Текст книги "Маг в законе. Том 2"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

XI. РАШКА-КНЯГИНЯ или АБРАША-ВЕРОНЕЦ ЛЮБИЛ ШУТИТЬ ПО СУББОТАМ

При благоденствии праведников веселится город,

и при погибели нечестивых бывает торжество.

Книга притчей Соломоновых

Ты готовила финт.

Безумный; безнадежный.

На который можно решиться, лишь открыв глаза, и вместо края постели вдруг увидев край обрыва. Нарушался Закон, если крестный не идет вослед крестнику, чтобы ждать и молчать; нарушался Закон, если учитель не сопутствует ученику, чтобы самим своим присутствием оказать честь прощания; рушились основы – и ты, на остаточке, на последыше, на «брудершафтной» Акулине, рванулась было в погоню… вот-вот ударишься всем телом о стену нарушения, проломишь, устремишься!..

А рыба-акулька возьми да и вывернись из рук.

Глупая ты, глупая Рашка… Ну скажи мне на милость: когда это жена не сопровождала мужа? в беде и радости? в здоровье и болезни? в Законе и беззаконии?

Оба они ушли: Федор и Акулина.

А ты осталась.

Иди плясать кадриль.

* * *

…лестница кошкой вертелась под ногами. Юлила, терлась ступенями; норовила встать дыбом, распушив хвост ковров.

Что делать?

Куда бежать?

…Сильная рука поддержала под локоть. Глаза, два черных колодца, сияющих неземным восторгом, придвинулись вплотную.

– Эльза Вильгельмовна! – спросил еле слышно Павел Аньянич, облав-юнкер со второго курса; «нюхач», подающий большие надежды. – Ведь это вы, Эльза Вильгельмовна? Это правда вы?!

Со стороны могло показаться: молоденький кавалер объясняется даме в любви страстной и прекрасной. Но тебе уже однажды объяснялись в похожей любви: в купе поезда "Севастополь – Харьков", между делом очищая апельсин.

К счастью, институток он успел отослать наверх.

Хороши б вы были…

– Что, Пашенька? Вынюхал, мальчик мой?!

– …Например, ваш покорный слуга перед самым выпуском сумел вычислить объект: негласного сотрудника Гамзата Ц'ада, тифлисского шашлычника.

– Вас похвалили? наградили?!

– Увы, милочка. Меня вызвал к себе начальник училища в Тифлисе…

– Эльза Вильгельмовна!

И тут мальчик в лазоревом мундире произнес нечто, возможное в его устах не более, чем выход в Закон учеников без учителей:

– Я восхищаюсь вами, Эльза Вильгельмовна! Я искренне восхищаюсь вами! Выслушайте меня! Полагаю, власти заблуждаются в своем вечном стремлении искоренить, вместо того, чтобы изучать и использовать!

– Пашенька!

– Не перебивайте! пожалуйста, не перебивайте! Я много думал! Я написал рапорт начальнику училища!.. вашему супругу!.. завтра я собирался передать сей рапорт… мы выплескиваем младенца вместе с водой!.. теряем, когда могли бы приобрести!..

Боже! – как он был похож сейчас на Шалву Джандиери! На того полуполковника, которого не слышали, не могли, не хотели услышать в Государственном Совете, и, уверенный в своей правоте (Пашенька! все эти ваши мужские "Я! я! я! мы!.."), гордый князь переехал в стылую тоску Мордвинска: сыграть свою тайную партию, где картами служили живые люди.

Сосланная на поселение Дама Бубен.

Сосланный на поселение Валет Пик.

И Ленка-Ферт, так и не успевшая выйти в Закон; битая на мраморном столе морга Девятка Бубен.

– Господин Аньянич! – лязгнуло сверху. – Завтра я готов рассмотреть ваш рапорт! Более того: утром, после гимнастики, вы доложитесь ротмистру Ковалеву, дабы он предоставил вам возможность хорошенько обдумать в карцере ваше поведение!

Ты переводила взгляд с Пашеньки Аньянича на Шалву Джандиери, с облав-юнкера на полковника, с мальчика на мужа, с мундира на мундир – и чувствовала: сознание вот-вот ускользнет.

В норку.

Тише, мыши, не шуршите…

– Шалва… я сейчас упаду, Шалва!..

Он оказался рядом быстрее, чем ты успела договорить.

– Господин облав-юнкер! Живо! – на улицу, подгоните нашу коляску! И еще…

Джандиери задумался; сдвинул брови.

– И еще: вы поедете с нами. Поможете мне…

– Так точно, господин полковник! Буду счастлив!

Швейцар уже распахивал перед Аньяничем двери холла, испуганно кланяясь.

