был у Руди. Сначала он выигрывал, потом карта «пошла» к Руде. Боб проиграл триста десять рублей! Это была огромная сумма. У Боба никогда не было таких денег. Но Рудя был великодушен.

– Принесешь потом, – сказал он. – Ведь ты из тех, кто держит свое слово, правда?

Боб кивнул головой, говорить он был не в силах и ушел в страшной тревоге. Где же он достанет такую уйму денег? Он вспомнил о ключе к ящику трюмо и сам испугался своих мыслей.

2

Родители Рудольфа Милича жили странной, лихорадочной жизнью полухудожников, полуторгашей. Когда-то, в молодости, отец его был способным художником, участвовал в выставках, с воодушевлением спорил об искусстве, яростно обрушивался на «ремесленников», которые «пасутся около искусства». А потом дружба с какими-то делягами, бравшими подряды на роспись клубов, оформление магазинных витрин. Халтурка!..

Вначале это слово произносилось в доме с презрением, с издевкой, работа эта считалась вынужденной обстоятельствами. Потом незаметно халтура вошла в обиход, в быт. «Я поехал на халтурку», – озабоченно говорил отец точно так, как люди говорят: «Я пошел работать». Халтура стала профессией. Со смехом, не смущаясь, довольный отец рассказывал, как удалось околпачить какого-то завклубом, или работника районного отдела культуры, или директора ресторана. «Олухи, не отличат масла от клеевой краски, Рафаэля – от малярной вывески, – разглагольствовал он. – Всучили им халтурку – будь здоров! Сорвали тридцать тысяч на бригадку, а всей работы – пять дней. Для фасона продержали месяц. Работу не только приняли, а еще спасибо сказали. Главное – это держаться этаким Айвазовским, генералом от художества…»

Когда в дом приходили гости, начинались «светские» разговоры. Первое место занимали здесь сплетни: о художниках, писателях, ученых. Собравшиеся халтурщики вели себя вольно и не стеснялись в выборе выражений.

Если Бобу хотелось казаться старше своих лет и близкие перевзросляли будущего «академика», то Рудя в детстве на вопрос, кем он хочет быть, с заученной наивностью отвечал: «Ребенком», чем приводил в восхищение родителей.

Годы шли, а мальчик в самом деле хотел лишь одного: всю жизнь оставаться «цветком жизни», о котором постоянно пекутся взрослые. Позже родителей начало беспокоить отсутствие интересов у ребенка, и они старались увлечь его коллекционированием марок, игрой на пианино, спортом – словом, всем понемногу. И Рудя увлекался всем понемногу: с двенадцати лет собирал джазовые пластинки, потом обменивал их, потом продавал. Неожиданно занялся стихосложением. Родители поощряли. Стихи его были особенные: рифма, ритм, связное предложение не признавались. «Главное – это общее настроение и диссонанс», – утверждал он. Брезгливо морщась, он цедил, к восхищению знакомых:

 
Слякоть. Витрина.
Блеск. Шелк.
Шина. Свисток.
Стоп. Хам! Умер.
Город. Рога быка.
Дрянннь!
 

А с учебой в школе становилось все хуже. Разболтанный и ленивый, с вечно брезгливой улыбкой на красивом лице, он уже не раз оставался в классе на второй год. Наконец он заявил родителям, что пусть в школе учатся «ваньки», а он-де не «ванька» и намерен «творить». Разъяренный отец надавал ему оплеух, но это не помогло. Год Рудя околачивался на улице Горького. Отцу надоело бездельничанье сына, и он заставил его работать в своей оформительской «халтурбригаде», «Хабе», как по-домашнему называлась она. Но так как Рудя был всегда томно ленив, то зарабатывал мало. Отец в этих делах был тверд и лишней копейки не выдавал. А развлечения требовали денег. И тут случай помог Руде: он научился ловко орудовать картами.

Родители Руди обожали «оригинальные знакомства», и поэтому в их доме иногда появлялся приторно-вежливый пухлый старик. Из грудного карманчика его засаленного пиджака всегда кокетливо выглядывал уголок белого платочка, под отвислым подбородком красовался галстук-бабочка. Старик этот был старым картежным шулером. Он со смаком рассказывал о дореволюционных крупных играх в московских клубах и игорных притонах, о случаях из жизни купцов-миллионеров и знаменитых шулеров. Вот этот «милейший Павел Петрович», шутя и смеясь, обучил Рудика картежным фокусам и «приемчикам».

