Текст книги "Есть ли будущее у капитализма?"

Автор книги: Георгий Дерлугьян

Соавторы: Крэйг Калхун,Рэндалл Коллинз,Иммануил Валлерстайн,Майкл Манн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Великая депрессия, год 1929-й

Оба кризиса имели множество причин. Вполне ожидаемо, в основном это были внутренние экономические причины, поскольку оба кризиса возникли из экономики, а капитализм все же обладает определенной долей «внутренней» логики. Но были также причины внеэкономического и порой довольно случайного характера. В обоих случаях кризис начался с какой-то серьезной проблемы, которая затем, шаг за шагом, превращалась в нечто большее, по мере того как «обнаруживала» и усиливала другие, прежде не замечавшиеся слабости, как экономические, так и внеэкономические. Так что все могло запросто обернуться иначе. По миру кризис ударил неравномерно. Экономики одних стран оказались практически не затронуты, другим удалось довольно быстро справиться с депрессией благодаря эффективной политике. Все это заставляет усомниться в существовании единой системной логики. К сожалению, это также снижает возможности предсказания экономических кризисов в будущем.

Великая депрессия началась с перепроизводства в сельском хозяйстве (отчасти из-за Первой мировой войны). Затем, как документально продемонстрировал Барри Эйхенгрин, депрессию необратимо усугубил подрыв международной валютной системы на основе золотого стандарта (преобладавшего в довоенный период), который теперь не могли поддерживать ни совместные усилия центральных банков великих держав, ни британская гегемония. По окончании войны отдельные страны предпринимали спорадические попытки возвращения к золотому стандарту, как правило нереально завышая курсы своих валют из соображений национальной гордости и в ущерб прагматике экономического анализа. Кризису также способствовали геополитические противоречия между Германией и Австрией с одной стороны и Францией, и Великобританией – с другой. Франция и Америка копили золото. Старые режимы сохраняли идеологическую приверженность laissez-faire; на фондовом рынке надувался пузырь; пока что не завершился переход от старых форм промышленного производства к новым. Все это в сумме снижало потенциал занятости в экономике. Вдобавок в Америке, где оказался эпицентр бури, Конгресс и Федеральная резервная система (ФРС) допустили серьезные политические просчеты под воздействием рыночного фундаментализма той эпохи, достигшего своего чудовищного апогея в так называемом ликвидационизме – принятии жестких мер экономии с целью ликвидации неэффективных фирм и целых отраслей промышленности, инвесторов и рабочих мест. Без любых двух-трех из перечисленных выше причин, нагромождавшихся друг на друга, происходившее можно было бы назвать «циклическим спадом». Но считать этот каскад неизбежным ни в коем случае нельзя.

Депрессию часто считают мировой, но она ударила по миру крайне неравномерно. Были тяжело поражены Западная Европа и англоязычные страны, хотя даже здесь падение доходов на душу населения было разным: в Соединенных Штатах, Канаде и Германии, например, оно было в 6 раз больше, чем в Великобритании, и в 3 раза больше, чем во Франции. Первая волна Великой депрессии почти не коснулась большей части мира. Китай был затронут лишь по касательной. На протяжении всей Великой депрессии продолжали расти Советский Союз, а также Япония с ее колониями Кореей и Тайванем и страны Восточной Европы. Как видим, Депрессия вовсе не была глобальной. Возможно, ее следовало бы назвать «Великой депрессией белого человека», поскольку именно белая раса пострадала сильнее всех. Наконец, одни страны вышли из Депрессии быстрее других, отбросив золотой стандарт и накачав свои экономики дешевыми деньгами. Соединенные Штаты в конечном итоге поступили так же, но преждевременная уверенность правительства Рузвельта в том, что восстановление уже идет полным ходом, привела к дефляции 1937 года и тем самым вызвала «вторую волну». Лишь рост промышленного спроса во время Второй мировой войны позволил Соединенным Штатам полностью оправиться от спада.

