Текст книги "Манускрипт (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Что же это за изверги, их даже людьми назвать язык не поворачивается, – процедил побелевший от ненависти майор. – А вас-то не тронули?

– Были такие попытки, мужа убили за то, что он организовывал здесь колхоз, а меня из дома выгнали. Хорошо ещё, что дочь в Москве учится, а за себя я и не сильно переживаю. Прибилась здесь, в заброшенном доме. В общем, были такие, что предлагали меня тут сжечь заживо, да только люди вскоре поняли, что без врача им не прожить... Что ж, думаю, не всё так плохо. Есть у меня ещё кое-какие препараты, примочки можно поставить, чтобы спала опухоль, но главное – это покой и фиксация. Есть куда определить больного?

– Увы, – вздохнул я. – мы сами в этих краях на птичьих правах, и нам бы лучше не показываться на глаза немцам и полицаям.

Я не без труда выдержал её пристальный взгляд. Она ещё, видимо, порывалась что-то спросить, но удержалась.

– У меня есть запасной матрас, могу постелить вашему товарищу в чулане. В комнате не могу, потому что ко мне приходят люди и ни к чему, чтобы они видели здесь постороннего – могут возникнуть ненужные вопросы.

– Спасибо, Голда Соломоновна, – искренне поблагодарил я женщину.

– Вы извините, но только чем я его кормить буду? Самой едва хватает.

– Вот насчёт этого не волнуйтесь, на неделю-другую вам и нашему товарищу точно хватит. А там он уже вас покинет.

– Покину, – подал голос всё ещё лежавший на столе Сивцев, – следом за вами пойду к линии фронта.

Мы с Медынцевым переглянулись и только покачали головами. В беспамятстве он там что ли бормочет, взял и выдал правду-матку. Ну или её часть. Хоть мы и рассчитывали на порядочность врача, которая сама оказалась изгоем, но всё равно осторожность не была бы излишней.

Увидев, сколько съестных припасов мы принесли, Голда Соломоновна не сумела скрыть своего удивления. Да, обошлось без деликатесов, но то же сало, вяленая рыба, мешок картошки, вязанка лука, расфасованные по полотняным мешочкам крупы, полтора каравая хлеба и ополовиненная четверть самогона – для этого времени и места целое богатство. Мы отдали почти всё, но ради товарища, как говорится, хоть последнюю рубаху. Да и врачу чем-то питаться надо, не говоря уже о том, что она берёт на себя обязанность ухаживать за больным.

Всё это мы выставили на стол, за исключением поставленного в углу мешка картошки, а Сивцева к тому времени передислоцировали на матрас в чулан. Прощание вышло скомканным, у пилота даже глаза увлажнились, когда он жал нам руки, да и мы чувствовали себя не в совей тарелке. Если уж я успел за несколько дней чуть ли не сродниться с лётчиком, что уж говорить о Медынцеве, с которым они были знакомы не в пример дольше. Все понимали, что, скорее всего, вряд ли ещё когда доведётся свидеться, а потому на нас давила тяжесть всей этой ситуации. Да ещё не покидала мысль, что зря мы проболтались о враче Опанасу. Тот, если не будет дураком, сразу сообразит, что нам по-любому надо было заехать в Лановцы, показать больного. Получается, и женщину подставляем под удар, и нашего товарища.

– Вы вот что, – сказал я хозяйке, – картошку куда-нибудь пересыпьте, а мешок сожгите. Остальные продукты тоже спрячьте. Потому как нехорошие люди, у которых мы их экспроприировали, могут сюда заявиться и учинить обыск. К тому же наверняка кто-то видел, как наша подвода подъезжала к вашему дому. В случае чего скажете, что мы вам угрожали, если вы не осмотрите нашего товарища, который после осмотра отправился с нами дальше.

– Всё так серьёзно?

– К сожалению, да. Прошу прощения, если мы вас подставили своим визитом, но у нас была безвыходная ситуация.

