Текст книги "Домик на краю земли"
Автор книги: Генри Бестон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Большинство моих соседей из Береговой охраны принадлежат к кейп-кодскому племени. Они родились на полуострове и с детства дышали его воздухом. Даже те из них, кто никогда не был моряком, обладают инстинктивным влечением к океану и кораблям. Стражников Кейп-Кода едва ли можно назвать моряками береговой службы, они – «прибойщики». Такое определение точно соответствует их занятию. Это люди Большого пляжа, наследники древней местной традиции, связанной с повадками прибоя. Эти люди слышали рев океана еще в колыбели.
Я говорил, что во время урагана на пляже разыгрывается спектакль, вызывающий смешанное чувство восторга и ужаса, а прогулка на шлюпке в самую гущу волнения покажется любому сухопутному жителю лунатическим предприятием. В таких случаях вступают в силу искони трезвая оценка и понимание всех обстоятельств.
Капитаны спасательных команд Береговой охраны выбирают свое место для спуска шлюпки на воду, ждут своего момента, выбирают свою волну. Собрав все это воедино, они приступают к делу – скорее от берега… Капитан стоит во весь рост на корме, глядя бурунам в лицо, гребцы налегают на весла, борясь со стихией не на живот, а на смерть.
5
Пять часов пополудни, я пришел на станцию Нозет после утомительной ходьбы против холодного ветра. Я сбросил мешок со спины и поставил посох в угол темной прихожей, соседствующей с кухней. Сильный шторм обрушил так много земли, что вода в кухонном колодце приобрела странный привкус и питьевую воду приходилось носить из деревни – на голом полу стояли анкерок[13]13
Анкерок – шлюпочный бочонок для пресной воды.
[Закрыть] и бутыль с ключевой водой. В стену розовато-бурого цвета были вделаны шкафчики.
Ужин, начавшийся в четыре тридцать, близится к концу, однако мои друзья все еще сидят за столом – до меня доносятся их голоса. Все они хорошо мне знакомы. Подчиняясь старому обычаю, запрещающему тревожить друзей во время еды, я некоторое время жду… Проходит несколько минут, и я стучу в дверь.
«Войдите!» Я застаю соседей сидящими за длинным столом в дальнем конце кухни. Ужин почти съеден. Вчера кто-то наловил рыбы, и содержимое глубокой суповой миски, еще недавно полной вареной рыбы, находится в стадии «самой малой воды»… «Подсаживайтесь, выпейте чашку кофе…» – «Спасибо за приглашение…» Грохочут стулья, освобождая место, и через мгновение я оказываюсь за столом, обмениваясь пляжными сплетнями с хозяевами, закусывая пончиками и глотая темно-коричневую жидкость из гигантской, словно бронированной, кружки. «Добрый кубок» горячего кофе, отпущенного с такой щедростью, согревает после длительного пребывания на холоде.
Мои сотрапезники – молодые ребята, и большинство из них не старше обычных мальчишек, стоящих на пороге двадцатилетия. Вот имена моих гостеприимных хозяев: капитан Джордж Б. Никкерсон – командир; Элвин Ньюкомб – «прибойщик» № 1; Рассел Тейлор – № 2; Зенас Адамс – № 3, Уильям Элдридж – № 4; Эндрю Везерби – № 5; Альберт Роббинс – № 6; Эверет Гросс – № 7; Мальколм Роббинс – № 8; Эффин Чок – № 9; многие старые друзья выслужили срок по контракту или перевелись на другие станции: Уильбур Чейз, Джон Блад, Кеннет Янг, Ингве Рогнер, подаривший мне нос меч-рыбы.
Капитаны спасательных станций пользуются широкой известностью и высокой репутацией в местном обществе.
Когда я приехал в Истем впервые, станцией Нозет командовал мой добрый знакомый – капитан Эббот X. Уолкер, считавшийся крупным специалистом среди местных «прибойщиков» и моряков. Он – один из самых популярных и уважаемых граждан на Кейп-Коде. Два года назад он оставил службу после исполнения обязанностей командира станции в течение двадцати шести трудных лет и поселился в уютном домике на берегу орлинской бухты. Станции посчастливилось перейти под начало выдающегося молодого офицера родом из Чатема – капитана Джорджа Б. Никкерсона. Дела идут здесь довольно успешно и оживленно, и новый капитан успел вплести новые лавры в венок истории станции.