Из всего этого ясно, насколько были важны внеэкономические причины. В качестве примера я выберу роль военной геополитики в этом кризисе. Существенное влияние на Депрессию оказала Первая мировая война, во время которой многие более бедные страны сумели значительно увеличить свой сельскохозяйственный экспорт. Послевоенное восстановление сельского хозяйства воевавших стран привело к перепроизводству и вызвало серьезное падение цен. Но война также разрушила общепринятый золотой стандарт, а провал мирных договоров, призванных разрешить геополитическое соперничество, подорвал также международное сотрудничество в сфере экономической политики. Кризис не был обязательным результатом многополярной геополитики, поскольку до войны именно такая конфигурация вела к экономической стабильности; кризис был результатом геополитического разлада и по-настоящему чудовищной войны.

С доводами сторонников системного подхода можно было бы согласиться, если бы война была обусловлена капитализмом или ослаблением британской гегемонии, но это не соответствует действительности. Европа на протяжении многих столетий до наступления эпохи капитализма была исключительно воинственным континентом. Война все еще оставалась продолжением дипломатии. Первая мировая, как и множество более ранних войн в континентальной Европе, началась с того, что основные державы встали на защиту своих малых клиентов (в данном случае Сербии и Бельгии). Милитаризм был давней европейской традицией. В ходе Великой депрессии разнообразные причинные цепочки соединялись подобно притокам, впадающим в большую реку. Малые кризисы следовали один за другим и перерастали в один большой кризис по мере того, как обнаруживались все новые точки слабины; при этом никто не смог предвидеть все новых и новых потрясений.

Великая рецессия, год 2008-й

Главный вопрос наших дней: как долго продлится нынешняя рецессия и может ли она усугубляться вплоть до краха капитализма? Для начала кратко проанализируем причины кризиса. Здесь мы также обнаруживаем эффект каскада. Рецессия начиналась как в основном американский кризис после слияния нескольких причинных цепочек. Во-первых, американская гегемония и вытекающие из нее глобальные дисбалансы позволили правительству США и обычным американцам заимствовать непропорционально огромные суммы денег из-за границы под ничтожный процент, наращивая долги, которые в конечном счете оказалось невозможно обслуживать. Во-вторых, последовавшее за этим увеличение процентных ставок взорвало ипотечный пузырь, что и вызвало первый настоящий шок. Однако эта причинная последовательность едва ли бы возникла без идеологического проекта политиков построить «демократию собственников», создав нацию домовладельцев. Третья важная причина состояла в том, что кризис произошел после разрушения институтов финансового регулирования. Наконец, четвертой причиной стал бесстыдный рост неравенства в Соединенных Штатах. И развал финансового регулирования, и рост неравенства подстегивался сочетанием неолиберальной идеологии и власти банкиров и топ-менеджеров в американской политической системе. Отчасти это может быть связано с переходом Америки от сферы производства к финансовым услугам, который способствовал тому, что главной целью компаний стала краткосрочная «акционерная стоимость». Схожие причины действовали и в Соединенном Королевстве, поскольку в обеих странах доминировали финансовый капитал и неолиберализм. В большинстве других стран эти причины были не столь явными. Впрочем, немецкая инфляционная фобия (вызванная историческим мифом, будто гиперинфляция привела Гитлера к власти) вполне согласовывалась с политикой, к которой призывали неолибералы, а немецкое экономическое могущество в Европе способствовало распространению этого финансового консерватизма по всему континенту. Военная мощь не играла особой роли в Великой рецессии, зато ее сыграла идеологическая вера в виде англо-американского неолиберализма и германского страха перед инфляцией.