– Я понимаю, – не отводя взгляда, сказала врач. – Продукты я спрячу, но тогда предлагаю и вашего товарища перенести в подпол. Вход в него практически незаметен, и там его найдут, если только будут очень настойчиво искать.

Мы так и сделали. Вход в подпол и впрямь был малозаметен, находился в самом углу чулана, а сверху мы накидали какого-то тряпья. Будем надеяться, что если здесь и будет обыск, то он не станет для Штольц и Сивцева роковым.

Уезжали мы с майором в молчании, каждый думая о своём. Лишь минут через тридцать, когда на сельской дороге мы разминулись с очередной встречной подводой, я поинтересовался:

– Василий Карпович, а куда мы, собственно, едем?

– Так ведь знамо куда, на восток. Будем пробираться второстепенными дорогами, немцы или полицаи появятся – спрячемся. Вот бы ещё с Москвой связаться, там же, небось, думают, что мы разбились. А мы – вот они, живы и здоровы.

– Я вот думаю, если всё-таки удастся перейти линию фронта, как бы в руки смершовцев не попасть, а то ведь из документов у нас при себе только швейцарские паспорта.

– В чьи руки? – переспросил майор, от удивления даже оглянувшись на меня.

– Э-э-э... В руки советской контрразведки. Могут и за немецких шпионов нас принять.

Похоже, контора под названием СМЕРШ ещё не создана, а я уже пугаю ею человека. Впредь надо базар фильтровать.

– Эти могут, – согласился Медынцев. – Есть такие деятели, им бы только к стенке поставить. Надеюсь, нас быстро доставят в Москву. Хотя выговор мне как минимум обеспечен.

Майор печально вздохнул, и в этот момент позади нас раздался сигнал клаксона. Я приподнялся, чтобы увидеть, кому мы помешали, и увидел нечто вроде отечественного 'козлика'. В голове откуда-то всплыло название 'Хорьх', давным-давно читал на каком-то сайте о немецкой военной технике. Может быть, я и ошибался, но уж точно это не 'Опель-адмирал'. За рулём сидел вроде бы ефрейтор, а рядом с ним упитанный, немолодой офицер в круглых очках с тонкой оправой и портфелем в руках, но отсюда я не мог точно определить его звание, да и мои познания в иерархии фашистских чинов оставляли желать лучшего. Ишь ты, разъезжает всего с одним водителем в качества охраны. Видно, расслабились они тут, в глубоком тылу.

Медынцев съехал на обочину, в его глазах, когда он кинул взгляд на меня, читалось дикое напряжение.

– Спокойно, майор, они просто проедут мимо, и мы тронемся дальше, – успокоил я его.

Однако 'Хорьх' неожиданно притормозил. Майор, определил я, наконец, звание фрица, глядя на вязаный узор его погон. Получается, я тут между двух майоров, хоть желание загадывай.

– Айн момент! – поднял вверх указательный палец гитлеровец. – Ми есть немного... как это по-вашему... плутать. Ви говорить мне, как есть проехать на Ровно?

– На Ровно? – переспросил я с задумчивым видом. – А у вас есть масштабная карта?

– Масштаблихе карте? О, я, я! Дитрих, гиб мир дие карте.

Водитель достал откуда-то между сидений сложенный вчетверо плотный лист, протянул мне. Я развернул его и почесал затылок:

– Тут у вас почему-то половина населённых пунктов не указана. Подозреваю, что мы сейчас находимся здесь. А Ровно... А, так вот он, ваш Ровно!

Я провёл пальцем линию на северо-восток, фашистский майор внимательно следил за моими телодвижениями, равно как и перегнувшийся в мою сторону водитель. Ему это вообще было нужнее, всё-таки ему рулить в указанном направлении.

– Очень мелким шрифтом написано, – пояснил я.

– О, я, данке шён!

