Текст книги "Крепость души моей"
Автор книги: Генри Лайон Олди
Соавторы: Андрей Валентинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
…космы палят…
Великан брел по центральной аллее. Огромный, выше самых старых сосен, обросший густым черным волосом. Ликом темен, зубами остер, зраком страшен. На чреслах – повязка из грубо сшитых бычьих шкур, прихваченная поясом с медными бляхами. На толстой шее – ожерелье из звериных черепов. В деснице – дубина размером с ту же сосну.
Брел неспешно, под ноги глядел. Предосторожность излишняя, ибо огромные босые стопы не касались асфальта. Зазор был мал, не сразу заметен, и великан осторожничал. Ногу поднимет, посмотрит вниз. Опрокинутая урна? Обойдем урну!
– Бегите-е-е-е-е!
Шаг-шажище, еще щаг…
– Кино снимаю-ю-ю-ют! Сюда, сюда, скорее!..
От опасности убегают. К чему-либо интересному, напротив, спешат со всех ног. Обросший шерстью великан – сам того, вероятно, не желая – оказался в обеих ипостасях. Пугливых вымело из парка в первые же минуты, результатом чего и стала урна, лежавшая на боку. Иные оказались крепкого закала. Про случай на площади слыхал каждый, да и великан вел себя вполне миролюбиво.
И, конечно, кино. Кто бы ни крикнул, а подхватили в сотню луженых глоток:
– Кино снимают! Кинг-Конг! Сюда-а-а-а!..
Великан, он же Кинг-Конг, брел между тем дальше – от аттракционов к выходу, где ворота. На пути его никто встать не решился, зато по бокам народу собралось изрядно. Кинг-Конг словно чувствовал, переставлял ножищи медленно, основательно, давая возможность любопытным лилипутам поспевать за удивительным гостем.
Шаг-шажище, еще шаг…
Остановился, по сторонам взглянул. Грустно, тоскливо, без всякой злости.
– Сюда! Сюда!
– Ух ты-ы-ы!
– Сколько же такое нарисовать стоит?
Насчет «нарисовать» сообразили, когда гигант зацепил бедром бетонный столб с проводами – и не заметил. Могучая плоть прошла через бетон, ни один из проводов даже не дрогнул. Потом кто-то разглядел-таки зазор под пятами Кинг-Конга. Естественно, у кого-то оказался фотоаппарат, у остальных – мобильные телефоны со всеми полагающимися прибамбасами. Волосатый гость техникой не фиксировался. Спрятав «Nikon» в футляр, фотограф вынес вердикт:
– Защитку поставили. Жлобы голливудские!
А Кинг-Конг шел себе и шел. Вот и ворота впереди. Высокие, но для гостя – пустяк. Перешагнет, даже ногу не слишком задирая. Со стороны улицы, от троллейбусной остановки, спешили новые зеваки, вдали прорезался мерзкий глас сирены.
– Сюда-а-а-а!..
Великан остановился, моргнул всеми тремя глазами – и внезапно присел на корточки, уложив дубину на край аллеи. Покосился на сопровождающих, сделал понятный жест, приглашая подойти ближе.
Решились, хотя и не сразу. Сперва фотограф, оставшийся без снимков, за ним – курсант-летчик с девушкой, двое молодых людей с «паком» пива… А там и все прочие, включая мамаш с чадами от двух лет до восьми. Великан терпеливо ждал. Наконец, моргнув верхним глазом (тем, что посреди мощного лба), поклонился, прижал когтистую ладонь к сердцу.
– Здравствуйте, товарищ артист! – пионерским голосом отозвалась пенсионерка в белой панаме.
– Good afternoon, Mr. King Kong! – подхватил образованный курсант. – How do you like our City?
Уши дрогнули. Великан нахмурился, покачал головой.
– Не слышит, – рассудил фотограф. – А незачем было защиту от копирования ставить!
Мальчик лет десяти извлек из кармана кусок мела. Наклонился, чиркнул по асфальту раз, другой…
«Helo!»
Строгая мама поспешила мел отобрать и вписать недостающее «l».
Кинг-Конг кивнул с пониманием и полез за пояс. Оттуда был извлечен кожаный свиток – небольшой, в человеческий рост. Огромная лапища пристроила свиток на асфальте, развернула…
Собравшиеся кинулись вперед, обступили пергамент. Детям места не хватило, о чем поведал жалобный плач. Но и счастливцы поняли немногое. Ряд волнистых линий, дорожки странных знаков. Орнамент?