Рудя оказался способным учеником. Он обыгрывал всех: и мальчишек и взрослых. При необходимости давал партнеру выиграть, «для затравки»… Не раз управдом заставал его и мальчишек за игрой в карты. Запрещения не помогали. Он сообщил участковому, тот заинтересовался, чем занимается Рудольф Милич. В бригаде отца он уже не работал. Тогда Рудя поступил в вечернюю школу для взрослых. Этим он преследовал две цели: дома его перестали корить за безделье, а для милиции он стал «устроенным».

– Броня! – говорил Рудя, показывая приятелям удостоверение школы. – Защищает от родителей и от участкового.

3

Боб был удивлен, когда через день ему позвонил какой-то Рудольф. Боб сказал, что никаких Рудольфов не знает.

– А ты, Вундербоб, должок в триста десять рублей не забыл? – спросил тот же голос. – А если забыл, то я приду и напомню об этом у тебя на квартире…

Боб обомлел. Он плохо слышал, что дальше говорил Рудольф, и соображал, как же ему быть теперь…

– Приходи вечером, – приказал Рудольф, – дам отыграться, но без денег играть не буду.

После обеда были взяты сто рублей из ящика трюмо, а через час мама кричала на Таню. Девушка рыдала. Боб, волнуясь и мучась, метался по квартире. Он болезненно морщился, когда до него доносились визгливые крики матери и всхлипывания Тани. Хотелось заткнуть уши. Незаметно для себя он очутился перед трюмо. Постоял в нерешительности, оглянулся, быстро вытащил деньги из кармана и сунул обратно в ящик, прикрыв их сверху счетами на газ и электричество.

Вот когда он почувствовал не только облегчение, но и радость!

Боб вернулся на кухню, где продолжалась ссора, и намекнул, что не мешало бы получше поискать пропажу.

– Значит, я выдумываю понапрасну? – спросила возмущенная Агния Львовна. – А ты не брал?

– Болтаешь всякую ерунду! Орешь, как базарная баба! – закричал Боб, покраснев.

Весь гнев матери обратился против него. И Боб неожиданно получил увесистую оплеуху. Он зарыдал и выбежал из кухни.

Вернулся отец. Мать со слезами рассказала ему обо всем. Он морщился и просил стонущим голосом:

– Какое мне дело до ваших расчетов? Я работаю, как вол. Неужели этого вам мало? Даже пообедать спокойно не дадут! – Павел Авксентьевич не выносил неприятных разговоров во время еды. – Ну, давай проверим вместе!

Проверили, и деньги нашлись…

После обеда Боб снова стал мучиться. А вдруг Рудя исполнит свою угрозу, придет сюда, будет требовать долг с матери? И все откроется… Что делать? Что делать?

В прихожей стукнула дверь, это мать ушла в «Гастроном» за покупками. Неведомая сила толкнула Боба опять к проклятому трюмо. Он постоял возле него, потом побежал в столовую, схватил ключ из буфета, открыл ящичек, взял сто рублей из-под счетов… Он чувствовал себя несчастным, ненавидел всех: мать, Рудю…

Вечером Боб был у Руди и играл. От плохого настроения и следа не осталось. Он выиграл целых пятьсот рублей! Долг был полностью погашен. Оставалось почти двести рублей чистых.

– Учись быть широкой натурой, Вундербоб! Кто выиграл, тот угощает, – заявил Рудя, и они отправились в магазин за покупками.

Потом пили на какой-то площадке лестницы черного хода. Кроме Руди и Пашки, никого не было. Боб чувствовал теперь к Руде симпатию. Потом Рудя вынул из кармана карты. Они снова играли, почти в темноте. Боб горячился, проигрывал, ругался, хотел отыграться и проиграл… тысячу сто рублей. Из них сто – Пашке. Вначале он не поверил этому и даже рассмеялся. Такие огромные деньги ему никогда не достать! Ведь они шутят? Ну пусть скажут, что шутят!