– Домой? – спросил тебя Циклоп; и успел подхватить, не дать упасть, покатиться по ступеням. – К врачу?

– Домой не надо… к отцу Георгию. Едем к "стряпчему"!

– Что происходит, Рашель?!

Впервые он назвал тебя так за последние… нет.

Просто: впервые.

– Они выходят в Закон. Без нас.

Слава богу, Джандиери не стал спрашивать: кто «они»?

* * *

В коляске ты начала терять сознание.

Ах, как славно, как весело звучит: начала терять! вот: монетка еще не выпала из кошелька, но уже застряла в прорези, уже толкается ребром, просится наружу – выпаду! пустите! затеряюсь в пыли! Начало потери – есть ли в целом мире что-то забавнее тебя? Теряем сознание, деньги, время… невинность… родителей, наставников… учеников – они еще здесь, но уже потеряны, и проклятый Дух Закона шутит новые, небывалые шутки; тебе не дают даже как следует потерять их, Федьку с Акулькой, детей кус-крендельских, плоть от плоти души твоей, Княгиня бесталанная!.. даже за их спиной постоять, гордясь, провожая, обжигаясь слезой, текущей по щеке к уголку рта – и то не дают…

– Шалва…

– Что? тебе плохо?!

– Скорее, Шалва…

"На ты… на ты… – стучат колеса; колеса, колеса!.. поезд в ад. – Он впервые обратился к тебе на «ты», Дама Бубен! ах да, сегодня все – впервые…"

Скорее, Шалва… к отцу Георгию, к Гоше-Живчику, ибо даже Духу Закона не дозволено безнаказанно глумиться над Буквой! Слыхано ли? – оставить тебя здесь (Друц! где ты, ром?!), когда крестники проходят последнее испытание! Дело, о каком Червонные «стряпчие» могут лишь мечтать: уличить Закон в беззаконии… мечтать, грезить, вздыхать ночами…

Куда ты проваливаешься, Рашка? в какие тихие омуты, доверху набитые чертями?! – бесенятами твоей памяти, моей памяти, хитро подмигивающими из тинистых закутков! ну давай, давай я тебе чуть-чуть помогу – хотя, поверишь, мне сейчас не до тебя… не до себя… мне сейчас – не до…

* * *

– Бывает, – Фира-Кокотка раскинулась на канапе, этакой пресыщенной светской львицей, и стала полировать ноготки, – что жизненное повествование теряет сюжет.

– Сюжет? – спросила ты.

Ты всего третий день как вышла в Закон, и до сих пор не могла привыкнуть смотреть на Фиру, на свою крестную… со стороны, что ли?

Да, именно со стороны, а не поминутно косясь через левое плечо.

– Глупышка. Сюжет – это обоснованность поступков, это перемена «вчера» на «сегодня»; это ты сама, какой должна быть согласно замыслу. Чьему? неважно. Пусть об этом спорят до хрипоты бородатые и лысые умники в церквях, мечетях и синагогах. Но иногда, редко и оттого особенно мерзко, ты превращаешься в ходячую ерунду. Замысел? сюжет? о чем вы, господа?! Когда надо резать по живому – пьешь кофе; когда надо изрекать истины – киваешь, улыбаясь невпопад; когда по всем календарям мира выходит: «завтра» и только «завтра»! а у тебя, дурехи, добро бы «вчера» – у тебя прошлогодний снег, да еще и растаявший на ясном солнышке! Мой крестный, рабби Авраам бен-Исраэль из Вероны, любил шутить по субботам: Фирочка, яблочко мое, ты знаешь, что значит "магия"?

Фира-Кокотка замолчала, явно намекая, что тебе следует подыграть. Ты подыграла. Больше всего на свете ты любила вот такую болтовню ни о чем; ВРОДЕ БЫ ни о чем.

О своем крестном Эсфирь Гедальевна Перец, она же графиня Чечельницкая, она же Дама Бубен, маг в законе, рассказывала редко.

– И что такое «магия», Фира?

– Я не знаю. И ты не знаешь; хотя думаешь, будто знаешь. А Абраша-Веронец, написавший комментарий к "Сокровенной книге", говорил по субботам: магия – это "маг и Я".

– Кто – я?

– Я. Дух Закона, который всегда «он» и при этом немножко "ты".

– Я?

Фира долго смеялась.

– Вот так смеялся и Абраша-Веронец, – отдышавшись, заявила она. – Я задала ему тот же самый вопрос, и он смеялся. А потом перестал. Сказал, что когда Дух Закона решает поиграть с Буквой Закона в чет-нечет, вот тогда-то это проклятое «Я» начинает дышать нам в затылок! Мы чешем в затылке, а оно дышит, мы терзаемся догадками, а оно дышит, пропади оно пропадом!

