Текст книги "Внук Персея. Мой дедушка – Истребитель"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

7

– Запомни это место…

Они шли по стадиону, дед и внук, как ранее шли пешком через весь Аргос. На них глазели. Мальчик стеснялся, мужчина был равнодушен. Мимо домов, храмов, лавок; между Аспидом и Лариссой, двумя холмами, увенчанными парой акрополей; и вот – мимо трибун, вырубленных в склонах других, дальних холмов. Казалось, на них глазеют по-прежнему. Стадион пустовал – ни души. Лишь тени давно умерших зрителей выбрались из глубин Аида. Хлебнув жертвенной крови, они на краткий миг вернули себе память – да, это Убийца Горгоны, как же он постарел, мы помним, о, мы помним его молодым…

Кипарисовый столб – старт бегунов. Второй столб – середина пути. Третий – финиш. Он возвышался у «пращи», напротив судейских мест. Столб украшала надпись «Поверни!» – руководство тем, кто бежал двойную дистанцию. Остальные столбы гласили: «Спеши!» и «Держись!»

«Спеши! – думал мальчик. – Не то опоздаешь стать героем…»

«Поверни! – думал мужчина. – Оглянись, и увидишь начало пути…»

«Держись!» – шептал стадион обоим.

Мальчик понимал, что он не первый, кого дед приводит сюда. Здесь бывали папа Алкей, дяди Электрион и Сфенел… Мальчик не догадывался, что он все-таки первый. Остальных Персей брал на состязания, когда трибуны гудели от приветственных кликов. Пустой стадион он берег для внука – этого внука– сам не зная, почему. Дыхание тайны – для Амфитриона Персеида.

– Я стоял здесь…

Мальчик со всех ног кинулся к постаменту для дискоболов. Залез, примерился, взмахнул рукой. Чего-то не хватало. Ах, да – он спрыгнул, взял камень и опять забрался наверх. Эй, Гелиос! Берегись – зашибу! Говоря по чести, камень улетел не слишком далеко. Разочарован, Амфитрион бросил еще один камень, затем – еще…

– А он сидел тут…

– Кто?

Персей не ответил. Готовясь к новому броску, Амфитрион вдруг понял: кто! Рука стала мертвой. Камень упал на землю. Но дед сделал жест, словно поймал «диск» в полете. Мальчик представил, как чечевица из бронзы сокрушает дедову плоть, как он сам несется к трибунам, не в силах перехватить удар судьбы… Чужое прошлое ударило в голову неразбавленным вином. Понеслись в хороводе скамьи, колонны, столбы. Присев на край постамента, чтоб не упасть, Амфитрион боролся с дурнотой. Никакой целитель не помог бы ему в этой борьбе.

– Запомни это место, – повторил Персей. – Здесь началась моя война с Косматым. Тридцать лет назад. Я не знал тогда, что это война.

– Война?

Их разделяло пространство: от «пращи» до западных трибун. Их разделяло время: сорок один год. Их разделял опыт: гора и песчинка. И все равно Амфитрион впитывал слова деда, как сухая земля – воду. Видел тоску на его лице. Чуял кислый запах старости. Грайи, богини дряхления, бродили вокруг Убийцы Горгоны – убийцы их сестры! – боясь приблизиться на расстояние удара.

– Вон там, – палец деда указал в дальний конец стадиона, – храм Аполлона. Я был в храме, когда пришел Косматый. Я только что вернулся с запада. Он уходил на восток. Потом болтали, что я метал диск, будучи во хмелю. Это ложь. Просто Косматый говорил со мной наедине. Недолго, но этого хватило…

ПАРАБАСА. СЫНОВЬЯ ГРОМОВЕРЖЦА
(тридцать лет назад)

– Радуйся, брат.

– У меня нет братьев. Я один у матери.

– Зато не один у отца. Радуйся, Персей, сын Зевса и Данаи Аргивянки! Я – Дионис, сын Зевса и Семелы Фиванки.