Мне нравится наше застолье – энергичная и спорая беседа. Прихлебывая кофе из кружки, я слежу за рассказом о морском сражении, разыгравшемся этим утром между огромной рыбиной неизвестной породы и ее невидимыми врагами. «Как раз напротив станции». Рыбина выпрыгивала высоко из воды, и на ее боку была видна глубокая рана… «Пожалуйста, еще чашку…» «Нет, ураган – ничто по сравнению с «песком». Лучше уж смотреть в лицо норд-осту».
Время от времени, особенно осенью, побережье страдает от так называемого сухого шторма, поднимающего в воздух клубы песка почти как в Сахаре. Мне довелось видеть такой шторм три года назад.
Насколько помню, «самум» начался на закате при тревожно розовом освещении, сгущающемся до цвета дымчатого кармина. Небо было совершенно чистым, за исключением нескольких плавающих клочьев прозрачных облаков. По мере затухания этого необычного небосвода и появления звезд северный ветер, дувший днем, казалось, стал одержимым самим дьяволом.
Он изменил направление, засвистел вдоль пляжа и резко увеличил скорость.
Через каких-нибудь полчаса мир пляжа и дюн превратился в аравийскую пустыню. Всасывая песок и обнажая некогда погребенные обломки, выдувая почву из-под предметов, способных перемещаться, трогая их с места, воздушный поток устремился вдоль пляжа, словно по узкому проливу. Вскоре все камешки, палки, обломки бочек и старых корзин из-под фруктов, обручи, пучки травы, выдранной с корнем, клочья спекшейся пены и какие-то темные комки без названия понеслись куда-то сквозь демонический, все поглощающий мрак. И меня самого понесло по ветру. Моя голова втянулась по самые плечи, глаза мигали не переставая от укусов бесчисленных песчинок; ноздри, высушенные ветром, жгло, словно пламенем; рот только и делал, что выплевывал песок. Мои мысли были заняты человеком, находившимся в патруле, идущим сквозь этот хаос, отвернув голову в сторону и вниз, держа перед лицом импровизированный экран.
Однажды очень давно – так гласит «устный архив» станции – молодой «прибойщик», пробираясь по пляжу в одну из подобных ночей, услыхал позади себя странный и жуткий стон. Испугавшись, он обернулся, сощурив глаза навстречу ветру, и увидел, что на него движется нечто большое и темное, подпрыгивая и вопя на ходу. Парень побежал. Нечто последовало за ним, догоняя с каждой секундой и не переставая издавать замогильные завывания.
Наконец, «прибойщик» упал бездыханный и, вцепившись пальцами в песок, выдавил из себя прощальное: «Если я нужен тебе, приди и возьми меня!» Спустя несколько мгновений огромная пустая бочка перекатилась через распростертое тело и скрылась в темноте по направлению Мономоя. Затычка в середине бочки выпала, и всякий раз, когда дыра оказывалась обращенной к ветру, свистящий, замогильный стон оглашал окрестности.
Кто-то первым отправится на юг сегодняшней ночью? Мальколм Роббинс. Он пойдет первым, а Лонг последует за ним в два тридцать.
Подошло время убирать со стола. Каждый относит свою посуду в раковину; дежурный по кухне, он же и повар, подбрасывает в печурку уголь; голоса повышаются снова; слышится энергичное постукивание кухонной помпы, плеск воды, заполняющий бак для мытья посуды; запахло трубочным табаком.
«Прибойщик», дежуривший на сторожевой вышке во время ужина, спускается вниз и расправляется с пищей в одиночестве за пустым и числим столом. Звякают ложки, гремит посуда, слышатся голоса: прогнозы на бейсбольные матчи, известия по радио, происшествия на станции.
Кто-то распахивает окно навстречу последним отблескам прохладного весеннего дня, и неожиданно, в непредвиденную минуту тишины, я слышу громовые всплески и шум отступающих волн беспредельного океана.
Весенняя прогулка в глубь полуострова
1
Прошлой ночью, проснувшись в третьем часу, я увидел, что комната залита лунным светом.