В придачу ко всему этому «обнаружились» вундеркинды из сектора финансовых услуг, чьи математические уравнения привели к необоснованной уверенности в заумных финансовых инструментах, все меньше и меньше связанных с реальной экономикой. Эти экономисты переводили идеологию неоклассической экономики в математические модели риска, ошибочно полагая, что экономика – это рыночная система в чистом виде, основные параметры которой можно точно вычислить и предсказать. Практически никто не предвидел, что различные факторы риска смогут каскадом усиливаться один за другим.

Затем кризис распространился по всему миру – и не потому, что американская гегемония пришла в упадок, а, напротив, потому, что Америка с ее экономикой, ее долларом и ее экономистами-математиками продолжали доминировать в мире. Спад деловой активности в США затронул страны с долговыми проблемами, а также страны, которые были главными торговыми партнерами США, но сохранили «добродетель» и не поддались соблазнам наращивания долговых обязательств, сильного увеличения неравенства, неолиберализма или финансового капитала, – такие, как Германия и Франция. При более пристальном рассмотрении испуганные инвесторы «обнаружили» сектора и целые страны, которые после начала рецессии и сжатия капитала также не смогли платить по долгам. В 2007 году, как раз перед началом рецессии, данные МВФ по европейским государствам показывали, что только у Греции и Италии уровень государственного долга немного превышал размер ВВП. Средний уровень государственного долга в Европейском союзе (ЕС) был немного ниже, чем среди стран ОЭСР в целом (71 % к 73 %). Только в Греции уровень государственного долга представлял реальную проблему. В Ирландии, Испании и Италии (как в Америке и Великобритании) резко выросли долги частного сектора, хотя главной слабостью итальянской экономики был низкий уровень производительности. У всех этих экономических систем имелись свои слабые стороны, которые, вполне возможно, так и не проявились бы, не начнись в Америке финансовый кризис. Но грянул кризис, усугубившийся принятием мер жесткой экономии и, далее, спадом деловой активности, повлекшей за собой сокращение налоговых поступлений, из-за чего государственный долг резко вырос во всех странах.

Кризис в Европе еще больше усугубился, когда рецессия «вскрыла» в качестве побочного эффекта слабость еврозоны, превратив рецессию в глубокий кризис суверенных долгов. Дисбаланс внутри еврозоны выражался в экспорте капитала из богатых стран ЕС в более бедные, с добавлением дозы характерной для греческого правительства финансовой недобросовестности. Дисбаланс еще более усиливался из-за энтузиазма элит семнадцати стран еврозоны, который, кстати, не разделяли ни их народы, ни элиты остальных десяти стран – членов ЕС, относительно «укрепления» Союза с помощью единой валюты при отсутствии должной поддержки евро со стороны центральной банка, имеющего казначейские и фискальные функции. Это была структурная политическая слабость. Элиты знали, что не смогут должным образом поддержать евро в случае, если страны размером с Италию или Испанию сильно прижмет. Но, будучи убежденными сторонниками интеграции Европы, они были готовы пойти на риск, даже если бы избиратели в их собственных странах отклонили предложение о создании единого казначейства. И они прекрасно сознавали это, потому что избиратели выступали даже против более умеренного усиления ЕС на каждом из последних трех национальных референдумов, проведенных в странах еврозоны. Политические идеалы этих элит взяли верх над экономическим благоразумием, что привело к политическим ошибкам. Еврокризис осложняли меры жесткой экономии, которые навязывали более слабым европейским экономикам Великобритания и Германия по своим разным идеологическим причинам. Случайное соединение различных экономических, идеологических и политических причинных цепочек (но в данном случае не связанных с военной мощью) вполне еще может вызвать намного более серьезную «вторую волну» рецессии.