– Карта! – уверенно рассудил дед преклонных лет. – Иностранного происхождения, между прочим. Значит, шпион! Вы его тут, граждане, придержите, я за милицией схожу.
– Держи сам! – последовал дружный ответ.
Бдительный дед дернул шеей:
– Ми-ли-ци-и-и!..
Получив по той же шее, предпочел умолкнуть.
– Иврит, – вмешалась загорелая брюнетка с симпатичным носиком. – Очень древний вариант, но понять можно. Пропустите-ка…
Пропустили без возражений. Лишь бдительный дед буркнул неодобрительное о космополитах, которые, как известно, космы палят. Но очень, очень тихо.
16:44…Свят Саваоф, свят Саваоф…
– …Рефаим. Рефаим, сын… Сын Енаков.
Брюнетка всмотрелась в след от когтя:
– И внук Эмимов.
Когтем пришлось писать великану – на обратной стороне карты. Попытки взять мел или нацарапать что-то на асфальте оказались тщетными. Зато брюнетка орудовала мелом вовсю, заставив публику отойти, дабы прибавилось места.
– Про гражданство спросите! – подал голос старший милицейского патруля.
Стражи порядка наконец-то добрались до места происшествия.
– Земля Ездралион! – девушка выпрямилась, устало повела плечами. – Там он – должностное лицо, вроде нашего… Да, точно! Он – судебный пристав! Но не местного суда, а какого-то высшего…
Милиционер прокашлялся и на всякий случай поднес ладонь к фуражке, приветствуя коллегу. Но тут же спохватился:
– А чего он, гражданка, здесь оказался? У нас решения всяких там Едре… Ездральонов недействительны. Вы ему перетолкуйте, а то непорядок!
Взять мел брюнетка не успела. Кинг-Конг по имени Рефаим оказался понятлив. Могучие ручищи вознеслись вверх, к вечерним небесам, затем ладонь перевернула пергамент. Острый коготь ударил точно в центр изображения.
– Заблудился! – хмыкнули в толпе. – А нечего орангутангов брать на службу!
Коготь вновь уткнулся в рисунок на карте. Великан насупил все три брови и сжал ручищу в кулак.
– Бумммм!
Удар в грудь – один, другой, третий. Что есть силы, от всей великаньей души.
– Бумммм! Бумммм! Бумммм!!!
«Бумммм!», конечно, не услышали – кулачище лупил по волосатой груди беззвучно. Но догадались и представили; представив же, впечатлились.
Кинг-Конг кивнул на дубину, мирно лежащую возле аллеи, затем покосился не без злобы на рисунок. Шевельнул губами, да так выразительно, что некая юная дева покраснела.
– Мочить их будет, – без всякой необходимости вербализировал увиденное молодой человек. К этому времени он успел допить пиво из «пака». – Убивальная юстиция.
– Ювелирная, – поправил дружок. – С наждачком.
И вывод сделал:
– Весело, блин, у них!
Великан понял. Обиженный, полный укоризны взгляд, глубокий вздох. Ручища указала на карту, затем ладонь международным жестом ткнулась в жилистое горло.
Ребром.
– Достали, значит, – сообщил переводчик-любитель. – До горлянки дошло.
Кинг-Конг, кивнув, устремил ручищу в темнеющее небо – в зенит.
– Ого-о! – с пониманием протянул старший патруля. – Это, значит, на областном уровне, не ниже. Гражданка… Гражданка, город-то как называется? Надеюсь, не в нашей области?
Брюнетка замялась с ответом. Когда же открыла рот, собравшимся стало не до географии. Великан вскочил, с чудовищной ловкостью подхватил дубину…
…Прыгнул – бросил огромную свою тушу – на толпу.
– Ой-й-й-й-й!.. Йо-о-о-о-о!..
Исчез.
– Свят Саваоф, свят Саваоф, свят Саваоф!.. – с явным опозданием зачастила старушка-нищенка, подошедшая с троллейбусной остановки. – Свят, свят, свят…
– Пошел мочить, – без сантиментов констатировал молодой человек.