Было так тихо, что отчетливо слышалось тиканье ручных часов.
Я почувствовал, что уже не смогу заснуть, да и не желал этого, а поэтому оделся и вышел в дюны.
Когда мне не спится по ночам, я нередко оставляю постель и отправляюсь в исследовательские экспедиции.
В моем океанском мире было не слишком холодно – с запада струился легкий бриз, завихряясь у самой земли; полная апрельская луна стояла высоко в безоблачном небе; прибой едва касался кромки песка.
С посохом в руке я пересек пляж, достиг уплотненной полосы у самой воды и медленно пошел на юг к большой дюне.
Не успев вступить в тень, отбрасываемую песчаной стеной, я услышал, что из-за дюны доносится слабый звук, высокий и отдаленный. Звук приближался, становился сильнее и музыкальнее, и через некоторое время, показавшееся мне очень долгой минутой, я услыхал его над головой, но уже со стороны моря. Я пристально всматривался в небо, но ничего не заметил; звук, обративший на себя внимание, замер… Но вскоре снова раздалась эта чудесная прерывистая песнь, похожая на слитный звук хора или колокольного звона. Он доносился с юго-запада из-за дюн. Это был крик гусиной стаи, летящей на север в тихую лунную ночь.
Я вскарабкался на большую дюну – высочайшую вершину этих песчаных гор; лунная тень покрывала ее восточный склон особенно густо, но сам гребень тянулся навстречу небу и господствовал над топями и океаном. Вода в протоках была такой гладкой, что вспоминались лесные озера; темную пучину океана покрывала колдовская золотисто-зеленая лунная пленка. Я долго стоял там, дожидаясь, пока не побледнеет луна, вслушиваясь в дикую песню огромных птиц, потому что в ту ночь по небу протекала сама река жизни.
Маршрут этих перелетов, пересекая топи и дюны, проходил над локтем Кейп-Кода, который указывал направление птицам еще дальше, к необозримым водным просторам. Перелетные стаи были большие и малые; иногда небо пустело, порой переполнялось все заглушающими криками, постепенно замирающими над морем. Нередко я слышал лишь посвист крыльев, а иногда видел и самих птиц – они летели всегда очень быстро, – однако мне никогда не удавалось проводить их взглядом до конца, то есть до тех пор, пока они не уменьшались до размера точки на лунном небосводе…
Наступает апрельское утро, весна шествует по дюнам, но океан все еще цепляется за полы зимы. День за днем солнце щедро разливает свое великолепие по водной равнине – этакое властное хозяйничанье ослепительного света, – но зеркало Атлантики не спешит упиваться его теплом. Случайное облако, закрывшее солнце, набежавшая тень – и в то же мгновение океан возвращается обратно в февраль. Однако никакая тень не в состоянии проделать то же самое в дюнах. Под лучами апрельского солнца бугры и склоны этой великой стены окрашиваются в странные тона, приятные для глаза. Тона эти изменчивы и тонки, как отражения в водоеме. Господствует бледно-оливковый оттенок, который скорее похож на цветовой призрак, часто видимый на холмах Прованса, рождающийся от смешения бледности песка, белизны прошлогодней травы и смело пробивающейся зелени молодых стеблей.
Птицы открытого океана: лысухи или турпаны, морские утки, нырки, гаги и свиязи, гагарки и их сородичи – практически покинули Кейп-Код, вернувшись на северные гнездовья. Им принадлежат озера Манитобы, всхолмленные ледники Гренландии, тусклые травы тундры. Весенний перелет на Кейп-Коде не насыщает пространство и время пернатыми, как это бывает в период осенних перелетов. Под настоятельным воздействием собственных инстинктов, следуя повелениям природы, птицы обрели озабоченный вид; групповые перелеты совершаются по ночам значительно чаще по сравнению с тем временем, когда птицы направлялись на юг.