– Ничего, отыграешься. Сегодня ты, а завтра я… Я тебе верю, Вундербоб, – сказал Рудя. Но все же заставил Боба написать расписку с обязательством вернуть деньги по первому требованию. – Помнишь, ты говорил об отцовской «Победе»? – спросил он. – Ты говорил, что. в дни, когда отец ездит сам, шофер утром только пригоняет машину в переулок, а потом уходит..

Боб кивнул головой.

– Люблю кататься. Достань запасной ключ от машины, мы покатаемся часика два, машину поставим на место.

– А если отец заметит? Скандал будет жуткий!

– Все будет в порядочке! Я тебе засчитаю из долга половину. И расписку отдам.

– А если машину задержат или вы ее испортите?

– У меня права. Я езжу, как бог. Увидишь.

– Но если отец не найдет машины на месте, он позвонит в ОРУД, нас задержат.

– Чепуха! Ты сам говорил, что машина целыми днями, а иногда и ночью стоит в переулке и отец не пользуется ею.

– Бывает… Особенно если готовит лекцию на новую тему. Или когда в какой-то институт за город ездит. Он туда не любит на своей машине… Ему такси оплачивают.

– Ясненько! Так как, ключ будет?

– Не знаю…

– Устрой, устрой! Или ключ, или завтра ты мне вернешь весь долг.

Боб опешил.

– Вы шутите, – пробормотал он, – ведь мы же играли…

– Именно – игра, – сухо сказал Рудя. – Или верни долг, или давай ключ, или отыгрывайся.

– А я отыграюсь!

– Пожалуйста. Я никогда не отказываюсь. Только надо иметь, на что играть. На слово я не играю. Не юли, Вундербоб. Итак, завтра утром ко мне домой с ключом или в девять вечера приходи в клуб подкидных дураков.

– Куда, куда?

– Пашка проведет.

Вскоре после разговора Рудя стоял у ближайшей будки телефона-автомата и с необычайной для него вежливостью уступал свою очередь до тех пор, пока желающих говорить по телефону не оказалось. Тогда он поспешно набрал номер телефона, вызвал Леонида Григорьевича, назвался и сказал:

– Машину я почти организовал: завтра-послезавтра сделаю пробу, затем вторую, а там алле гоп!

– Действуй! Потом звякнешь! – отозвался голос из трубки.

Послышались частые гудки. Рудя вышел из будки.

Оглянувшись по сторонам, он быстро зашагал по улице.

4

Боб возвращался вместе с Пашкой. Тот плелся, волоча ноги, и насвистывал песню из кинофильма «Бродяга». Боб все еще не оправился от потрясения. Его бил озноб, язык плохо повиновался ему.

– А все из-за тебя! – корил он Пашку. – Кто украл пятьдесят из маминого трюмо? Ты! Кто в парке напоил меня? Ты! Кто второй раз свистнул двадцать пять и десять? Ты! Так эта десятка и висит на моей шее. А теперь свел меня к этому Руде, и он меня ободрал! А кто он такой, этот чертов Рудя-пудя? А? Жулик?

Пашка мгновенно перестал свистеть и испуганно обернулся к Бобу.

– Ага, испугался! – злорадно сказал Боб. – Вот заявлю в милицию. Не то еще будет!

– В милицию? Ты – в милицию? А кто со мной крал книги на Арбате?

– Тише! Не кричи! Услышат!

– Ага! Пусть все слышат и знают, что Бобка Троицкий ворюга!

– Ты с ума сошел! Не ори так! Да замолчи ты!

– Я замолчу, а ты пойдешь в милицию? Да что ты там скажешь? Ты меня поймал? Поймал? Никакого трюмо я не видел. А я вот пойду к твоей мамахен и выложу все начистоту. Полюбуйтесь, Агния Львовна, как ваш сынок астрономией увлекается. Вот будет помер!

– Ты с ума сошел! Я ведь просто так сказал…

– Ага, ты просто сказал! А кто просто грозил милицией? Да если ты пикнешь… Посмей только! Не брал я никаких денег! Эх ты, прохиндей несчастный! Вот напущу на тебя шпану, они тебе руки-ноги выкрутят. Жалуйся потом…

– Ты меня не так понял, – растерялся Боб. – Я просто не хочу больше этого.

– Проиграл и деньги отдать не хочешь? Ну и подлец же ты! Сейчас же проси прощения, а то…– Негодование Пашки все возрастало.