И завел дурным голосом:
Кишки на проводах – какое чудо!
Кишки на проводах я не забуду…
– Р-расходимся, граждане! – овладел ситуацией служивый. – Расходимся! Не будем нарушать!
Потом, чуть подумав, изменил прием:
– А свидетелей прошу ко мне! Проедем, значит, в отделение. Не волнуйтесь, ненадолго, к послезавтрему дома будете. Прошу, граждане, прошу! Первый кто?
Полюбовавшись опустевшей аллеей, он с удовлетворением хмыкнул и направился к подчиненным, успевшим придержать троих – тех, что стояли ближе к карте. Брюнетку с носиком зацепили первой.
Милиционер служебно улыбнулся:
– Все в порядке, граждане. Насчет послезавтра я шутканул. Но проехать все же придется. На предмет составления…
– Не придется, – перебил парень в сером костюме, заступая путь. – Со свидетелями будем работать мы. Свободны, сержант!
Как и во всех предыдущих случаях, начальственный рот начал раскрываться на штатную ширину приклада. На этот раз обошлось без «корочек» в сафьяне. Парень лишь отмахнулся:
– Идите!
Пошли…
17:40…Погружение…
– …пожалуй, все, – резюмировала брюнетка, перечитывая протокол. – Больше ничего и не вспомню. Только вот, товарищи… То есть, граждане… господа…
– Как угодно, – без улыбки перебил парень в сером. – Вас что-то смущает?
– Название города! Я хорошо знаю иврит, но… Не может ведь город называться Погружение?
Ее собеседник сложил листы протокола. Кивнул сочувственно:
– Понимаю. Могу успокоить – иврит вы действительно знаете. Но Тору, рискну предположить, давно не брали в руки. Город под названием Погружение истории неизвестен. А вот Гоморра – иное дело.
20:29…И шестихренов серафим…
– Кнао-кнао-кнао-кнао, – бормотал широкоплечий румяный бородач. Он сноровисто открывал бутылку, дабы разлить ея содержимое в классические «мухинские» стаканы. – Кнао-кнао… кнао-кнао-кнао… Окна! Да, именно окна!
Столь внезапный финал ничуть не смутил второго – худого, безбородого, лысого. Во-первых, привык. Во-вторых, не слишком и прислушивался. Больше смотрел – дабы не расплескалось и было правильно но́лито. Но бородатый дело свое знал. Опыт в три десятилетия чего-нибудь да стоит.
– Ок-на! Всенепременно окна! Окна-окнао-кнао-кнао…
Полутемная мастерская – бывший кирпичный гараж. Здесь в давние годы стояла «Победа», принадлежавшая дедушке бородача. Два рассохшихся кухонных стула самого подозрительного вида. Уж не с помойки ли? Табурет застелен рекламными проспектами, пустая бутылка…
…Высушенные емкости здесь не убирали из принципа. Считали это гнусной «ментовской» привычкой.
Благородные «мухинские» стаканы. Распечатанная пластиковая коробочка с плавленым сыром Viola. Одноразовый нож, тоже из пластика.
– Ну, дюралюминь!
– Дюр-минь! Вздрогнули!
Два широко известных в узких кругах художника-концептуалиста занимались привычным и очень важным делом – потребляли вдохновиловку под плавленый сырок. К занятию этому оба пристрастились еще в годы давние, для многих почти былинные, обучаясь в стенах Художественно-промышленного института.
– Окна! И только окна! – бородач ударил донышком стакана о табурет. – Поможешь?
Лысый без всякой охоты кивнул. Помощь, как он уже знал, требовалась не моральная, не интеллектуальная, а самая что ни на есть прозаическая. Окна! Их требовалось погрузить, разгрузить… Чудо, что такое вообще позволили устроить, пусть не на площади, но совсем рядом, на площадке художников.
– Помогу. Не дядю Васю же подписывать…
Не хочется, но ведь друзья! Бородач был удачлив, при деньгах, да еще имел брата, советника главы областной администрации.
…Помянутые окна находились во дворе, на помойке. Соседи затеяли евроремонт и меняли старые деревянные рамы на металлопластику.