Первыми прибрежными птицами, остановившимися здесь по пути на север, были «кольцешейки» – полуперепончатые песочники Charadrius semipalmatus. Если осенью я провожал последними неудачников – отставших птиц, то на этот раз пионерами-одиночками оказались искатели приключений. Второго апреля я заметил одинокого песочника, удравшего от меня бегом по верхнему пляжу. Пятого я встретился с другим авантюристом. Восьмого обнаружил стайку из дюжины птичек. С той поры я вспугивал их несколько раз, невольно заставляя кружить над бурунами с жалобными, мелодичными криками. Голос этих птиц сильно напоминает пение свистящей ржанки Charadrius melodus, однако не обладает таким же чистым, словно у флейты, тоном, присущим этой пташке.
Начиная с пятого апреля небольшая группа олушей Maris bassana принялась за рыбную ловлю мористее «Полубака». Олуши давно уже стали моими любимцами. Слово «белые», применимое к цвету их оперения, допускает множество тонких оттенков: одни птицы – желтовато-белые, некоторые – с примесью цвета слоновой кости, иные выделяются розоватой белизной. И все же, на мой взгляд, олуши отличаются самой безупречной белизной, какая только может существовать в природе. Кроме того, кончики их крыльев черны сверх всякой меры. Птица очень велика: орнитологи приписывают ей длину от тридцати до сорока дюймов. Олуши способны использовать крылья как пару складных стабилизаторов. Когда океан и небо покрыты полуденной синевой, зрелище этих птиц, занятых нырянием, очаровательно в проявлении жизни и игры цветов. Ударяясь о поверхность воды, они поднимают в воздух стройные фонтаны. Птицы, ныряющие напротив «Полубака», парят на высоте сорока – пятидесяти футов над морем, высматривая рыбу на отмели бара. Завидев добычу, они пикируют на нее, словно подоблачные молнии. Соприкосновение каждого тела с водой поднимает фонтанчик. Когда рыба изобилует на баре, эти живые грузила ныряют непрерывно, поднимаясь вверх и падая снова. Вся водная поверхность бара усеивается тогда стрелками брызг. Подобно кольцешейкам, олуши находятся в пути на север, к своим гнездовьям.
В начале марта мой приятель Кеннет Янг из Орлинса доставил мне запас продовольствия на своем «форде», и, когда мы беседовали, стоя на палубе «Полубака», я обратил внимание Кеннета на уток, возбужденно копошащихся на протоках, поднимая необычный шум. «Кажется, – сказал я, – им еще рановато спариваться». «Не совсем так, – ответил мой друг, – они уже выбирают партнеров». Так или иначе, в этой фразе схвачено многое, относящееся к этикету, самому тону ухаживания, бытующему среди стайных птиц, – в духе традиций старомодного танца. Тут и всевозможные кивки головой, поклоны, выставление себя напоказ, застенчивое сближение, запланированное преследование, бесконечный разговор-посвист, кряканье, вскрикивания, скрывающие природную возбужденность под покровом вежливости.
Обширные топи, раскинувшиеся во всю ширь под апрельской голубизной, оказались скуднее жизнью, чем я предполагал; птицы запада не ласкают мой слух звуками весеннего сватовства. Болотные угки отыскали свои дикие пруды и озера; жаворонки поднимаются теперь в небо Лабрадора; серебристые чайки – и те разлетелись. Хотя свадебный сезон последних начинается в первой половине мая, парочки, жаждущие сочетаться браком, уже разгуливают на берегах штата Мэн. В эту пору сотни островков и бухточек в заливе Мэн изобилуют птицами, как это было во времена визита Шамилена[14]14
Сэмюэль Шамилен (1567–1635) – французский исследователь Канады.
[Закрыть] на архипелаг, и серебристые чайки собрались там в количестве, вдвое превышающем добрый десяток тысяч.
Песок снова обрел свободу перемещения, однако его цвет напоминает о холодах легким сероватым налетом. Солнце, забирающееся с каждым днем все выше и выше, скоро прогонит и этот призрак зимы, тем более что золотистый, теплый оттенок песка уже начал появляться Сквозь зимние осыпи и наслоения пробиваются свежие стебли пляжной травы; ее листочки свернуты в зеленые кинжальчики, напоминающие ростки ревеня на грядке, и тесно окружают конечные пики, острые, как колючки.