Боб заплакал и дрожащим голосом сказал:

– Извини… я не буду больше…

– Ну ладно, черт с тобой! – смилостивился Пашка. – Но чтобы завтра, как из пушки, ты был в одиннадцать утра перед моим домом. Дело есть. Ты мне поможешь.

Какое дело – Пашка не объяснил.

Домой Боб вернулся сам не свой. Надо было немедленно положить на место деньги, но где их взять? Он выждал, пока Лика останется одна, и попросил сто рублей.

– Зачем? – спросила Лика, пристально глядя на него.

– Да так…

– Так? Скажи правду.

– Понимаешь…– Боб замялся. – Один мой товарищ проиграл хулигану сто рублей. Хулиган ему теперь грозит…

– Кто этот твой «товарищ»?

– Он просил не называть его.

Лика взяла брата за плечи:

– Боб, может быть, ты сам этот «товарищ»?

– Нет… никогда… честное пионерское…

Лика с сомнением покачала головой:

– Если даже с твоим другом это случилось, если хулиган вымогает деньги – надо сейчас же заявить в милицию.

Боб с сознанием своего превосходства смотрел на сестру. Лика на несколько лет старше его, а как мало знает жизнь.

– В милицию? – насмешливо протянул он. – Да за это измордуют! Руки-ноги отвинтят.

– Что? Что?

– Изобьют!

Лика рассказала матери о разговоре с Бобом. Результат был неожиданный. Агния Львовна растроганно подумала о сыне: если он просит деньги – значит, не брал их из-под замка, и все ее подозрения напрасны. Нет, одна Танька виновата. Агния Львовна бурно целовала сына, просила понять: ведь она мать, и если ударила, то любя, а в будущем никогда и пальцем не тронет. Боб грубо отбивался от ее поцелуев.

Но где же все-таки взять сто рублей? Он мысленно оценил денежные возможности всех своих друзей и понял, что ни у кого таких денег не найдется. Что же делать?

Утром Лика сказала, что звонили из Планетария: через несколько дней слет юных астрономов. Боб всполошился. Как он мог об этом забыть? Ведь он должен делать сообщение, а до сих пор не подготовился. Во всем все-таки виноват Пашка! «Надо порвать с ним, – решил он. – Расквитаюсь, и больше никогда не буду встречаться».

Боб сел за книжки готовить доклад, но в назначенный час встретился с Пашкой. Тот потребовал, чтобы Вундербоб после вчерашних заверений доказал на деле свою дружбу и безоговорочно помог ему. А если Боб изменит, пусть пеняет на себя. И Пашка сделал страшную гримасу, оттопырил большой палец правой руки и ткнул им в бок Боба, будто ножом. Потом сказал, что им придется опять «поработать с книгами», а деньги они поделят пополам. «Твою половину отдашь мне в счет долга», – добавил он.

В магазине их задержали. Боб нес портфель с книгами. Они уже уходили, когда белокурая девушка взяла за плечо Боба и тихо сказала:

– Пойдем со мной в кабинет директора.

Боб обмяк и послушно двинулся за девушкой, переступая будто ватными ногами. Пашка рванулся к двери, но его перехватил юноша в очках. Пашка попробовал укусить его, но тот ловко вывернул руку Пашки назад и так сильно сжал, что Пашка заорал от боли.

По дороге в милицию он шептал Бобу:

– Дурак! Не реви. Ревешь – значит, виноват. Будут допрашивать, ты тверди одно – знать ничего не знаю. Зашли купить учебники, а как Пашка сунул мне книги – не видел. Спросят, чего плакал, говори – испугался. Я все на себя возьму. Ты ругайся: «Чего задержали? Не имеете права задерживать. Я за Пашку не ответчик. У меня папа профессор, только вы его не беспокойте. Узнает отец, что зря сына задержали, он на вас прокурору пожалуется…»

Боб приободрился. В отделении он возмущался тем, что его задержали, говорил, что зашел посмотреть литературу по астрономии, что он докладчик на слете юных астрономов, пусть проверят. А кто чужие книги в портфель сунул – не знает. Их допрашивали поодиночке. Боба отпустили первым, и он ожидал Пашку на улице.

– Ну как? – спросил Боб.

– А никак! – презрительно ответил Пашка. – Составили протокол. – Он был раздражен, удручен, но старался держаться вызывающе: – Плевать! Ничего нам не сделают!