Однако, как и в первом случае, Великая рецессия распространялась по миру очень неравномерно. Данные Всемирного банка о росте ВВП показывают, что почти все страны переживали трудности в 2008 или 2009 году. На этом кратком этапе кризис был по-настоящему глобальным. Затем он усилился в Соединенных Штатах, распространился по всей Европе на восток вплоть до России и ее восточных соседей, а также на некоторые бедные страны с большими долгами. Но к 2010 году многие страны пришли в норму, достигнув самых высоких темпов роста ВВП в XXI веке, в том числе такие важные страны, как Бразилия, Мексика, Турция, Нигерия, Канада, Малайзия, Корея и Сингапур. Индия и Индонезия восстановились почти до своих прежних наивысших показателей, а темпы роста Китая, по официальным данным, упали примерно с 10 до 8 %, что остается предметом зависти для остального мира! Все эти страны, за исключением Канады, раньше обычно называли «слаборазвитыми». Большинство из них извлекли уроки из десятилетий структурной перестройки и создали резервы, чтобы избежать больших долгов перед другими странами. Те же страны, которые не последовали их примеру, пострадали от кризиса гораздо сильнее. Канаде удалось избежать этого, поскольку развитие ее новой добывающей промышленности ослабляло удельный вес и влияние банковского сектора, поэтому в Канаде сохранилось эффективное финансовое регулирование. Этого вполне могло хватить и другим странам, чтобы избежать кризиса или смягчить его последствия. Нынешний кризис стал системным лишь потому, что не были использованы достаточно адекватные политические меры.

Как и Великая депрессия, Великая рецессия имела пагубные последствия только для некоторых стран. Американский вирус и правда распространился по всему миру главным образом через финансовые каналы, хотя здесь также сыграло свою роль сокращение международной торговли. Однако многие страны смогли быстро оправиться благодаря иному структурному устройству – экономическому, политическому и идеологическому. Среди структур, доказавших свою работоспособность, были: корпоративистские[7]7
  Форма социальной организации, при которой ключевые экономические, политические и социальные решения принимаются корпоративными группами или совместно этими группами и государством. – Примеч. пер.


[Закрыть] «государства развития» вроде Южной Кореи; девелопменталистские экономики, чей быстрый рост не опирался на крупный финансовый сектор (так и было в большинстве этих стран Восточной Азии); где идеология неолиберализма не получила значительного распространения (тоже большинство стран Азии); где в силу политического благоразумия избегали наращивания внешнего долга (большинство азиатских стран) либо смогли сохранить строгое регулирование финансового капитала (Канада). Именно поэтому почти вся Южная и Юго-Восточная Азия, а также Океания, образующие очень большой макрорегион, оказались слабо затронуты кризисом. Важную роль сыграло и то, что этот регион торговал в основном с Китаем (что сыграло важную роль в быстром восстановлении Австралии). Как и в случае Великой депрессии, правильная политика могла бы сократить ущерб, неправильная – увеличить. Политика и идеология, распространенные в различных макрорегионах, сказываются на результатах. Так, кризис суверенных долгов в еврозоне разразился вследствие того, что американский кризис вступил во взаимодействие с различными причинными цепочками – особыми политическими ритмами и институтами Европейского союза, идеологическим предпочтением политики жесткой экономии и борьбы с инфляцией со стороны немецких (а также британских) элит. Внутренняя логика капитализма во многих развивающихся странах непременно привела бы к дальнейшему росту. Если ему что-то и угрожает, то эта угроза исходит извне, из тех слабых мест Америки и Европы, которые они сами себе и создали.

Может ли нынешний кризис усилиться и затронуть практически каждого? Если еврозона распадется, это, разумеется, станет ужасной новостью для входящих в нее стран, но также окажет колоссальное влияние на торговлю и инвестиции во всем мире. Такой распад немедленно и сильно ударит по европейским странам, не входящим в еврозону, вроде Великобритании, так как они торгуют с еврозоной и инвестируют в нее больше, чем куда-либо еще. Последствия краха еврозоны затронут и соседние страны, от России до Ближнего Востока и Северной Африки, они докатятся до Америки, главного торгового партнера и инвестора Европы. Пострадает и Южная Америка, особенно в случае краха испанской экономики. Если экономики ЕС и США сократятся, последствия этого для мировой торговли будут крайне негативными, так как они обеспечивают почти половину мирового ВВП, а степень экономической глобализации в настоящее время выше, чем когда-либо прежде. Индия и особенно Китай также столкнутся со значительным снижением экспорта. И это будет указывать на гораздо более серьезный системный кризис капитализма, чем предсказываемая многими «вторая волна» рецессии. И все-таки даже в этом случае дела на Западе будут обстоять, вероятно, хуже, чем во всем остальном развивающемся мире.