И в этот момент улыбка немца погасла, а взгляд переместился на моего кучера. Я тоже глянул на Медынцева и понял, отчего фашист так напрягся. Лицо майора искажала плохо скрытая гримаса лютой ненависти, казалось, ещё мгновение – и он выхватит из кармана пистолет и откроет стрельбу.

– Он есть на меня так смотреть, будто хотеть убить, – нахмурясь, произнёс немец и расстегнул кобуру на своё выдающемся животике. – Можно я видеть ваш аусвайс? Ви иметь папирен?

Ефрейтор тоже потянулся за лежавшей между передними и задними сиденьями винтовкой. Карабин 'Маузер', автоматически определил я модель оружия.

– Аусвайс? Да пожалуйста!

И я с наглым видом протянул майору свой поддельный швейцарский паспорт. Тот открыл документ, и глаза его едва не полезли на лоб. Наверное, в том числе и оттого, что физиономия на фото в паспорте явно не совпадала с физиономией стоявшего перед ним человека, поскольку к этому времени я избавился и от липовых усов, и от не менее липовых очков. А вот выбрасывать паспорт почему-то стало жалко. И пока майор пялился в мой 'аусвайс', а вместе с ним туда косился и водитель, я резким движением выхватил свой 'ТТ-33', ещё в кармане снятый с предохранительного взвода, и выпустил пулю в лоб ефрейтору. Выбил из руки майора 'люгер', после чего излюбленным ударом в гортань на какое-то время лишил фашиста возможности соображать. Этих мгновений мне хватило, чтобы с помощью известного мне метода отправить его в бессознательное состояние.

– Василий Карпович, – спокойно сказал я осоловевшему майору, – вы отгоните в лесок телегу, а я следом машину. А то ненароком кто поедет, увидит это безобразие, а нам лишние свидетели ни к чему.

Обосновавшись на небольшой полянке, я в спокойной обстановке смог приступить к допросу. Для начала обыскал пленного, обнаружив при нём документы на имя майора интендантской службы Вилли Фогеля, а у ефрейтора – на имя Дитриха Вальке. Снял с обоих личные жетоны. Покопался в портфеле, где документов не обнаружил, зато нашёл предметы гигиены и нижнее белье. Приведя фашиста в чувство, на немецком языке спросил ещё толком не соображавшего, что к чему, пленника:

– Майор Фогель, с какой целью вы направлялись в Ровно?

Тот несколько секунд пялился на меня, поигрывающего экспроприированным 'люгером', после чего, видно, до него дошла вся паршивость ситуации.

– Вы партизан? – так же на немецком задал он встречный вопрос, потирая всё ещё побаливающее горло.

– Вам-то какая разница? – продолжил я пинг-понг с вопросами. – Ещё раз спрашиваю: с какой целью вы направлялись в Ровно?

– У меня в Германии остались жена, двое детишек и старая, больная мама. Если я скажу, вы сохраните мне жизнь?

– Это будет зависеть от степени вашей откровенности. Итак?

– Я майор интендантской службы, – немного помявшись и пряча глаза, начал офицер. – Занимаюсь обеспечением войск Вермахта всем необходимым, от носков до сухпайков. Формирую эшелоны, контролирую доставку груза до места назначения на передовой. Неделю назад получил приказ о переводе из Латвии, где служил в составе 18-й армии группы 'Север', сюда, под командование Гюнтера фон Клюге, возглавляющего группу армий 'Центр'. До Киева летели самолётом, там нам выделили автомобиль. В Ровно находится штаб интендантской службы. Мы туда как раз и направлялись с моим денщиком, которого... которого вы убили. Дитрих находился при мне последние два года, и был предан как никто другой.

Мда, оказывается, даже фашисты способны на проявление чувств. Однако данный факт никоим образом не может служить оправданием тех зверств, которые гитлеровцы вершили на оккупированных территориях.

– Каков был план ваших дальнейших действий?

– Я должен явиться в штаб, принять дела и заниматься тем же, что делал до этого. То есть снабжать армию всем необходимым.

– Признайтесь, делаете эту работу не без выгоды для собственного кармана?