5

Вечером Боб явился к дому Пашки с запасным ключом. Вдвоем они пошли к Руде.

– Мирово, Вундербоб, мирово! – твердил довольный Рудя, разглядывая ключ. Он вышел в другую комнату и вскоре вернулся.

– Положи ключ на место, – сказал он.

– Так он ведь запасной! – Боб был удивлен и пояснил:– Утром мама съездит на рынок, отпустит шофера до вечера, и «Победа» будет целый день стоять. А папа из Кунцева вернется только часов в десять.

– Вот когда утром мама вернется, тогда и жди меня с ключом у машины. Вот тебе твоя расписка, – сказал Рудя, вынимая из кармана сложенную бумажку. – Смотри, я рву ее.

Он разорвал бумажку на мелкие кусочки, а остатки ссыпал в пепельницу.

– Теперь, – сказал он, – ты мне должен только пятьсот. Метнем? Может, их отыграешь? – И он протянул карты.

Боб после проигрыша поклялся не играть.

– Все! – решительно заявил Боб. – Хватит. Больше не играю. До свиданья!

– Так не делают, – рассердился Рудя. – Ишь ловкач нашелся! Почти пятьсот должен – и смывается. Не выпущу!

Впервые Боб был непреклонен, карт не брал и даже руки спрятал за спину. Рудя грубо обругал его, но Боб не сдавался. Рудя засмеялся и бросил карты:

– Ну, как знаешь. Не злись. Хочешь, чтобы у тебя были такие ресницы, как у меня? На тебя будут заглядываться!

Боб согласился. Рудя взял ножницы и обрезал ему ресницы. Когда Пашка поднес к его глазам зеркало, Боб увидел свои странные голые веки и испугался: что он скажет матери!

– Длиннее отрастут, – утешил Рудя. – Все девчонки будут сходить с ума. А завтра, когда мать приедет с рынка, ты дай знать, скажи по телефону: «Книги принесли», и жди возле машины с ключами.

Когда Боб ушел, Рудя дал Пашке небольшой сверток и поручил поскорее отнести его к водопроводчику Яшке Глухарю.

– Только не сомни! – предупредил он.

Конечно, Пашка не утерпел и развернул на улице сверток. В нем был кусок воска с вмятинами. Его-то Пашка и передал Яшке Глухарю.

– А когда сделать? – спросил Яшка.

– Что сделать?

– Да ключи по слепкам…

6

На другой день Боб, сжимая в потном кулаке ключ, стоял возле «Победы» и, волнуясь, пристально вглядывался вдоль переулка. Он подпрыгнул от неожиданности, когда его плеча коснулась рука Руди, пришедшего вместе с Пашкой с противоположной стороны.

Боб протянул ему на ладони ключ.

– Порядочек! – буркнул Рудя.

Он уверенно отпер дверцу, сел за руль, включил зажигание, кивнул головой Бобу, и тот поместился рядом. Пашка развалился на заднем сиденье.

– Старт дан! – сказал Рудя и, пустив машину по переулку, снял руки с баранки и не спеша закурил папиросу. Затем он «газанул», и они объездили набережные Москвы-реки и даже побывали возле нового здания университета. Там они вышли из машины и смотрели на огромный город, раскинувшийся до горизонта.

Боб тревожился и за целость «Победы», и чтобы Рудя не нарушил правил движения, и чтобы никто из домашних не заметил отсутствия машины на обычном месте. Но все обошлось. Через час машина стояла в переулке.

– А ты, Вундербоб, боялся! – Рудя запер машину, отдал ключи и вразвалочку, не спеша зашагал домой.

– Классно водит машину, – заметил Пашка. – Эх, покурить бы! А денег – ни гроша. Сбегай-ка, Вундербоб, домой, оторви десяток папирос у старика.

– Зайдем вместе, – великодушно предложил Боб. Он успел вынуть из шкатулки-папиросницы только пять штук. Вошел отец.

– Как, ты куришь? – укоризненно воскликнул он и воздел руки над головой. – Дети! Ведь никотин – яд, он страшно вредит развитию молодого, неокрепшего организма. Да знаете ли вы, что пятьдесят папирос, выкуренных подряд, убивают взрослого человека? Нет, вы не уйдете, пока не выслушаете меня до конца!