– Фира… ты полагаешь это шуткой?

– Нет. Это Абраша так полагал. Или врал, будто полагает.

– А… кто он такой?

– Абраша-Веронец?

– Нет. Дух Закона.

Фира отбросила пилочку в угол. В свои сорок два, она была подлинной красавицей – во всяком случае, так казалось тебе-двадцатилетней. Ты бы дорого дала за Фирино умение держаться, вести себя, пользоваться косметикой и носить дорогие туалеты.

На самом деле ты уже дала.

Дорого.

Только еще не понимала, насколько это оказалось дорого на самом деле. Стать ПОЧТИ такой, как Фира-Кокотка, и понимать, видя чужие восторги, что пропасть этого «ПОЧТИ» непреодолима…

Больше всего на свете ты боялась однажды проснуться и почувствовать, что ненавидишь свою фею-крестную.

– Знаешь, детка… Никто ничего не знает о Духе Закона. Примерно так же, как мы все ничего не знаем о себе самих. Есть только легенды… сказки… глупости…

Ты ждала.

Дождалась.

– Абраша-Веронец, отшутившись по субботам, рассказывал мне по понедельникам: когда более трехсот лет тому назад Фердинанд Испанский и Изабелла-Гонительница издали декрет об изгнании авраамитов – многие бежали в Верхнюю Галилею, в древний Цфат. В том числе мистики, знатоки Имен… маги. Передававшие свои знания от отца к сыну, от сына к внуку. И одному из них сильно не повезло…

– Ему не дали убежать, Фирочка? Догнали? казнили?!

– Нет, ну какая же ты все-таки дурочка! При чем тут казнили?! Просто у него был сын, а у сына не было таланта. Или у отца не было таланта – великий мастер не всегда великий учитель. Короче, годы, потраченные на обучение сына, прошли впустую. Вот тогда маг возроптал и задумался: можно ли передать накопленные сокровища, если передающий не умеет учить, а получающий не умеет учиться?! Можно ли сделать так, чтобы про сына перестали говорить: "Это шакал, сын льва!" Можно ли донести воду в ладонях, если и пролив, то малую, плохо различимую толику? Или надо молча сидеть и ждать от Бога дулю?!

– Он придумал? нашел?!

Фира резко села. Тонкие брови ее сдвинулись к переносице, выгнулись двумя луками. Отвердел чувственный рот, дрогнул:

– А ты как полагаешь, милая моя?

В этот миг ты предпочла бы, чтоб Фира по-прежнему находилась у тебя за левым плечом, а не вот так, напротив, играя шутку, в которой уже ничего не оставалось от шутки.

– Молчишь? Вот и Абраша-Веронец, рабби Авраам бен-Исраэль, написавший комментарий к "Сокровенной книге", тогда спрашивал у меня, у глупенькой, молоденькой дурочки: "Молчишь?! Фирочка, сокровище, почему ты молчишь?.." А однажды добавил: "Вот и ОН пока еще молчит. Думает. Выбирает. И без конца длится ночь перед заключением первого на свете Договора между человеком и человеком…"

Ты неуверенно улыбнулась.

– То есть, нас всех нет? Так, Фира?

– Есть. Не беспокойся: мы есть. Я, ты… мы. Хотя Абраша любил интересоваться по четвергам: "Фирочка, золотце, ты всерьез считаешь, что мы способны существовать на самом деле?"

– Он шутил?

– Нет. Он завидовал.

– Кому?

– Мне. Той, какой я была, прежде чем стать такой, какой я есть. Ну что, пойдем собираться?..

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Здравствуйте, Эсфирь Гедальевна! Фирочка, не отворачивайтесь, посмотрите нам в глазки! ну что же вы?! И тогда мы почему-то не увидим, а сперва услышим:

…голос.

Мамин, счастливый. "Борух Ато Адой-ной Элой-гейну Мелех гоойлом ашер кидшону бемицвойсов вецивону легадлик нейр шель шабос койдеш…"[11]11
  Благословен Ты, Б-г, Всесильный наш, Властелин вселенной, освятивший нас своими заповедями и повелевший нам зажигать свечу в честь святой субботы… (древнеавраам.)


[Закрыть] Ага, вот и огоньки зажглись. Слабенькие, едва теплятся. Разгоняют вечер, машут желтыми лепестками в честь кануна святой субботы.

Почему мама плачет? от счастья?!

Почему вас нет рядом с мамой, уважаемая Эсфирь Гедальевна?

* * *

– А? что?!