На смертных с высоты пьедестала глядел Аполлон, сын Зевса и Лето Гонимой. Прекрасный лик бога портила брезгливая гримаска. Скульпторы утверждали, что как ни старайся, без гримасы не обойтись. Такова воля Аполлона; а может быть, характер. У ног статуи одуряюще пахли свежие венки – лавр, сельдерей, гиацинты.

– Чудесные цветы…

Дионис взял гиацинтовый венок, поднес к лицу. Надел, не смущаясь отнять у бога его приношение. Похожий на девушку, с жестами, плавными, как волна на рассвете, он был полной противоположностью хмурому атлету Персею.

– Ты знал его?

– Кого?

– Гиацинта. Правда, что этот спартанец был красивей меня?

– Не знаю. Мы не встречались.

Гиацинта, возлюбленного Аполлона, убил бог, неудачно метнув диск. Говорить об этом в предверии состязаний Персею не хотелось. Душно, подумал он. Надо выйти наружу. Дионис загораживал ему дорогу.

– Говорят, ты убил Медузу?

– Говорят.

– Не поделишься опытом?

– Нет.

– Братья должны делиться последним. Я бы отдал тебе все. Хочешь меня?

Персей молчал.

– Завтра я ухожу на восток, брат мой. Ты принес голову Медузы, я иду за головой Реи, Матери Богов. Наш отец мудр – есть головы, которые лучше рубить чужими руками. Тебе дали серп Крона, меня тоже вооружили на славу. Ты старше, и уже достиг цели. Дай мне свое знание! Облегчи мой путь…

На миг в женоподобном облике Диониса проступил ребенок. Пухлый мальчишка снизу вверх глядел на героя. Уверенность, что герой не откажет в просьбе – будь это просьба достать звезду с неба! – гордость за старшего брата, могучего и отважного… Взгляд кружил голову сильнее вина. Я не могу, думал Персей, гоня хмель. Не имею права. Клятва за клятву. Олимп клялся не вмешиваться в мою жизнь. Я клялся сохранить в тайне правду о моем походе. Если я солгу, завтра солжет Олимп. Серп Крона не выстоит против отцовского перуна. Он лазутчик, этот красавчик. Его послали испытать мою стойкость.

– Уходи. Мне нечего сказать тебе.

– Жаль. Что ж, однажды я вернусь. Посмотрим, как тогда брат встретит брата.

– Ты грозишь мне?

– Мне ли, бродяге, грозить Убийце Горгоны?

Забыв вернуть венок Аполлону, Дионис шагнул к выходу. Когда он уже стоял на пороге, Персей не выдержал. В конце концов, Убийце Горгоны было далеко до зрелых лет. И странный хмель все еще бродил в его крови.

– Погоди! Ты сказал, что тебя вооружили… Чем?

Дионис рассмеялся:

– Рядом со мной сходят с ума. Что, хорош меч?

* * * 

Носились птицы над стадионом. Топорщились розовые перья облаков. Таяли тени на трибунах, утрачивая память. Не смущаясь, как маленький, внук прижался к деду. Дед был твердый и горячий. Мальчик не понял и половины того, что рассказал ему взрослый. Взрослый не рассказал и трети того, что произошло на самом деле. Но оба молчали, смотрели в небо, и камни, брошенные судьбой, пролетали мимо цели.

– Он свел тебя с ума, – наконец сказал Амфитрион. – И ты промахнулся. Ты убил диском своего дедушку. Да, Косматый – враг.

Персей обнял внука за плечи:

– Не думаю, что он хотел лишить меня рассудка. Он делает это так же, как я бью – не размышляя. Рядом со мной опасно находиться. Рядом с Косматым – опаснее. Друг ты ему или враг – разницы нет. Мы оба родились такими.

– Тебя боялись на Серифе?

Убийца Горгоны ответил не сразу. Он подставил лицо солнцу, вспоминая детство, проведенное на острове Сериф. Море, скалы, рыбья требуха. Нищета. Беззащитный ублюдок, выброшенный волнами на берег. Законная добыча всех серифских мальчишек. Драки без конца. Позднее, когда мать сошлась с правителем острова – мишень для стрел ревности и зависти. Снова драки. Это длилось недолго – до тех пор, пока он не начал убивать.