– И все-таки вульгарно, – заметил лысый, вертя мухинское изделие в руке. – Как правильно сказал Сол Ле-Витт, мы, концептуалисты, выметаем все лишнее из видеоряда, позволяя на пределе обманутого попсой зрения увидеть великое Ничто. Высокопарно, но по сути верно. А ты – окна!.. Если расставить эту рухлядь кругом, как ты хочешь, со стороны получится дачный участок. А ты посередине будешь вроде пугала – ворон гонять. Смеяться станут.
Бородач шумно вздохнул:
– А балконная дверь?! Это же самое главное: окна, вход – и тот, кто всем этим управляет. Да, вход! Сейчас у нас в городе кто-то открывает окна неведомо куда. И вот вокруг будут окна – и дверь, через которую зайдет Некто. А я буду в центре, на этом табурете – с клавиатурой.
Лысый с недоумением моргнул. Удачливый коллега снизошел до объяснений:
– В этом-то и идея. Я уверен, что всеми чудесами командуют изнутри. Не марсиане, не психи у адронного коллайдера. Вот я и буду олицетворять. Одежонку подходящую я уже подобрал.
Лысый пожевал губами, отвернулся. Идея ему самому очень нравилась. Сестра-зависть, проснувшись, тыкала острыми пальцами в ребра.
– Есть прокол, – рассудил он. – Балконная дверь – это правильно. Но если никто не войдет, не встанет на пороге, это будет вроде той пьесы у Ионеску. Там – стулья, у тебя – хлам. Плагиат – полный пессимизм без просвета.
– Хммм…
Бородач подпер подбородок крепкой дланью, насупился.
– Есть скульптура Ленина. Правда, без ноги, левой. Но…
Лысый кивнул, стараясь не встречаться с приятелем взглядом. Настроение сразу улучшилось.
– Нет, не годится! Вешалку поставить? Так я не Станиславский! Кто там должен появиться? Кто? Кто?!! Окна-окна-окна-окнао-кнао-кнао…
Лысый не выдержал – улыбнулся во все свои двенадцать уцелевших при трех мостах. Ему было хорошо. Потянуло на классику, на вечное. Сказать бы какую-нибудь гадость, душевную, искреннюю…
– Да-а, задачка! С кондачка не решить!
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился…
– А?! – удивился сбитый с мысли творец.
И шестихренов серафим
На перепутье мне явился…
– А-а-а-а!!!
С грохотом рухнул стул, распадаясь на составные части. Бородач подпрыгнул, воздел кулачище к потолку:
– Серафим! Шестихренов!
– Что?
– Глобально! Мощно! Он и войдет!
Поглядел на замершего в нехорошем ожидании коллегу. Хмыкнул:
– И знаешь, кто им будет?
Лысый кинулся к выходу, опрокинув табурет:
– Нееееет!!!
– Дааааа!!!
День третий
10:01В последний час! Новости! Сенсации!
Любовницу премьер-министра зажарили в микроволновке!
Случайная находка на дне океана погубит сто миллионов человек!
Физик-гений предупредил человечество о страшной опасности!
Известную певицу посадили за решетку голой!
Апокалипсис! Четыре всадника над городом!
…Тянем-потянем…
– Значит, задавили мятеж? – без всяких эмоций спросил Владыка Камаил Девятый, отставляя в сторону чашку с недопитым кофе. – Заткнули рты клеветникам? Не позволили мыслепреступлению свершиться? Похвально, похвально, мой старательный Микки.
Пятый из Седьмой Череды, чутко ловивший и тень интонации, предпочел вытянуться по стойке «смирно». Он даже дыхание затаил. Всевидящее начальство отреагировало:
– Какой вы сейчас, однако, смирный. Хоть в ангелы-хранители назначай! Как это вы изволили выразиться? «Да не будет помянут Отец Небесный всуе…». И еще «аминь» воткнули? Просто замечательно! Великолепно! Как думаете, в следующий раз ваши сотрудники будут столь же откровенны? Или станут докладывать только то, что по душе их игемону? Даже если я вас вышвырну во тьму внешнюю, вашему преемнику я не завидую…
Последний раз «тьма внешняя» была помянута начальством после ядерного испытания в Лос-Аламосе, что говорило о многом. Но Микки решился подать голос:
– Ссылка на Поправку Ноль делает бессмысленной всю нашу работу, шеф. Я лишь запретил сотрудникам группы строить версии на этот счет. Высшая воля – не в их компетенции. Надо сначала отработать все иные…
– …версии, – Владыка кивнул. – Слушаю вас. Версия первая…
Пятый из Седьмой Череды поежился. Он бы предпочел перевоплотиться в огненное колесо, ступить под своды парадного чертога. Там, в гулкой тяжелой тишине, легче произносить подобные слова. Здесь же, в уютном офисе с компьютером на столе, с кофейным аппаратом на подоконнике, поминать непоминаемое казалось невозможным.