– Успокойтесь, Эльза Вильгельмовна! Все в порядке!..

Это Пашенька. Успокаивает; пытается заглянуть в глаза. А Джандиери молчит; ты буквально обвисла на нем, а он молчит. Наверное, он нес тебя на руках: от коляски в подъезд казенного дома, по коридорам, не смущаясь ничьими посторонними взглядами, если они были – и взгляды отлетали от Циклопа, как гравий летит в стороны из-под лошадиных копыт.

Не помнишь.

Дороги, подъезда, взглядов – не помнишь.

В крошечном кабинетике тесно от людей, от вдохов-вздохов-выдохов; напротив, у керосиновой лампы, замер отец Георгий.

Тоже молчит.

Лицо священника обмякло, будто у слабоумного; крылья носа подергиваются, из уголка рта тянется липкая ниточка слюны. А на скулах – каменные желваки. Молодой облав-юнкер смотрит на это с брезгливым изумлением: не таким он знает отца Георгия, совсем не таким! Глупенький! – у любого «стряпчего», без слов вникающего в суть дела, выражение лица теряет всякий смысл.

Лицо – оно для обыденности.

Фасад.

Гоша-Живчик выше Десятки не поднялся, зато у его крестного, Иллариона-Полтавского, говорят, в моменты работы лицо делалось… слабонервных выносили.

Ногами вперед.

– Господин полковник! – неожиданно роняет священник; страшно слышать этот спокойный, рассудительный голос, видя маску юродивого. – Я прошу вас: оставьте нас! И вы, господин облав-юнкер – тоже. Мне трудно… в вашем присутствии… прошу извинить.

Блестящие пуговицы глаз останавливаются на князе.

– Впрочем… нет, лучше все-таки выйдите. Так будет правильней.

По-прежнему молча, Джандиери помогает тебе опуститься на стул. Почему он не сделал этого раньше? почему позволял висеть на нем?..

На стуле – плохо.

Раньше было легче дышать.

Наверное, поэтому… мысль ускользает, и ты не кидаешься за беглянкой в погоню. Сидишь сломанной куклой; без мыслей.

Ну их.

За спиной хлопает дверь. Нет, она закрывается тихо-тихо, но тебе кажется, что хлопает. Из пальцев рук и ног, из коленей и локтей растут блестящие нити, они дергаются… за них дергают… сейчас силой заставят встать и уйти.

Куда?

Кто – заставит?!

– Гоша… я… ты понимаешь, Гоша!..

– Молчи. Я вижу.

Он видит. Ну конечно же, он видит: нарушение Закона. Он спрашивает, неслышно и беззвучно; ему отвечают – беззвучно и неслышно… отвечают чистую правду, как на исповеди, ибо нельзя врать «стряпчему», будь ты хоть трижды Дух Закона, о котором рассказывают глупые сказки Абраши-Веронцы! Мы есть, такие, какие мы есть! мы – не призраки твоей ночи размышлений перед первым Договором! мы требуем! нам больно…

Лицо.

Обычное лицо: мягкие черты, умные глаза. Никаких признаков слабоумия; только сейчас даже самый близкий знакомый не поверил бы, что этот священник младше тебя на восемь лет. На целых восемь лет, за которые черт знает что… простите, святой отец!.. Бог весть что может произойти, и произошло, и лучше, если бы не происходило…

Отец Георгий наклоняется к тебе:

– Ты ошиблась, Княгиня. Все по Закону.

Он врет! «Стряпчий» не может врать, но он врет!

– Как?! По Закону?! тогда почему? я? а они!..

– Потому что вас много. Крестных – много. Это брудершафт, Княгиня; и имя вам – легион. Вас много, а ты и Друц – последние. Подожди, сейчас все…

И, проваливаясь в саму себя, ты уже знала: он прав.

Действительно – все.

Все по Закону.

XII. ДРУЦ-ЛОШАДНИК или ЗАКОН СУРОВ, НО ЭТО ЗАКОН

Кто отклоняет ухо свое от слушания закона,

того и молитва – мерзость.

Книга притчей Соломоновых

…Янтарная желтизна развернувшегося свитка.

Осенний лист с прожилками мерцающих знаков.

Это красиво, это дико, невозможно красиво – словно сама Осень выплеснулась без остатка на последний в ее жизни лист; вошла в него, стала им. Кажется: немыслимо, просто выше человеческих сил сжать эту красоту в кулаке, скомкать, сжечь, уничтожить! Так бы и смотрел – вечно, ожидая неведомо чего, превратившись в каменного идола перед древним алтарем.

Но – нельзя.

Сейчас ждут ТЕБЯ.