– Да. Они были счастливы, когда я ушел на запад.

– Наверное, многие были счастливы, когда Косматый ушел на восток…

– Не знаю. Я не был счастлив. Когда я понял, кто явился причиной моего предательского опьянения… Я чуть не бросился в погоню. Меня удержала лишь необходимость очиститься. Убийство родича – тяжкая ноша. Меня очистил в Тиринфе мой дядя Мегапент. Догонять Косматого было уже поздно.

Мальчик кивнул, думая о своем.

– Не бойся, дедушка, – сказал он. – Я никогда тебя не убью!

– Ты и не сможешь, – ласково ответил Персей.

И вновь стал прежним – бронзовым.

– Ты возвращаешься домой, в Тиринф. Сегодня или завтра – я еще не решил. Тебе выделят охрану. Эхион и Тритон останутся со мной. Кефал – тоже.

– А состязания?!

– Состязания отменяются. По меньшей мере, откладываются. В Аргосе беда. Ты знаешь о здешних вакханалиях? Когда прибудут мои Горгоны, я пойду в горы. Ничего, не горюй. На твой век хватит состязаний.

Мальчик не слышал. Обида высекла из глаз слезы. «Я убью тебя! – читалось на лице Амфитриона. – Ты, бесчувственный, злой старик… Предатель! Я убью тебя!»

«Ты не сможешь,» – без слов отвечал Персей.

8

В храме Пеона царил привычный сумрак. Сюда мало кто приходил. Даже жрец, глухой старик, прибирал в храме через два дня на третий. Аргосцы не доверяли богу-врачевателю у себя дома. Иное дело съездить на Кос или в Эпидавр! Там тебе и крытые галереи для снов, ниспосланных божеством, и мастера-толкователи, и священные змеи в гадючнике из черно-белого мрамора; прогулки в сосновой роще, статуя из золота и слоновой кости… А у нас? Убогая халабуда, да идол кипарисовый. Вон, уши древоточцы сгрызли – стыдоба!

Нет, дома не вылечишься. Дома даже не помрешь как следует.

– Не обижайся на них, – сказал Меламп статуе. – Они как дети. Для них за морем все снадобья – медовые. Когда Зевс дал им здоровье, оно показалось им тяжелым. Они навьючили его на осла. Стоит ли удивляться, что глупый осел отдал их здоровье змее?

Статуя нахмурила брови – странная игра теней.

– Если бы ты бил их посохом, они бы любили тебя от всего сердца. Вон, Аполлон разит их мором, а какой они ему храм отгрохали? Лучший храм Аргоса! И назвали верно – в честь Аполлона Волчьего…

– Я тебя недооценивал, – сказали от дверей. – Ты умный человек.

– Я умный, – согласился Меламп. – Радуйся, ванакт. Я ждал тебя.

– Здесь?

– А где еще? Если ты захочешь побеседовать со мной с глазу на глаз, ты не станешь звать меня во дворец. Ты придешь сюда, в тишину и забвение. Опять же, намек – как врач легко умертвит больного, оставшись безнаказанным…

– Так и правитель легко накажет врача, если тот забудет свое место. Верно?

– Не забывай, я прорицатель. Я вижу скрытое.

– Тогда, – Анаксагор встал за спиной Мелампа, скрестил руки на груди, – ты знаешь, о чем я тебя спрошу. Что ты ответишь?

– Да, да и нет.

– Я люблю шутки. И не люблю шутников.

– Какие шутки, ванакт? Ты задашь мне три вопроса. Ответы будут: да, да и нет.

Не оборачиваясь, Меламп жестом указал Анаксагору на мраморное ложе. Тот присел, не чинясь. Меламп же примостился на краю постамента, рядом с посохом Пеона – сучковатым, похожим на обычную дубину. Посох обвивал змей – мощный, головой касающийся руки бога.

В пасти змей держал шишку сосны.

– Начнем с начала, – сказал Анаксагор. – Мне донесли, ты год просидел под замком у басилея Филака. За что он посадил тебя в темницу?