– Скальпель Оккама выдумал не Оккам, шеф. Самое простое – самое вероятное. Поправка Ноль! Только Он, Отец Всемогущий, может устроить такое без особых хлопот. Нас ведь не всегда ставят в известность о Его замыслах?
Микки сглотнул. Умолк.
Начальство откликнулось:
– Версия принимается. Сегодня же извинитесь перед сотрудниками. Но, по сути, вы правы. К сожалению, как мне уже приходилось отмечать, у нас Царствие. Со всеми его атрибутами, в том числе с интригами у Трона… Итак, версия принимается. Ее разработкой займутся те, кому положено. Что следующее? Впрочем, позвольте мне самому. Интрига в верхах нашей Сферы. Керубов в расчет не берем, они – фельдкурьеры. Высшая ступень? Братья-серафимы?
Вместо ответа Микки взялся за портфель, раскрыл.
– Не вы первый до этого додумались, шеф!
На стол, впритык к чашке, легла старая разбитая клавиатура.
– Еле успели предотвратить. Два здешних умника решили устроить представление рядом с известной площадью. Один сидит среди груды окон и нажимает на кнопки. Второй, с куриными крыльями на поясе, изображает серафима. Так сказать, поддержку извне. Версия номер два, шеф.
Владыка Камаил Девятый рассмеялся:
– Вы были тогда еще очень молоды, Микки. А я хорошо помню время, когда Отец собрался творить Человека. Ох, и шум стоял! Мы не привыкли закусывать языки, высказывались вволю, от души. По Образу и Подобию! Кого? Смертную обезьяну? Да это же пострашнее черной дыры! Между прочим, Отец внял. Адаму позволили прожить без малого тысячу здешних лет, а вот его потомкам срок урезали. Слишком быстро взрослеют, из Образа становятся Подобием. Надеюсь, ваши умники не очень пострадали?
Пятый из Седьмой Череды пожал плечами:
– Рассолу мы им завезли, шеф. Оклемаются! Окна уже на свалке… Продолжаю: версия третья. Клавиатура, но без серафимов. Местный – человек – получил в свои руки нечто невероятное. Таких устройств на Земле еще не создавалось. Но все когда-то делается впервые. Считаю эту версию главной.
Начальник одним глотком допил холодный кофе. Еле заметно дрогнули губы:
– Обоснуйте!
Тонко уловив момент, Микки позволил себе вольность. Не просто шагнул ближе – наклонился, уперся кулаками в столешницу.
Улыбнулся:
– Старый фотоаппарат! Если бы это готовил кто-то из Сфер, такого прокола бы не случилось. Прореха в системе! Если правильно и осторожно потянуть за эту пленку, мы выйдем на автора.
Ноготь щелкнул по клавиатуре.
– Тянем-потянем, – равнодушно бросил начальник. – Вытянуть не можем… Кстати, я просмотрел список тех, кого вы завербовали. Меня заинтересовал самый первый, Сергей Илюшин.
17:34…Птич-ка!..
…На окнах – полупрозрачные занавески. Вроде тюля, только темные. Или это свет шутки шутит? За темными занавесками – белый день, но в комнате горит электричество. И еще яркий полукруг от магния.
– Внимание! Сейчас вылетит птич-ка!..
Вылетела – больше века назад. Если задуматься, страшновато выходит. Того, что запечатлела фотопластинка, давно уже нет. Ни занавесок, ни комнаты, ни людей. Ни старинного аппарата на треноге.
– …Птич-ка!
И птички нет.
Сергей отвел глаза от экрана, потянулся к сигаретной пачке. Курил редко, как правило – одну сигарету в неделю. Сегодня уже третья. Врешь, четвертая.
Щелкнул зажигалкой, поморщился.
Г-г-гадость!