Не заставляй Закон ждать.

– Возьми, – слово рождается само, отдается в висках гулким шепотом, и ты знаешь: Тамара слышит твой шепот так, словно он звучит в ее собственной голове.

Дымок костра в степи щекочет ноздри, мешаясь с горечью полыни.

В ушах стоит тонкий хрустальный звон. Сотни комариных игл пронизывают вас насквозь; почти неразличимый в окружающем сумраке, купол свода с готовностью отзывается, вибрирует на пределе слышимости. Янтарь осеннего листа, мерцание знаков надвигается, заполняет собой горизонт.

Тамара делает шаг навстречу.

Сейчас ты видишь ее со стороны – и красота нагого девичьего тела на миг затмевает красоту осеннего янтаря.

"Нагими приходим мы в этот мир…"

"На бари ростоскири, барвалэ родоскири…"[12]12
  Невелика ростом, но из богатого рода… (ром.).


[Закрыть]

Княжна идет, словно во сне: текучая плавность движений, завораживающий внутренний ритм. Рука изгибается лебединой шеей, берет свиток. Понимание приходит само – из той запредельной бездны, где царит Дух Закона – и девушка начинает комкать свиток в маленьком кулачке… сильнее… еще сильнее… вот уже лишь краешек смешно торчит меж тонкими пальцами княжны…

Достаточно.

В глазах дочери Джандиери страшная, какая-то нечеловеческая решимость; и в то же время – наивная радость ожидания чуда.

Пора.

Твоя ладонь накрывает руку Тамары, плотно охватывает маленький кулачок – спрятать! защитить! укрыть!.. вечный порыв старшего, хотя прекрасно известно заранее: бесполезно. От Договорного огня не защитишь, не укроешь. Княжна выбрала сама. Рашка любила говорить: "Бабы – они живучей…" Если бы! где ты, Дух Закона?! Мы ждем!

Давай…

И, словно в ответ, перед вами вспыхивает пламя: охра с прозеленью. В лицо пышет чудовищный жар – адские угли, котлы Преисподней. Такая уж выпала вам судьба: на краткий миг испытать муки ада еще в этой жизни.

На губах у девушки проступает снисходительная улыбка: "Огонь? Только и всего? А я-то думала…" Она сама не знает, что она думала, да это уже и не важно – княжна решительно сует свой кулачок в огонь, увлекая за собой и твою лапу.

Мгновения текут, плавятся, жар пламени проникает под кожу, обугливая ее, охватывая ваши руки, покрывая жгучими поцелуями; улыбка цепенеет на губах Тамары. Конечно, ты даже предположить не могла, девочка моя – КАК это будет больно!

Терпи; пожалуйста, терпи…

Пепел слегка притрушивает слоновую кость: таким оно становится, лицо княжны Тамары. Улыбка вцепилась в губы мертвой хваткой, кожа на скулах натянулась – вот-вот лопнет; в провалах глазниц пляшет черное пламя, родной брат того огня, что сжигает сейчас ваши руки! Не смотри в эти глаза, Друц-лошадник – обожжешься!

Поздно.

Уже посмотрел.

* * *

…С неба глядит лицо. Женское. Нет, не лицо – лик. Не бывает у людей таких лиц. Разве что у святых. Или у ангелов. В ореоле туманном, и все словно бы изнутри светится.

А в темных глазах (не бывает у святых таких глаз!) – тревога.

Женщина что-то говорит. Язык чужой; знакомый. Так бывает. Слова журчат, текут, падают звонкими каплями, обдувают прохладой разгоряченные щеки – и вместе с этой прохладой приходит облегчение.

– …Наконец-то, Томочка! очнулась! Теперь все будет хорошо!

– Правда, м-мама?

– Конечно, доченька! Разве я когда-нибудь лгала тебе?

– Нет, мама… А т-ты… знаешь: я ангела в-видела. Он на тебя… похож. Обещал забрать… меня на… небо. И т-тебя. М-мы там т-тоже… будем ангелами!

– Когда-нибудь, доченька, когда-нибудь, – женщина хмурится; на ее лицо набегает тень, чтобы исчезнуть мигом позже. – Когда-нибудь мы с тобой тоже станем ангелами. Только не сейчас. Мы не будем спешить, хорошо? А то папа станет за нами скучать.

– А мы… мы его т-тоже… с собой!..

– Ясное дело, с собой! Куда ж вы без папы денетесь, красавицы?!

Рядом с женским лицом возникает мужское: смешно топорщится щеточка рыжих усов. И лицо у папы смуглое, земное, совсем непохожее на мамино; и на ангела папа не похож! А вдруг из-за этого папу на небо не возьмут? Нас с мамой возьмут, а его – нет?!