– Я добывал жену моему брату.

– А я слышал, что за воровство.

– Можно сказать и так, – согласился Меламп.

В бороде целителя путалась улыбка – змейка в траве.

– Должно быть, это хорошо – любить своего брата. Меня боги обошли этой милостью. За что ты любишь брата? Он полезен? Послушен?

– Биант хороший. Честный. И обычный.

– А ты, значит, плохой, подлый и необычный?

– А ты, ванакт? Многие ли могут сказать о себе то, что я сказал о моем брате Бианте?

– Это и есть твои «да, да и нет»?

– Ты еще не задал мне вопросы, ванакт. Так, пустые разговоры.

Из щели выскочила мышь. Взобравшись на алтарь, она вцепилась в иссохшую лапку петуха – чье-то приношение. Змей, обвивший посох, мышку не пугал. Не устрашила ее и змейка-улыбка. Целитель повернулся к мышке, и под взглядом Мелампа зверек превратился в изваяние. Лишь подергивался кончик хвоста. Да сдавленный писк, полный предсмертного ужаса, огласил храм.

Меламп закрыл глаза, и мышь удрала.

– Хорошо, спрашиваю, – Анаксагор с интересом следил за мышью, пока та не скрылась из виду. Самообладанию ванакта мог позавидовать любой идол. – Я хочу, чтобы один человек не вернулся из вашего похода.

– Не вернется много людей, ванакт. Я же предупреждал: треть вакханок погибнет.

– Не притворяйся глупцом. Речь идет об одном человеке. Одном великом человеке.

– Насколько великом?

– Арголида устала от его величия. Арголида спотыкается под его тяжестью. Мы препочитаем мертвых героев. Ты в силах облегчить нам ношу, целитель?

– Да, ванакт. Мое первое «да».

– И ты не боишься говорить это здесь, в храме бога-врачевателя?

– А ты не боишься предлагать мне это здесь, в храме божественного лекаря?

– Я намерен излечить свою землю. Где, как не здесь?

– Я берусь за лечение. Мое второе «да», ванакт.

– Без колебаний? Без угрызений совести?

– Если я откажусь, я не получу мои два города. А если и получу, ты отравишь жизнь мне и моему брату. У тебя хватит яда на нас двоих. Верно?

– И снова повторю: ты умен.

– Я знал, что ты предложишь мне. Были колебания, были и угрызения. Все прошло, ванакт. Холодный, скользкий расчет. Я сделаю то, что ты хочешь. Ты дашь мне то, чего хочу я.

– Ты не боишься, что позже я захочу избавиться от тебя?

– Нет, ванакт. Вот они, мои да, да и нет.

Тени коверкали лицо статуи. Бог был раздражен услышанным. Согласно обычаям, на священной территории Пеона никто не имел права рождаться или умирать. Рожениц выносили за храмовые пределы, так же поступали с теми, у кого началась агония. Сейчас в присутствии божества рождался договор о смерти.

– Как ты намерен действовать? Яд?

– Оружие целителей – зелье. Яд – оружие змеи. Я владею и тем, и другим. Если Персей обезумеет, если он кинется истреблять аргивян и своих Горгон – кто заподозрит отравление? Нет, героя покарает божественный тирс Диониса. В это поверят без доказательств.

– Он умрет после ложной вакханалии?

– Нет. Зачем?

Взгляд, брошенный Мелампом на статую, говорил: я знаю обычаи.

– Твой ум острей моего, – признал Анаксагор. – После такого Персей будет проклят людьми. Изгнан из Аргоса, Тиринфа и Микен. Вряд ли кто-то согласится очистить его. Я, во всяком случае, не возьмусь. Убийца Горгоны – бродяга, раздавленный проклятием людей и осуждением богов… Ты – змея, друг мой Меламп.

– Благодарю, ванакт.

– Скажи, прорицатель… Нам удастся наш замысел?

– Я не вижу своей судьбы.

– Жаль.

– Но я вижу, что ты останешься ванактом Аргоса. В любом случае. Это тебя устраивает?

– Вполне, – кивнул Анаксагор.