– Да как вы можете?!! Я честный офицер...

– Ага, конечно, честный... А я по вашим глазам вижу, что приворовываете. Само собой, трудно удержаться от соблазна, когда через твои руки проходят такие объёмы. Всегда можно что-то сплавить налево, да, герр Фогель? Что, нечего возразить? Ладно, это пусть остаётся на вашей совести, а у меня к вам ещё один вопрос. С кем-нибудь из штабных знакомы? Есть в Ровно люди, которые могут вас узнать?

– Вряд ли, это новое место службы. Я даже никогда не видел в глаза генерал-лейтенанта интендантской службы Адама Вильхельма, которому обязан представиться по прибытии в штаб.

– А где он в Ровно находится?

– Я не помню точный адрес, он у меня записан в приказе о переводе. Все бумаги в портфеле.

– Что ж, спасибо за откровенность, герр Фогель.

Я не стал тратить патроны, оказалось достаточно удара рукояткой 'люгера' в висок. Когда майор с всхлипом завалился набок, я деловито принялся его раздевать.

– Ефим Николаевич, зачем вы это делаете? – выразил своё недоумение Медынцев.

– На ближайшее время стану майором интендантской службы, а вы моим денщиком, ефрейтором Вальке. Так что не тратьте время, раздевайте второго немца и влезайте в его шмотки. Понимаю, неприятно одевать тряпьё с мертвеца, но это война, так что чего только во имя Родины не сделаешь. Кстати, жетон тоже не забудьте. А старую одежду выбрасывать не будем, пригодится, когда будет переходить линию фронта. Спрячем её пока под сиденьями.

Форма ефрейтора Медынцеву оказалась впору, а вот обмундирование майора мне было одновременно коротковато и свободнее, чем нужно, учитывая габариты покойного. Самое неприятное, что сапоги были на размер меньше моего, и я с ужасом представлял, во что превратятся мои ноги спустя час-другой ходьбы.

К счастью, пока идти никуда не требовалось, коль уж под рукой имелся трофейный 'Хорьх'. Лошадку мы распрягли и отправили гулять восвояси, может, по памяти доберётся до хутора, если по дороге кто-нибудь не приберёт её к рукам. Подводу бросили там же, на полянке, винтовки хуторян закопали рядом, у кряжистого дуба, хоть какой-то опознавательный знак на будущее, если вдруг какими-то судьбами доведётся сюда вернуться, в чём я сильно сомневался. Трупы мы тоже прикопали, подальше, в надежде, что в ближайшее время их никто не обнаружит, разве что лесные падальщики. Как нельзя кстати пригодилась штыковая лопата, притороченная к задней части подводы.

– А очки-то убиенного зачем нацепили? – спросил Медынцев, занимая место за рулём немецкого джипа.

– Я так на него больше похож. Хотя пока можно и снять, некомфортно сквозь эти линзы смотреть. Морда, конечно, у меня не такая упитанная, как у герра Фогеля, но, мне кажется, есть что-то общее.

– Я про свою морду вообще молчу. Между прочим, они у нас небритые, в отличие от тех, кого вы убили.

– А я в вещах майора нашёл безопасную бритву с запасными лезвиями, мыло и помазок плюс стаканчик, в котором можно развести мыльный раствор. Сейчас в первую же деревню заявимся и потребуем тёплую воду.

– А вообще, я так понимаю, мы двигаемся в сторону линии фронта под видом немцев?

– М-м-м... А может, заявиться в штаб интендантской службы под видом майора Вилли Фогеля.

– Ефим Николаевич, к чему ненужный риск? Я на правах старшего по званию и ответственного за вашу доставку в Москву запрещаю заминаться самодеятельностью. И так уже много чего натворили.

– Много, говорите? А кто нас затащил всех на хутор, заставив поверить в благие намерения этого Опанаса? А кто смотрел на интенданта так, будто готов вцепиться зубами в его глотку, после чего он потребовал аусвайс? Вы же кадровый разведчик, а ведёте себя, прошу прощения, словно дилетант-первогодок. И после этого вы ещё меня обвиняете в самодеятельности!