Описанный эффект каскада может произойти в действительности, хотя странам еврозоны, возможно, удастся найти решение своих финансовых проблем, поскольку ЕС управляют элиты, а не массы, и к настоящему времени элиты уже осознали, что заинтересованы в поиске решения практически любой ценой. Проблема здесь (как и везде) состоит в том, что финансовые ресурсы, доступные теперь для бэйлаута[8]8
  Bail out – англ., букв, выкупать, выход из экономических трудностей при помощи государства; термин, ставший популярным в ходе последнего кризиса. – Примеч. пер.


[Закрыть] или стимулирования экономики, уже не столь велики, как в 2008 году. Однако должен подчеркнуть, что большое значение имеют действия людей и политическая воля, а это значит, что на самом деле мы не можем предсказать результат. И тем не менее берусь спрогнозировать, что если в ходе этого спада еще большее число стран будет применять неолиберальные меры жесткой экономии, как это предлагают американские республиканцы и делает британское правительство консерваторов, если страх перед инфляцией у немцев укрепит эту тенденцию, то вслед за этим наступит еще одна Великая депрессия, которая, вполне вероятно, будет более глобальной и системной. Если же европейцы осознают свои общие интересы и будут действовать в соответствии с ними, если страны будут в большей степени руководствоваться кейнсианскими рецептами, которых придерживается французское правительство, предлагая меры стимулирования экономики (включая более высокие налоги для тех, кто в состоянии заплатить), это, возможно, поможет предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации. При любом сценарии экономика, скорее всего, когда-то пойдет вверх, хотя в первом случае восстановление будет более медленным, и на этот раз уже без чрезвычайных преимуществ, некогда предоставленных мировой войной. Сможет ли выход из кризиса восстановить полную занятость – вопрос, к которому я еще вернусь.

Капитализм подвержен циклам. Но насколько регулярны их фазы по времени? Иногда циклическая фаза рецессии делается глубже в силу «внутренних» экономических причин либо вследствие дорогостоящих войн, разброда и тупика в политике или идеологии, подсказывающей политические меры, неверные для данного кризиса. В наших примерах депрессии и рецессии это было важной причиной ухудшения динамики, в первом случае потому, что еще не появилось никакой другой приемлемой макроэкономической идеологии, во втором случае потому, что спад произошел после длительного периода рыночного роста, завершившегося очевидным провалом кейнсианской альтернативы, за которым последовало сокращение регулирования, особенно в финансовом секторе. Политические и геополитические отношения также играют свою роль и кажутся еще менее предсказуемыми. Вероятно, из этих кризисов можно извлечь экономические уроки, которые в принципе могли бы уменьшить саму вероятность и остроту будущих кризисов. Хотя вовсе не ясно, извлекли ли властвующие элиты свои соответствующие уроки. Неолиберальные программы жесткой экономии, навязанные экономическим системам во время рецессии, к сожалению, заставляют вспомнить о вредной роли, которую сыграл ликвидационизм в начале 1930-х годов. Заметим также, что две чудовищные войны XX века привели к абсолютно противоположным результатам, и это еще больше осложняет проблему предсказания. Первая мировая война способствовала тому, что экономический спад перерос в Великую депрессию. Однако Вторая мировая заложила основы не только величайшего в истории экономического подъема, но и гегемонии Соединенных Штатов.