Новые побеги и копья выглядывают также из высохших кулачков старых растений, и все, что осталось от хрупкой прошлогодней листвы, сейчас отламывается от стеблей. Даже тинная растительность осыхающих банок принимает участие в весенних событиях. С наступлением малой воды ползучая трава-угорь Zostera marina, устилающая ложе проток, выставляет напоказ пятна свежей, яркой желтоватой зелени; подобные пятна преобладают в весенней расцветке моего мира и особенно радуют глаз, когда сияет апрельское солнце.
Млекопитающие начали подавать признаки жизни после зимней праздности – в марте я замечал следы скунсов на склонах дюн после особенно теплых ночей.
С появлением животных начали возвращаться птицы. Насекомые еще не пробудились от спячки, хотя несколько приблудных мух неизвестного вида успели проникнуть в дом. В их царстве жизнь должна развернуться с самого начала начал.
Наступает апрель, и с каждым днем солнечный диск поднимается из океана севернее того места откуда вынырнул накануне, скрываясь из глаз также севернее предыдущей точки заката. Этот диск раскаляется все сильнее, пожирая зиму в своем пламени.
2
Вчерашний день я посвятил выполнению предприятия, задуманного давно, – пересек полуостров от берега океана до залива Кейп-Код. По линии вороньего перелета, то есть по прямой, расстояние между «Полубаком» и западным побережьем составляет четыре с половиной мили; если идти по дороге – семь с половиной, потому что приходится придерживаться пути, проходящего к северу от лагуны. День был чудесный: прохладный восточный ветер проносился над топями, но мне стало тепло, когда я зашел за дюны и появилось солнце.
Я добрался до станции Нозет, придерживаясь внутреннего склона дюн, находящихся за пределами видимости и звучания океана. На западных скатах дюн, состоящих из песка и травы, растительность пробивается сквозь пласты сместившегося грунта и песчаные наносы, наслоившиеся за зиму; вот вылезают остренькие росточки пляжного горошка – комочки песка все еще покоятся на неразвернувшихся листьях; дюнный золотарник словно расталкивает плечами яркие крупинки песка; на фоне свежего оливкового тона дюн компактные заросли пляжной сливы, как никогда, темнеют угольной чернотой.
Я забрел в самую гущу кустарника и обнаружил, что ее бутоны уже увенчаны крошечными крапинками зелени.
Дойдя до Нозета, я застал соседей из Береговой охраны за проветриванием постельного белья и уборкой помещений. Эндрю Везерби окликнул меня с вышки; мы громко обменялись любезностями и этим встретили начало дня. Затем я пошел по дороге, уводящей из Нозета в Истем, поглядывая в сторону нарастающего прилива.
Первая миля дороги вьется по необычной местности. Это дикая, всхолмленная и безлесная песчаная равнина, поросшая вереском. Она окаймляет земляной утес полуострова на две трети его длины и удаляется от берега океана примерно на милю. Станция Нозет, выстроенная на участке с искусственными посадками, стоит на границе моего мира и этой пустоши, опоясанной морем. Тропинки, проложенные служащими Береговой охраны, и невысокие телефонные столбы – единственные свидетельства близости человека.
Забытая и наполовину пустынная, эта пограничная зона полуострова очень красива; меня привлекают здесь таинственность ландшафта и широта горизонта. Севернее станции трава становится тощей, словно выморочной; растительность пограничной пустоши стелется толстым ковром, сотканным из травы бедности Hudsonia Tomentosa, прорезанным протоками и звездообразными белыми песчаными плешами. Зимой это растение напоминало по цвету серую половую тряпку – оно действительно осязаемо напоминает материю, – но сейчас оделось приметной зеленью редкого оттенка. Пытаясь точно определить его цвет, я бы употребил словосочетание «шалфейно-зеленый», и все же не так-то просто наклеить на это ярлык. Пожалуй, действительно шалфейно-зеленый цвет, но намного богаче, обладающий глубиной, присущей соболиному меху. Куда ни посмотри, энергичный солнечный свет доводит серый зимний песок до состояния сероватой бледности, подернутой серебром; по мере посветления общего фона местности трава бедности, наоборот, темнеет. По-моему, этот дикий ландшафт смотри гея эффектнее в сумерках, потому что его серовато-бурый покров одевается раньше, чем остатки заката успевают выцвести на разглаженном небе. И тогда здесь можно пройтись в мире мрака, слыша вдалеке рокотание океана.