На лице майора заходили желваки. Ясно, трудно вот так принять о себе всю правду-матку, но он – я видел это по его глазам – понимал, что в корне-то я прав. А потому проглотил мои обвинения и довольно сдержанно заметил:

– Однако всё вами сказанное не отменяет того, что моё и ваше задание остаётся прежним.

– Ладно, Василий Карпович, чёрт с вами, гоним к фронту. Но в первой же деревне ищем тёплую воду.

Первая попавшаяся деревенька называлась Татаринцы. Но жили в ней не татары, а преимущественно всё те же украинцы. При нашем появлении народ либо старался исчезнуть, либо уважительно кланялся. Мы выбрали хату поприличнее в центре деревушки, с приличным палисадником и звуками домашней скотины на заднем дворе.

– Ласкаво просимо, панове!

Непрерывно кланяясь, открывший нам дверь немолодой мужик сделал приглашающий жест.

– Чим можу вам служити? Чим зобов'язаний тако╖ радост╕?

– Ви давать нам горячий вода, ми есть бриться.

И я показал жестом, как-будто бреюсь. Через двадцать минут передо мной стоял тазик, в котором парилась вода. Я зачерпнул из него в металлический стаканчик, где навёл пену, вставил свежее лезвие и с наслаждением принялся соскребать двухдневную щетину. Когда физиономия приобрела гладкость, ополоснул лицо тёплой водой из тазика, и позвал Медынцева:

– Dietrich, komm, du bist dran.

Ну а что ж, не на русском же его звать, раз уж мы изображаем немцев. Пока мой 'денщик' приводил себя в порядок, я поинтересовался у хозяина дома:

– Куры, яйки, млеко?

– А як же, панове! Хоч ╕ голодний час, але для пан╕в н╕мц╕в завжди знайдеться.

Гримасу крестьянина, понятно, трудно было назвать радостной, когда спустя полчаса он собирал нам корзинку, в которую улеглись жареная курица, десяток варёных яиц, половина каравая хлеба, перья зелёного лука, пара больших помидорин, бутыль утреннего молока и спичечный коробок с солью. Но в его ситуации выбирать не приходилось. Надеюсь, мышьяка он нам туда не подсыпал.

– Говорить мне, почему не в Красный армия? – решил я напоследок докопаться до несчастного сельчанина, ткнув его в грудь указательным пальцем.

– Так я ж... це... плоскостоп╕сть у мене, панове н╕мц╕. Та й не люблю я б╕льшовик╕в. Я за вас, за н╕мц╕в.

Бедолага аж побелел весь, того и гляди в обморок грохнется.

– Это карашо, немец есть гут! – покровительственно похлопал я его по щеке и обернулся к майору. – Dietrich, gehen wir.

Покидая деревню, я буквально чувствовал устремлённые нам в спину взгляды, молясь, чтобы не раздался выстрел. Кто их знает, местных, рады они немцам или ненавидят их. Не все же как Опанас, привечают фашистов.

– Ловко вы с ним, как настоящий немец, – наконец нарушил молчание Медынцев. – Я бы так не смог.

– Мастерство не пропьёшь, – неопределённо хмыкнул я.

Через десяток километров майор остановил машину, чтобы залить в бак бензин из канистры. Заодно устроили и перекус, уговорив на двоих по паре яиц, полкурицы, несколько перьев лука, по куску хлеба и бутыль молока. С молоком решили разобраться сразу, чтобы не прокисло.

– А что, нормальный вариант, будем заезжать в деревни, требовать еду и ночлег, – впервые за долгое время улыбнулся Медынцев. – Так до линии фронта и дотянем.

– Не стыдно отнимать еду у населения? – поддел я его.

– Ну, тут такое население... Сами видели, как перед немцами стелятся.