Американская гегемония и ее проблемы

И потому есть возможность, что Америку поджидает величайший хозяйственный упадок в ближайшем будущем. Согласно Валлерстайну, периодом наибольшего американского могущества были 1945–1970 годы, после чего началось непрерывное ослабление. Я в этом не столь уверен. На протяжении 1950-1970-х годов доля Америки в мировом ВВП постепенно сокращалась из-за восстановления Японии и Европы. Затем с 1970 по 2005 год эта доля оставалась практически неизменной, поскольку Соединенные Штаты успешно пользовались преимуществами доллара как мировой резервной валюты. После чего наметился относительный спад, в основном из-за высоких темпов роста Индии и Китая. Однако доллар сохраняет свое могущество, Америка все еще может заимствовать наличность практически неограниченно по ставкам ниже 2 % и по итогам большинства недавних лет по-прежнему опережает Европу и Японию по экономической производительности и темпам роста. И МВФ, и Барри Эйхенгрин едины во мнении, что доллар сохранит положение мировой резервной валюты до начала 2020-х годов. На Соединенные Штаты также приходится 48 % всех мировых военных расходов (самый высокий показатель в истории), они удерживают лидерство в области патентов, Нобелевских премий, элитных университетов и массовой культуры. Как бы то ни было, Америка сохраняет свое преобладание.

Конечно, это не продлится вечно, и есть подозрения, что у американцев начинает появляться предчувствие упадка. За последнее десятилетие их гигантские вооруженные силы, по сути, потерпели несколько настоящих поражений. Политические и идеологические противоречия приблизились к кризисному порогу. Политики сознательно поощряли рост неравенства, что привело к опасному расслоению общества. Слияние топ-менеджмента и крупных корпоративных инвесторов (особенно руководителей страховых и пенсионных фондов), их баснословные оклады и бонусы (с которых платят 15 %, а не 35 % налогов) также зримо увеличивают неравенство. Сочетание регрессивных налогов, корпоративных хищений и вялого экономического роста привело к экономической рецессии и идеологическому взаимоотчуждению.

Американские внутренние противоречия не приводят к политическим решениям, потому что возникло две совершенно противоположные точки зрения относительно того, что делать. Первой точки зрения придерживается Республиканская партия, которая винит в экономических бедах страны раздутое правительство и для восстановления рыночного процветания предлагает жестко сократить его размер вместе с регулирующими полномочиями и налогами. Требование жесткой экономии для выхода из рецессии навевает неприятные воспоминания о стратегии «ликвидационизма», усугубившей Великую депрессию. Противоположную точку зрения отстаивают либеральные демократы, которые возлагают вину на крупные корпорации и банки, символически именуемые «Уолл-стритом», а в качестве выхода из кризиса предлагают больше государственного регулирования, больше перераспределительных налогов и кейнсианский путь к росту через увеличение государственных расходов. Нынешний политической тупик и особенно крайне реакционная, ориентированная на прошлое позиция Республиканской партии заставляют усомниться в способности Америки справиться с будущими огромными проблемами. Америка страдает от аномии, отсутствия общих для всех норм, а также от отчуждения, как в понимании Маркса, так и Дюркгейма (который утверждал, что аномия снижает социальную солидарность и тем самым способствует упадку).