Глупости! Папа хороший! Его обязательно возьмут в ангелы! Меч дадут, только не такой, как на папиных пуговицах – огненный, как у архангела Габриэля! Мама мне читала, в книжке, про меч. И папа будет нас с мамой защищать, нас и всех других хороших людей – как сейчас, только еще лучше!

Папа улыбается. Подмигивает, протягивает ко мне руки, я тянусь навстречу – и вдруг вижу: на самом деле он тоже боится, как и мама!

Папа – боится? Он не может бояться, он самый храбрый на свете!

И оттого, что папа боится, мне тоже становится страшно.

Я плачу. Из-за слез мне уже ничего не видно, перед глазами туман, серая мгла, темнота…

…темнота. Нет, не совсем темнота – в окно заглядывает луна. Ее серебристый свет проскальзывает меж колышущимися ветвями деревьев за окном – и на стене танцуют лунные человечки. Они каждую ночь приходят ко мне. Обычно они смешные и веселые. Они играют со мной. Но иногда они бывают страшные – это когда ветер начинает выть стаей волков; тогда я поскорее накрываюсь одеялом с головой, и они не могут меня достать.

Я смеюсь над ними под одеялом.

Правда, мама говорит, что я уже большая девочка, что стыдно бояться каких-то лунных человечков, которых и нет вовсе! Но я-то знаю, что они есть! Просто к маме в комнату они не заходят, вот мама и думает, будто их нет.

Сегодня ветер не воет, как волк, а тихо шепчет. Но лунные человечки все равно страшные: тянут ко мне холодные лунные руки, хотят схватить, утащить!.. но раз мама сказала, что их не нужно бояться – я не буду бояться! буду, как папа, он очень храбрый!

Я лежу и слушаю шепот.

– …снова приступ. Доктор говорит: это наследственное. У тех, кто не восприимчив к эфирным воздействиям, часто рождаются… сложные дети… – шепчет ветер маминым голосом.

Интересно, о ком речь?

– …не надо, Нина. Я знаю. Я знал это с самого начала… – теперь голос ветра похож на папин.

Что он знал? Я тоже хочу…

– Да, Шалва, ты говорил мне. И я понимала, на что иду. Я ни о чем не жалею. И все же… я так надеялась… я молилась… но, наверное, Бог не услышал меня!

Как Бог мог не услышать маму?!! Ведь мы же с ней когда-нибудь станем ангелами! Старый, глухой Бог, почему ты не услышал?!

Я тихо бью себя по губам.

Больно.

– …Не кори себя, Нина. Никто ни в чем не виноват. Это судьба… Что еще сказал доктор?

Ветер всхлипывает. Неужели это мама плачет?!

Кто ее обидел?!!

"Ты-ы-ы!.." – издевается ветер.

– Сказал, что приступы становятся чаще. И что он бессилен. Есть только одна надежда: может быть, у Тамары после восемнадцати наступит улучшение. Он сказал: так иногда случается, надо надеяться…

Это обо мне! Это обо мне шептал ветер голосами папы и мамы! Это я – "сложный ребенок"! А «приступы» – это когда в голове становится холодно, туда забирается ноябрьский ветер, воет стаей волков, зовя темноту… дальше я не помню. Потом мама всегда плачет, и папа хмурится, а когда видит, что я на него смотрю – тут же начинает улыбаться, а мне хочется плакать от этой улыбки! Я ведь понимаю: это он ДЛЯ МЕНЯ улыбается. А на самом деле…

Не хочу быть "сложным ребенком"! Не хочу «приступов»! Не хочу противных лунных человечков! Я поняла: это все они виноваты! Это их холодные лунные руки забираются в мою голову, а следом врывается ветер…

Вот и сейчас!

Прочь! прочь от меня! уходите! я больше не хочу с вами играть! не надо!.. не надо… не на…

Леденящий, волчий вой ветра.

Тьма наливается серебром, превращаясь в зеркало…

…зеркало. Огромное, выше меня, овальное, в потемневшей от времени дубовой раме с завитушками. Я помню это зеркало едва ли не с самого рождения. Всегда любила смотреться в него, когда была маленькой – рожи ему корчила, язык показывала, а сейчас вот…

Сейчас я смотрю на девушку в зеркале, не в силах поверить: ты – это я? Правда?! Я ведь еще вчера была маленькой! Я и куклы свои помню – большие, розовые, глазами хлопают; домик у них свой был, не домик даже, а целый кукольный замок.

Странно: куклы помню, замок игрушечный, а как выросла – не помню! Перед сном куклам свадьбу справляла, проснулась: чудеса! я-то, оказывается, уже совсем взрослая!