9

Из трех дорог, начинавшихся от Дирасских ворот, та, что вела на Тегею, имела самый неприглядный вид. Не дорога – каменистая тропа, ведущая в горы. На повозке по такой пробираться – сущее наказание. Да и пеший замается ноги бить. Тем не менее, одинокий путник без колебаний выбрал Тегейскую. Вскоре городские стены скрылись из виду, а человек все шагал и шагал, упрямо и целеустремленно. Он спешил, едва сдерживаясь, чтоб не сорваться на бег.

Казалось, он спасается от погони, хотя никто его не преследовал.

Обогнув подножие Ликоны – Волчьей горы – человек остановился передохнуть в тени двух сросшихся кипарисов-близнецов. Стащил с головы шляпу, утер пот со лба. Как два дерева, давшие ему приют, походили друг на друга, так и сам путник лицом и телосложением напоминал Мелампа, сына Амифаона. Разве что крепче телом, и лицо простака – без тени мудрости, покрывшей морщинами чело прорицателя. Впрочем, сейчас на лбу Бианта залегла глубокая складка, усиливая сходство с братом.

Он извлек из сумки косматый мех, полный вина. Приложился к нему, утер губы. Рубиновые капли, оставшиеся на ладони, напоминали кровь.

– Ты умный, брат. Умнее меня.

Кипарисы зашептали, соглашаясь.

– Я всегда тебя слушался. Но так нельзя. Нельзя!

Крик, эхом отразившись от скал, заметался меж темно-зелеными копьями деревьев, взбегавших к вершине горы.

– Я клялся. Я сдержу слово. Никому из людей…

Вернув мех в сумку, Биант глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и, нахлобучив шляпу, двинулся дальше. Словно боялся, что решимость в последний миг оставит его. Впереди открывался вид на гору Хаон. Брат Мелампа держал свой путь к ней.

Тени облаков неслись по склонам. Мнилось – горы, как корабли, плывут в бирюзовом море неба. Медвяно благоухали заросли тамариска, неся розово-сиреневую пену соцветий. Хор цикад и кузнечиков выводил извечный гимн Гелиосу. Издалека доносилось журчание водного потока. Путник миновал гранатовую рощу, чьи плоды еще не налились багрянцем зрелости; нырнул под ветви старой оливы, свисавшие до земли. Шум воды стал отчетливей. В нем различались переливы и всплески, звонкая дробь капель и бурный рокот. Краткий бег по камням – ступеням, ведущим в жилище чудовища – и путнику открылись шесть потоков, что вырывались из недр горы. Здесь подземная река Эрасин, текущая в утробе матери-Геи, являла себя людям.

Меж двух ближних потоков темнел скальный уступ, на котором примостился жертвенник. Именно он был целью Бианта. Оглядевшись, брат Мелампа приметил зонтик гиганта-фенхеля, одиноко торчавший на краю масличной рощи, срезал его под корень и очистил ствол от веточек. Плющ тоже нашелся без труда. Гибкая плеть не желала держаться – пришлось воспользоваться ниткой, выдранной из хитона. Шишку пинии Биант предусмотрительно подобрал по дороге.

Все, тирс готов.

Легко, без разбега, он перепрыгнул узкий поток и встал над жертвенником. По краям алтаря виднелись полустертые знаки. Разобрать их Биант даже не пытался. Он и так знал: это древний жертвенник Реи, Матери Богов. Здесь давно не приносили жертв. Наверняка в округе есть тайные алтари Диониса, но Биант не имел времени для их поисков. Он надеялся, что Рея простит его, а Дионис – услышит. Ничего другого ему – предателю – не оставалось.

Тирс удалось воткнуть в расщелину за алтарем. Из сумки явились мех и медный ритон [56]56
  Ритон – священный сосуд для возлияния богам.


[Закрыть]. Биант до краев наполнил ритон вином; замер, собираясь с духом.

– Эвоэ, Вакх! Эван эвоэ!

Он плеснул на алтарь красной влаги – так, чтобы попало и на тирс.