К западу от этой безлесной пустоши дорога взбирается на возвышенное основание Кейп-Кода, приближаясь к обитаемой территории.
Когда Генри Торо[15]15
Генри Торо (1817–1862) – американский натуралист и писатель.
[Закрыть] проходил через Истем в 1849 году, отражая потоки осеннего ливня с помощью зонта фирмы «Конкорд», он застал местность практически безлесной, а ее обитателей – за сбором плавника на дрова на берегу океана. В наши дни в распоряжении населения внешнего Кейп-Кода рощи, притом такие же, как и у жите чей внутренних частей полуострова. Деревом, прочно укоренившимся на здешних подвижных песках, стала смолистая Pinus rigida – сосна, хорошо знакомая населению пустынного прибрежья Лонг-Айленда и Джерси. Rigida не представляет интереса с эстетической точки зрения (один писатель – специалист по деревьям называл ее «грубой и тощей»), и все же я не смею плохо отозваться об этой сосне, весьма полезной для здешней местности: она поставляет топливо, сдерживает корнями песок и защищает от ветра вспаханные поля.
В более благоприятных условиях сосна достигает сорока – пятидесяти футов в высоту; на местных же бедных, выдуваемых ветром почвах это дерево даже в солидном возрасте вырастает лишь на двадцать пять−тридцать футов. Ствол Pinus rigida покрыт коричневой, с фиолетовым оттенком корой и редко бывает прямым; хвоя ее группируется в пучочки по три иголочки, которые удерживаются на ветвях долгие годы.
Сосняки часто горят. Недавний большой пожар в Уэлфлите бушевал четверо суток, и был момент, когда казалось, что пламя вот-вот переметнется на город. На помощь жителям пришли спасательные команды Береговой охраны. Рассказывают, что было замечено множество оленей, убегавших от трескучих гребешков огня и совершенно обезумевших от густого дыма. Очутившись в огненной западне, какой-то человек прыгнул в пруд; не успел он это проделать, как услыхал сильный всплеск и увидел оленя, плывущего рядом.
Еще вчера чащи казались рыжеватыми из-за того, что все еще не расстались с мертвой прошлогодней листвой. Сейчас, по весне, они окончательно отряхнулись. Когда я остановился, чтобы разглядеть голые деревья, крупная птица вылетела из зарослей, растущих к северу от дороги. Это был болотный ястреб Circus Hudsonius. Его трепетное тело вырвалось из чащи, он захлопал крыльями и, проплыв немного по воздуху, канул вниз, в заросли подле болота. Я был рад встрече и, кроме того, выяснил приблизительное место обитания птицы.
Самка болотного ястреба регулярно наносит дневные визиты в дюны. Она прилетает из глубины полуострова, со стороны северных болот, пересекает северо-восточный угол осыхающих отмелей и, достигнув дюн, сообразует направление полета с их великой пятимильной стеной. Эта крупная коричневая птица проплывает в пятнадцати – двадцати футах над дюнами, уже покрытыми зеленью пробудившейся жизни. То неподвижно паря, то падая вниз на добычу, она постепенно приближается ко мне. Однажды я услышал, как она била крыльями под западным окном «Полубака», настолько близко, что можно было дотянуться до нее палкой. Очевидно, она охотится на береговых мышей, хотя я не замечал их следов. Ястребиха появляется между десятью и одиннадцатью почти в любое погожее утро. Иногда я вижу ее над дюнами ближе к вечеру. Circus hudsonius – мигрирующая птица, но отдельные экземпляры зимуют и в южной части Новой Англии. Мне кажется, что самка, о которой я говорил, провела зиму в лесистых зарослях Нозета.
По мере того как дорога приближается к Истему, заросли смолистой сосны отступают на восток; поля, раскинувшиеся к югу, переходят в великолепные вересковые заросли, которые еще спускаются по плавным холмам к берегу большой лагуны. В лощинах виднеются макушки садов; редкие домишки похожи на кораблики, сидящие на мели. В самой деревне много зелени – улицы и постройки обсажены деревьями. Меня интересуют любые деревья внешнего Кейп-Кода, потому что это деревья, растущие на краю земли. Шум их листвы смешивается с рокотом океана. Однако самой примечательной из местных пород мне кажется хлопковое дерево. Его можно встретить, если идти на юг по главному шоссе.