Скоро самой замуж пора!

Так, может, это меня к свадьбе наряжают? А кто тогда мой жених? Почему я его не помню? Не бывает, чтоб свадьба – а я не помнила, за кого замуж выхожу! И платье на мне темное… Нет, оно красивое, мне нравится, но почему – темное? Ведь у невест платья белые-белые!.. И шляпка черная, с вуалеткой – зачем она? Не хочу такую шляпку на свадьбу! хочу жениха! туфельки хрустальные! праздник!

А, вот и тетушка Хорешан.

– Т-тетушка… Хорешан, у меня сегодня… с-свадьба?! Да? А к-кто мой… ж-жених?.. Т-тетушка Хорешан, п-почему… ты плачешь?! Т-ты ведь раньше… н-никогда! не плакала!..

– У тебя не свадьба, доченька. Горе у тебя; у всех нас горе. Мама твоя умерла, царствие ей небесное. Похороны сегодня…

Мама?! Умерла?! Не верю. Тетушка Хорешан что-то путает. Это, наверное, от старости. Ей просто забыли рассказать: когда придет время, мама станет ангелом, и я – вместе с ней. Нас возьмут на небо, и мы будем там ждать папу. Но я же еще здесь! Значит, и мама не могла стать ангелом! Она бы меня ни за что не бросила. А уж чтоб она просто умерла…

Я мотаю головой.

Нет, нет; нет, нет…

– …Идем, Тамара. Попрощайся с мамой.

Куда она меня ведет?! Прощаться? Зачем?!! Я не хочу прощаться! Я не верю! С мамой все в порядке…

Гроб. Прямо посреди комнаты. Огромный, обитый бархатом, с тяжелыми кистями по углам. Вокруг – люди. Чужие; свои. Так бывает. Они расступаются передо мной, я не могу рассмотреть их лица; все в тумане. Да и не хочу я видеть их лиц!

Мама, где ты?!!

– Томочка, держись, я с тобой…

Это – папа. Спасибо, папа, но – не сейчас. Сейчас я хочу увидеть маму. Мамочка, ты прячешься? да?

А гроб приближается, растет, вот он уже не гроб – зеркало, в дубовой раме, с кистями, упавшее навзничь зеркало… Я знаю: глядеть туда нельзя. Я знаю: если погляжу – случится страшное, непоправимое.

Я не выдерживаю: смотрю.

Смотрю, смотрю, смотрю; начинаю улыбаться! Какие они глупые, эти люди! Как их ловко всех обманули! Даже тетушку Хорешан, даже папу! Разве это мама?! врушки! Это просто восковая кукла, даже не очень похожая на маму! Может быть, эта кукла и умерла, только куклу мне совсем не жалко – она ведь и раньше была неживая!

А мама…

Я поднимаю глаза вверх и вижу, сквозь потолок, свозь крышу: лазурь, сияние в небе, там парят ангелы, и среди них – мама! Она там, она улыбается, она машет мне рукой – я улыбаюсь и машу в ответ. Маму взяли на небо, она теперь ангел! Все хорошо, никто не умер! Зачем этот траур, эти скорбные лица, эти скупые слезы?!

Ведь все хорошо!

Мне становится смешно. Я смеюсь, я хохочу, захлебываюсь смехом, не в силах удержаться. Меня куда-то ведут, прочь из комнаты, прочь от гроба, от мертвой восковой куклы-отражения – а я уже не хохочу, я кричу:

– Мама! Возьми меня к себе, на небо! Я тоже хочу стать ангелом! Мама!!! Забери меня к себе!.. я хочу увидеть Его!..

…Его.

Сегодня я увидела Его.

У Него длинные вьющиеся кудри, прямо как у девушки, но мне нравится. Мне говорят – Он рыжий, а я смеюсь: какой же Он рыжий, когда Он золотой?! У Него доброе лицо и большие, сильные руки. Я представила, как Он обнимает меня этими руками – и мне сразу стало жарко!

Я стояла у окна; смотрела на Него. Он подстригал кусты в нашем парке, а я стояла и смотрела.

Любовалась.

Тетушка Хорешан сказала: Он – всего-навсего садовник, и княжне Джандиери не пристало заглядываться на простолюдина. Я люблю тетушку Хорешан, но в последнее время она сделалась совсем глупая и говорит всякую ерунду.

Раньше я ее слушалась, а теперь – не хочу!