– А тогда на хуторе были другого мнения.

– Да хватит уже, Ефим Николаевич. Кто старое помянет...

– ... тому глаз вон, – закончил я за него, тоже улыбнувшись. – Ладно, трогаемся.

Глава VIII

Переночевать мы решили в небольшом городке Изяслав, куда въехали ближе к вечеру, напоминая сами себе участников автопробега во главе с 'Антилопой-Гну'. И уже на въезде мы встретили вытянувшего руку в нацистском приветствии полицая. Мда, а им, оказывается, даже форму специальную выдают, а не просто белая повязка на рукаве. Ремни с орластыми пряжками, тот же орёл на маленькой кокарде, пилотка, погончики... Устроив небольшой допрос с коверканием русских слов, выяснили, что мордатый тип является представителем украинской вспомогательной полиции, а в населённом пункте имеется полицейская управа.

– Управа в центр╕, прямо ц╕╓ю вулицею ╖дьте, як раз до не╖ ви╖дете, – махнул рукой полицай.

Почему бы и нет? Пусть местные немецкие прихвостни решают, как лучше разместить и накормить незваных гостей. Пока парковались возле управы, мне Медынцев на немецком ввиду присутствия поблизости посторонних сказал, что хорошо бы напоследок эту управу разнести парой гранат. На что я ему так же на языке Гёте заметил, мол, гранат у нас нет, но мысль мне понравилась, надо её обдумать.

Майор остался при машине, я же собрался было твёрдой поступью проследовать в кабинет местного начальника, но тот сам выкатился наружу и тоже вскинул руку с вытянутой ладонью.

– Хайль Гитлер!

– Хайль.

– Гузик, Василий Семёнович, начальник управы, – почти на чистом русском, лишь с лёгким акцентом представился низкорослый, небритый тип с противной рожей.

– Я есть рад это слышать. Ми с мой денщик ехать в Ровно, нам нужен спать и есть.

– А, переночевать хотите? Да Бога ради! Всё устроим, не волнуйтесь... Маша!

На пороге появилась улыбающаяся и довольно симпатичная женщина средних лет.

– Здравствуйте, господа! – тоже на русском сказала она, при этом неловко кланяясь.

– Маша, вот господа немцы в Ровно едут, им нужно где-то переночевать. Ничего, если они у тебя остановятся?

– Конечно, добро пожаловать! – ещё шире улыбнулась женщина. – А я как раз домой собиралась.

– Айн момент, – притормозил нас ряженый ефрейтор. – Наш машин нужно бензин. Ви есть бензин?

– О-о, не извольте волноваться, сейчас обеспечим.

Через тридцать минут мы переступили порог добротной хаты, в которой обнаружились сидящие под замком забитые на вид девочка лет десяти и мальчуган лет пяти. Мария, непрерывно улыбаясь с таким видом, будто в чём-то виновата, накрывала на стол, достав из печи тёплый горшок пшённой каши со шкварками, варёную картошку, хлеб и поллитровую бутыль с чуть мутноватой самогонкой. Молока не было, но в качестве запивки нам выставили жбан чего-то вроде морса. Не ахти какое изобилие, однако на голодный живот и так сойдёт.

– Где есть ваш муж? – спросил я, разобравшись с тарелкой каши.

Глаза женщины забегали, она прикусила губу, и после паузы, глядя в сторону, тихо ответила:

– Забрали его... в Красную армию.

– О, Красный армия! Пехота?

– Он был трактористом в колхозе, в танкисты взяли. Ни одного письма не успел мне отправить. Не знаю уж, живой ли...

– A la guerre comme à la guerre, – с философским видом прокомментировал я. – И после этого вас взять работать в управа? Как такое возможно?

Она окончательно смешалась, принялась мять стянутый с шеи платок, а в её глазах заблестели слёзы.

– Ну, говорить! – прикрикнул я, сам не ожидавший от себя такой настойчивости.

– Я... Я сплю с начальником управы, – чуть ли не шёпотом выдавила она из себя.