Populus deltoides – уроженец американского Дальнего Запада. Это дерево – большая редкость на северо-востоке США. Действительно, деревья этого вида я встречал только в штате Массачусетс. В деревне говорят, что когда-то их посадили кейп-кодцы, которые вывезли их из Канзаса. Они иммигрировали в этот штат, но вскоре вернулись, не выдержав разлуки с океаном. Деревья посажены густо вдоль дороги. Особенно живописная группа красуется на повороте, рядом с домом мистера Остина Кола.
В этой части полуострова все деревья, сбрасывающие листья, поражены aerial – грибком, покрывающим стволы странными оранжево-бурыми пятнами. Проходя вчера мимо хлопковых деревьев, я заметил, что они раскрашены этими живописными отметинами особенно густо. Этот грибок, кажется, не причиняет им особенного вреда.
От огромного камня, положенного в память кейп-кодцев, принимавших участие в Великой войне[16]16
Великая война – первая мировая война.
[Закрыть], свернув на главное шоссе, я пошел на юг и вскоре добрался до здания для общественных собраний – самой возвышенной точки в западной части вересковой пустоши. Там я оставил дорогу и направился на восток, намеренно углубившись в заросли вереска, для того чтобы насладиться несравненным зрелищем великих истемских дюн и болот.
Если взглянуть со стороны океана, с крутого откоса, окаймляющего вересковые заросли, то кажется, будто зеленые топи попали в окружение голых бурых холмов. Если смотреть с самих топей, то открывается вид на обширные плоские острова и извилистые болотные реки, текущие к желтому бастиону дюн. Перспектива, простираясь сквозь глубокую лощину, упирается в холодную апрельскую синеву Северной Атлантики. Кажется, будто океан встает над топями, а парусники проплывают над дюнами по небу выше горизонта. Светлая зелень подчеркивает линию соприкосновения дюн и неба. На вересковой пустоши свежие пятна весенней зелени пробиваются, словно родниковые ключи из-под старой дубленой кожи земли.
Вчера я не слыхал рокота океана…
Передо мной развернулась картина дикого простора, и я невольно задержался на вершине утеса, нависавшего над топями, подобно полке. Прилив заполнял ручьи и протоки, согнав обитающих здесь чаек с насиженных банок и мелей. На мгновение показалось, что обширная равнина лишилась своей крылатой серебристой души.
Зимой только одна птица обитала в вересковой пустоши – английский скворец. Очевидно, эти птицы зимовали здесь среди холмов. Как-то раз во время северо-восточного шторма я специально пришел сюда, чтобы посмотреть, как они чувствуют себя во время снегопада. Птицы кружили в воздухе. Не успевала одна стая опускаться на землю, как взлетала другая. Я видел их буквально повсюду. Эти истемцы привлекают мое внимание еще и потому, что они, по моим наблюдениям, первые американские скворцы, приобщающиеся к унаследованному, европейскому образу жизни. В Европе скворцы собираются в огромные стаи. В речных низинах на территории Англии подобные скопления насчитывают тысячи особей, и, если такая пернатая армия облюбует какую-либо местность, та навеки переходит в их собственность.
Положат ли истемские скворцы начало крылатой орде по подобию европейских собратьев? Объединятся ли когда-нибудь разрозненные стаи, обитающие сейчас в вересковых зарослях, для того чтобы создать тираническую конфедерацию? Пока что отдельные зимние союзы насчитывают до семидесяти пяти членов. Полагаю, что если бы приблудные скворцы вернулись в лоно своих конгрегаций, такие банды смогли бы насчитывать более сотни индивидуумов. Мне представляется, что объединение скворцов в единую гигантскую стаю вполне возможно.
Однако положение дел в регионе, вероятно, таково, что его ресурсы уже сбалансированы для поддержания только существующего количества пернатых в стаях. Будем надеяться, что это так. Присутствие этих многочисленных черных птиц лихорадит «экономику» целого региона, так как они обирают с трав, кустов и деревьев всё, до последних семечка и ягодки, не оставляя практически ничего для пернатых аборигенов, возвращающихся домой по весне.