– Услышь меня! Пожалуйста…

Плеснул еще раз. И еще.

– Я не жрец, и не обучен таинствам. Но я принес тебе лучшее вино. Крепкое, настоянное на травах. Торговец уверял, что оно достойно богов. Тебе понравится!

Ритон опустел. В доказательство своих слов Биант отхлебнул из меха. Гремел набат потоков, извергавшихся из скалы. В воздухе висела водяная пыль. Семицветная радуга выгнулась над жертвенником. Знамение? Вряд ли. Тут, небось, всегда радуга…

Сетуя на свое тугоумие, Биант отхлебнул еще.

– Я к тебе с просьбой, Дионис. Меня зовут Биант, сын Амифаона. У меня есть брат, Меламп. Тоже сын Амифаона. Мы с братом знаешь как? Как один человек! Сросшиеся родились. Вот, смотри…

Биант задрал хитон, выставив на обозрение правую ногу. Нога была самая обычная, и даже не черная, как у Мелампа – просто загорелая. От щиколотки до середины бедра, накручивая витки вокруг голени, тянулся шрам, похожий на след от ожога. Казалось, ногу обвил хвостом огненный змей. Кожа на шраме блестела, как лакированная. Местами она шелушилась, напоминая чешую.

– Это его хвост ко мне прирос. Мы ведь хтонии, змеиного рода. Правда, все змеиное ему досталось. И хвост, и вообще. Нас в пейонатах [57]57
  Пейонаты – святилища Пеона, где проводилось лечение больных. Позднее культ Пеона был вытеснен культом Асклепия, и святилища получили название асклепейонов.


[Закрыть]разделили, после рождения. Меня теперь все младшим считают. А Меламп, он добрый. Он мне всю жизнь помогает. Жену мне добыл. Воровать пошел, в темнице год сидел, а добыл! Знаешь, как я ее любил? А она умерла. Я детей хотел, а она умерла. Даже брат не помог. Сказал, новую жену найдет. Он хороший, он найдет! А я не хочу новую. Я по старой скучаю…

Биант в очередной раз приложился к меху. Торговец не соврал: голова шла кругом, шум воды отдалился. В ушах стоял мелодичный перезвон – тысяча серебряных колокольчиков.

– Славное вино. Тебе нравится, Дионис? Да, я о брате. Я про него всё знаю. Всё-всё! Как про себя. Честно! Мы, наверное, не одними телами срослись. Нас разделили, а я про него всё равно… Что говорит, что думает… А он про меня – нет! Вот потеха! Провидец, а про меня – ничегошеньки…

Биант хихикнул, подмигнув алтарю.

– Я клятву дал. Что никому, ни словечка. Если он напроказит, или сопрет что-нибудь… Ни единому человеку! Никогда. А сейчас… Нельзя же так!

Он ударил кулаком по алтарю, рассадив в кровь костяшки пальцев.

– Я обещал – никому из людей. А ты не человек. Тебе можно. Ему сказали: хочешь город? Два города? Отрави Персея! Пусть тот умом тронется, или сдохнет, как собака. Меламп добрый, он согласился. Он мне город хочет, и жену новую… Он думает, ты обрадуешься. Вы же с Персеем – враги. А я думаю: ну и что? Если так, за твоей спиной… Все решат – это ты Персея с ума свел. А это не ты, это Меламп…

Биант допил вино.

– Не казни моего брата. Останови, и хватит. Иначе это будет недостойное дело! Бог? – рази врага сам. А так нельзя. Хорошо, Дионис? Ну правда ведь, хорошо? Ты же принял мою жертву…

Речь его перешла в бессвязное бормотание. Вскоре Биант уже спал. Во сне он играл с пухлым малышом. Руки малыша обвивали змеи. И шею. Биант узнал их – змеенышей, выкормленных Мелампом, племянников-сирот.

«Ты любишь змей?» – спросил он.

Мальчик засмеялся вместо ответа.

Жертвенник Реи, Матери Богов, был залит вином и кровью. Биант спал, пристроив голову на алтаре. Он улыбался во сне. Знал: все будет правильно. Правильно и достойно.