…Между окнами – портрет в раме. Висит косо, правый угол выше, левый – наоборот. Жуковский Василий Андреевич: юный, задумчивый, романтичный. Классик! Ему и место в этих стенах. Не Маяковского же с Демьяном Бедным в рамку вставлять!
В углу – многоуважаемый шкаф. Три дверцы, по верху – резной гребешок. На боку картинка пришпилена. Что на ней – не разобрать. Три пятнышка, и все. В центре – два стола с машинками-«зингерами». Со столов белое полотно свисает. Как вещала реклама: «Наши швейные машинки – помощницы многих!» Почему «зингеры» под портретом «побежденного учителя»? Да потому что в гимназии имени Гаршина идет урок рукоделия. Вернее, шел – на фотографию прервались.
– Птич-ка!
Сергей провел ладонью по лицу, загасил в пепельнице сигарету. Обещанный седым фотографом призрак манил – дальше, дальше… Фотограф, ха! Хозяин чудо-камеры системы «Москва 2» в тот год еще не родился. Его батюшка, и тот едва ли.
Книжки Сергей перелистал, не поленился в областную библиотеку забежать. Без толку, понятно. Про Анну Великовскую – нигде ничего. Про гимназию – крохи. Когда основана, кто директорствовал… Старые фотографии. Какой-то праздник, суровый лик очередной «директрисы». Забыли гимназию! Здание в войну бомбами разнесло в мелкий щебень. Архив увезли в начале 1930-х, живых свидетелей не осталось.
…Аня успела рассказать мало, больше спрашивала. А он и рад, черкал страницу за страницей. Ее ответы сразу, по теплой памяти, записать не догадался. Потом спохватился, но вспомнил жалкие обрывки. Батюшка умер от «испанки» в мае, обе сестры замужем, она – младшая. Еще поведала смешную историю. Вернее, это ей история показалась смешной. Весной революционного 1917-го батюшка, человек свободомыслящий, настоял на том, чтобы все семейные сбережения вложить в «Заем Свободы», выпущенный Временным правительством. Если подумать, обхохотаться можно. От займа через полгода лишь бумажки с картинками остались. От банковских сбережений – голый ноль. Конфисковали без квитанций.
Русская рулетка! И тут «пусто», и там, и сям тоже. Ни людей, ни бумаг, ни памяти, ни могилы.
Ни-че-го!
Сергею повезло – наткнулся в интернете на фото с «зингерами». Темноватое, четкости не хватает. То ли фотограф не слишком старался, то ли копия с десятой копии.
…В комнате восемнадцать человек. Учительница (еще не шкраб!) – молодая, симпатичная, в белой блузке. Высокая прическа, выразительный взгляд. Хороша! Ученицам до нее далеко, все одинаковые, скучные. Улыбаются через силу, хотя фотограф, поди, уговаривал.
– Птич-ка!
Ани нет. Шансов попасть на это фото у девушки с букетом осенних астр не было ни малейших. Ноль целых, ноль десятых. А в комнате (в классе!) она наверняка бывала. И машинку вертела, и с учительницей знакомство водила.
Что с того?
Еще не поздно стереть файлы в компьютере. Спрятать исписанные каракулями листы-обратки, забыть обо всем, заняться делом. Выполнить обещание, данное странному типу с собачьим именем Микки – невелик труд. Верно сказано: нельзя вглядываться в бездну. Особенно если нет в бездне ничего – и быть не может. Он мог увидеть Аню в кино, на кадрах старой хроники. Тысячи и тысячи их – теней, за которыми пустота и могильный мрак. Некого искать – и незачем оставаться.
Кто ты, мой друг, мой гость незваный, —
Жилец эфира иль земли?
От духа горного созданный
Иль зародившийся в пыли?
Сергей закусил зубами погасшую сигарету, выключил компьютер. Стихи мистика Фофанова ему не нравились. Жеманно, сладко до патоки, претенциозно…
…И – прямо в яблочко. Снайперской пулей в сердце.
Как сторож чуткий и бессменный
Во мраке ночи, в блеске дня, —
Какой-то призрак неизменный
Везде преследует меня.
Следит ревнивыми очами
В святом затишье, в шуме гроз
И беспокойными речами
Перебивает шепот грез.
Ему повезло. Если бы он нашел фотографию Ани…
– …Птич-ка!
Хватит! Забыть, забыть, забыть!..