Весной скворцы покидают вересковые заросли и, спариваясь, держатся поближе к деревенским амбарам и пустующим летним коттеджам.
Приближается час полной воды. Я покидаю вересковые заросли и направляюсь на запад, к берегу. Там я надеюсь насладиться зрелищем одной из самых удивительных миграций.
3
Лет пять назад, в начале апреля, мне довелось стоять на палубе военного корабля США, следовавшего из района южных полигонов вдоль побережья в Нью-Йорк. Курс пролегал за пределами видимости земли; была по-настоящему теплая и тихая весенняя ночь; звезды слабо мерцали сквозь дымку, покрывавшую небо. Виднелись огни судов, направлявшихся в Филадельфию. Когда они разбрелись, растаяв в ночи, океан, огромный, пустынный, спокойный, освещенный слабым светом звезд, остался в нашем полном распоряжении. Во втором часу я заметил на воде впереди по курсу какое-то пятно. Оно бледно мерцало и напоминало отражение бесформенного облака, потревоженное таинственной утренней рябью. Мы настигали косяк рыбы, мигрировавшей с наступлением весны вдоль побережья. Дело в том, что, влачась по поверхности океана, полы солнечной хламиды будоражат пучину, и ее таинственные обитатели начинают перемещаться на север вслед за светилом. Я не знаю, с какой породой рыб мы встретились тогда, потому что от мыса Гаттерас до Кейп-Кода тянется область, изобилующая морской жизнью. Возможно, это была сельдь. По мере того как наш корабль настигал эту плавающую отмель, стало заметно, что она движется как единое целое. Когда вибрация корабля встревожила стаю, она ушла на восток, утратив свои очертания, и вскоре растаяла в темноте.
Каждой весной подобные миграции рыб, такие же таинственные, как и сами волны, рожденные в пучинах, завершаются у южных берегов Новой Англии.
В колониальные времена Уинтроп-младший[17]17
Уинтроп-младший – Джон Уинтроп (1606−1676) – английский губернатор американских колоний.
[Закрыть] писал о появлении рыбы, называемой aloofe, в устьях рек. Там, где земля неплодородна, индейцы кладут две или три рыбины под каждый стебель кукурузы. Англичане тоже научились пользоваться этим приемом удобрения почв в тех случаях, когда рыба подходит к берегу в большом изобилии. Эти aloofe колонистов, чаще известные как помолобус, были на самом деле скорее всего не сельдью, а родственным ей видом Pomolobus pseudoharengus. Она отличается от настоящей сельди более широким туловищем и зазубренным плавником на брюшке, который значительно острее и крепче. Он настолько колкий, что рыбу часто называют «пилобрюшкой». В апреле помолобус покидает глубины и поднимается вверх по течению ручьев, для того чтобы отнереститься в пресноводных водоемах. В Уеймауте (Массачусетс) есть знаменитый ручей, куда меня тянет каждой весной. Мне вспоминается теплый денек в конце апреля «Сельдяной» ручей – чуть больше десяти−двенадцати футов в ширину и около одного в глубину – струился на свободе; его коричневатая вода была совершенно прозрачна в утреннем освещении и бежала почти беззвучно. Рыба подступала снизу, против течения, плотной массой, словно пехотный батальон по узкой дороге. Однако я не заметил никаких признаков регулярного построения, это было единое стихийное стремление вперед. Рыбешки были так многочисленны и двигались настолько плотно, что я, склонившись над водой, легко поймал двух или трех голой рукой. Мои глаза различали темные спинки мягкого серовато-лавандового цвета и огромную флотилию спинных плавников, резавших поверхность воды. Ручей пахнул рыбой. Кое-где виднелись тела мертвых рыб, севших на мель у края потока или побитых течением о камни. Они лежали неподвижно со следами ранений, с подернутыми слизью тусклыми глазами. Пятна свежей рыбьей крови краснели на золотистой чешуе. Иногда рыбья лавина, казалось, приостанавливалась, но мой острый глаз тут же находил отдельных индивидуумов, которые упрямо продолжали движение.