Предлагаемые республиканцами меры жесткой экономии для широких масс и процветания для богатых преподносятся как средство создания рабочих мест, но богатые ведь потребляют не так уж много. Вместо этого они копят, создавая излишки капитала и снижая процентные ставки, что способствует росту потребительских долгов, которые в первую очередь и привели к рецессии. Это угрожает самим основам экономики массового потребительского спроса, на которой покоилось американское благополучие в послевоенную эпоху. Республиканская идеология также все сильнее обращается против науки, что не сулит ничего хорошего для будущего Америки. А ведь республиканцы имеют более сплоченную позицию в отношении экономической политики, чем демократы, главная проблема которых – внутренние раздоры. Это в последнее время позволяло республиканцам диктовать политическую повестку. Республиканцы былых времен отличались сочетанием звонкой идеологической риторики с прагматизмом политических мер. Однако фундаментализм свободного рынка более созвучен американской массовой культуре, чем государственное вмешательство. В период послевоенного бума реальная экономическая политика вылилась в «коммерческое кейнсианство» направляемых государством рынков и компромисса между частным капиталом и государственными учреждениями. И все равно политическая риторика того времени, особенно со стороны республиканцев, воспевала свободу рынков и свободу предпринимательства. На деле у американцев тогда появилось очень сильное и немалое государство, пусть они и делали вид, будто это вовсе не так. Сегодня призывы к свободе рынка дают политическое преимущество над противниками, поскольку эта идеология давно и глубоко укоренилась среди американцев, в отличие от представлений о пользе государства для общества. В результате американские избиратели и политики вполне могут оказаться невосприимчивы к политическому курсу, более соответствующему проблемам нашего времени.

У Соединенных Штатов есть и другие слабые стороны. Расходы на армию и здравоохранение более чем вдвое выше доли аналогичных расходов любой другой страны, при этом они дают довольно посредственные результаты как в военных вмешательствах за рубежом, так и по статистике смертности и продолжительности жизни внутри страны. Однако для политиков армия и частная медицина по-прежнему остаются священными коровами наряду с кредо «никаких новых налогов». Потому растранжиривание экономических ресурсов и увеличение государственного долга, скорее всего, продолжат создавать новые трудности. Изъяны во всех четырех источниках социальной власти вполне могут привести Америку к краху. Но мы не можем ничего утверждать наверняка. Американцы остаются очень изобретательными и трудолюбивыми. Их индустрии в целом сохраняют свой динамизм. Не исключено, что американцам еще удастся поправить идеологические, финансовые, военные и политические опоры своего дома. В противном случае, когда доллар утратит статус резервной валюты, американцы больше не смогут так просто брать крупные кредиты, и их армия придет в упадок – если, конечно, они не решатся резко поднять налоги, что кажется маловероятным. Рано или поздно в первой половине наступившего века американской гегемонии придет конец, и он едва ли будет выглядеть прилично.

Но и это не обязательно вызовет системный кризис капитализма. На смену американской гегемонии вряд ли придет какой-то один гегемон, будь то Китай, Индия или любое другое отдельное государство. Сегодня у них астрономические темпы роста, которые неизбежно снизятся до более привычных показателей, как только эти страны достигнут более зрелого уровня индустриального и постиндустриального развития.

Им также придется преодолевать собственные кризисы. Ни одна страна в будущем не сможет сравниться по своему могуществу с Соединенными Штатами в их недавнем прошлом. Человечество вступит в неизвестность, где придется перейти к многополярной политике с участием большего числа различных держав и к согласованной корзине резервных валют. Впрочем, многополярность была нормальным состоянием дел на протяжении истории человечества и сослужила не самую плохую службу мировой экономике. В первой половине XX века многополярная геополитика обернулась исключительно разрушительной войной. Однако ныне появились основания полагать, что межгосударственные войны уходят в прошлое особенно по мере того, как наконец и американцы утрачивают воинственность.

Перечень стран, относительно легко оправившихся от кризиса, укрепляет ощущение, что экономическая власть переходит от старого Запада к успешно развивающимся странам остального мира, включая большую часть Азии. Наиболее правдоподобный среднесрочный сценарий заключается в разделении экономической власти между Соединенными Штатами, Европейским союзом и четырьмя странами БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай), но при условии сохранения мира во всем мире. В экономиках стран БРИК, особенно России и Китая, государственное регулирование применяется куда больше, чем в большинстве западных стран и особенно США. Именно поэтому в среднесрочной перспективе капитализм, скорее всего, станет более государственническим.