Да, конечно, Он выглядит как садовник, работает в нашем парке – но я-то знаю: на самом деле Он притворяется! Конечно же, за Ним охотятся, Его хотят убить – и Он вынужден скрываться под маской садовника. Но здесь, у нас, Ему ничего не грозит! А если кто-то посмеет Его обидеть, я скажу папе, папа позовет своих жандармов, и злого обидчика упекут в острог!

Я стою у окна. Думаю об этом. Смотрю на Него; улыбаюсь своим мыслям. Мне хорошо – ведь я знаю, что могу быть Ему полезной, могу прийти к Нему на помощь, если понадобится…

Вечереет. Длинные синие тени протянулись от кипарисов через всю лужайку, перечеркнули ее темными полосами. Он еще там, внизу, я различаю Его фигуру – но меня зовут ужинать. Да, конечно, я иду, иду – вот только еще совсем немножко постою у окна…

…Сегодня я коснулась Его! О, это было… нет, не так. Скажу проще: это было! Меня всю пронзила сладостная дрожь, и на миг привиделось… стыдное… Только мне стыдно не было! Он обернулся, увидел меня – и застыл! Он… Он тоже любит меня! Я знаю! Я хотела сказать ему об этом, но меня схватили за руку и пытались увести прочь! Эта несносная тетушка Хорешан! А еще она сказала Ему такое! такое!.. она сказала: пусть Он уходит! пусть больше тут не появляется! не смеет, никогда, никогда!..

Тетушка Хорешан, ты дура! и я вовсе не жалею, что дала тебе пощечину!

Потом… потом я плохо помню. Набежали какие-то люди, трогали меня, хватали, дергали – а я кричала им: не надо меня успокаивать! дайте быть рядом с Ним! и все будет хорошо! Все будет…

Туман наплывает, окутывает меня, пробирает до костей промозглой сыростью. Холодно. Мгла вокруг сгущается, стылая, безумная мгла, сумасшедшая…

…сумасшедшая. Я – сумасшедшая. Теперь я это знаю. Раньше, в детстве, у меня случались приступы, а между ними я была просто «сложный ребенок». Теперь вся моя жизнь – один сплошной приступ, черный кошмар безумия. И лишь иногда бывают моменты просветления.

Как сейчас.

Как сейчас?

Раз я понимаю, что со мной творится – значит, сейчас, по крайней мере, я в здравом уме.

Это ненадолго. Скоро меня вновь накроет горная лавина помрачения – и я забуду себя, пока не очнусь… когда? где? надолго ли?!

Говорят, Бог не прощает самоубийц. Я искренне надеюсь, что для меня Господь сделает исключение, хотя умирать очень страшно. Особенно сейчас, когда я – это я. Но жить ТАК – еще страшнее; а покончить с собой в другом состоянии я просто не смогу. Мое безумие цепляется за жизнь куда сильнее, чем я сама.

…Я давно приметила этот нож. Прости меня, папа, прости, мама, прости, тетушка Хорешан – я…

Папа, пожалуйста, не надо! отпусти меня! отдай нож! убей меня! Я не хочу, не хочу, не хочу!..

– Вставай, Томочка!.. ну все, уже все… вставай…

– Федя… Ф-феденька! в-вставай! Ну вставай… ж-же! Они… они ушли, в-все… Феденька! Вставай… п-пожалуйста…

Не встает. Лежит, не шевелится, не слышит – как мама тогда, в гробу. Только ветер кудри шевелит.

Нет! Господи, нет! Только не его! Он ведь еще жив, его можно спасти, можно, я знаю!

– …Ефрем Иванович! Скачите за… д-доктором! Я з-здесь… с ним… скачите!

Не поможет доктор, не поспеет Ефрем Иванович – но есть другой способ. Я знаю. Сердцем чую – есть!

– Вы же… вы ром, Ефрем… Иванович! А в-все ромы… колдуны!.. Раз д-доктор… не поспеет – колдуйте! Я за… в-вас…

Черный провал. Надвигается. Нет, только не сейчас! Я должна…

Провал с неохотой отступает.

– …Зачем?.. м-медлите, Ефрем… Иванович! Что в-вам… нужно?! Говорите! Душу… м-мою?! Жизнь?! Отдам! Т-только спасите… его!

Слово сказано.

А по Закону – должен быть ответ.

* * *

Боль выдернула тебя из чужого кошмара, по нелепой иронии судьбы зовущегося жизнью. Из нахлынувшего прошлого, где страхи княжны были твоими страхами, мысли – твоими мыслями, и ты вместе с девушкой все глубже погружался в пучину безумия, откуда нет возврата. Ты тоже хотел в небо, туда, где мама, хотел превратиться в ангела, оторваться от грешной земли и взмыть в сияющую высь, сбросив оковы бренной плоти; хотел, стремился, – а тебе не давали…