– Он вас насиловать?

– Нет, но... Он сказал, что расскажет немцам... то есть вам, что мой муж в Красной армии, что мой дом сожгут, а меня с детьми отправят на работы в Германию. А так... так хоть кусок хлеба есть, а то померли бы с голоду. Гузик ещё до войны на меня поглядывал, хоть я и замужем уже была. А когда Федю забрали и пришли вы, сказал, что теперь я точно буду его.

Она подняла на меня взгляд, полный слёз, и я едва не поперхнулся сладковатым морсом. Вот же ведь, война, сука, всех корёжит, нормальных баб под сволочей подкладывает. Во всяком случае, мне хотелось думать, что она нормальная. И Медынцева, похоже, посетили те же мысли, вон как ноздри раздуваются.

– Почему Гузик не есть служить в Красный армия?

– Его хотели забрать, но он на хуторе у родственников спрятался. А когда вы пришли – вернулся в город.

Мы с Медынцевым снова обменялись взглядами, после чего я с наигранным безразличием заявил:

– Гут, карашо еда. Теперь ми спать, ви есть нам стелить кровать.

Ну а куда деваться, приходилось играть роль наглых оккупантов. Нам постелили в горнице, а женщина с детьми уединилась в дальней комнате. Мне предстояло спать на хозяйской кровати, чувствуя себя настоящим захватчиком, а майору было предложено провести ночь напротив меня у другой стены, на маленькой тахте, почти на уровне пола. Но перед сном он, будучи всё-таки соображающим в технике человеком, немного повозился с машиной, проверяя уровень масла и утрясая прочие технические моменты. А я тем временем с наслаждением стащил с ног хоть и слегка разношенные, но всё ещё жмущие мне сапоги. Поморщился, уловив исходящее от носков амбре, затем вспомнил, что в портфеле у убиенного майора были запасные, и решил, что утром одену их, попросив перед самым сном хозяйку не без чувства внутреннего стыда постирать вонючий элемент туалета.

Когда в доме наконец установилась тишина, Медынцев шёпотом спросил:

– Ефим Николаевич, вы спите?

– Нет ещё, а что?

– У меня всё никак эта Мария из головы не выходит и этот её начальник, Гузик. Какая сволочь, бабу под себя положил, угрожая её с детьми немцам сдать. Так бы и придушил паскуду.

– Согласен, сволочь он распоследняя. Только ведь их судьбы сейчас между собой переплетены оказались. Придушишь Гузика – эту Марию с детьми и впрямь немцам сдадут, а дом спалят к чёртовой матери. Он хоть и гнида, но что-то вроде её охранной грамоты, а больше ей держаться здесь не за кого. Опять же, детей кормить чем-то надо.

– Это точно, детей не бросишь, – вздохнул майор и замолчал, задумавшись, видно, о чём-то своём.

А я повернулся на бок и под далёкое пение цикад постарался отключиться. Однако всякие мысли роились в моей голове, не давая нормально уснуть и, прежде чем провалиться во тьму забытья, перед моим мысленным взором промелькнул образ Вари.

Видно, неспроста промелькнул, потому что дальнейшие события, хоть и могли на первый взгляд быть плодом бурной фантазии какого-нибудь дешёвого беллетриста, но имели место случиться в реальности. Но обо всём по порядку...

Утро началось с доедания вчерашней, разогретой в печи каши, и парного молока, за которым хозяйка специально сбегала к соседке. Настроение у меня после вынужденной исповеди Марии было довольно мрачным, да и майор всё больше хмурился. А когда наша скромная трапеза подходила к концу, на пороге возник не кто иной, как Гузик собственной персоной. Сияющий, словно начищенный самовар.

– Доброго утречка вам, герры! Как спаслось?

– Geh weg, der schwuler! – буркнул я, будучи уверенным, что вряд ли Гузик знает, как по-немецки звучит 'гомосексуалист'.

Судя по выражению лица Медынцева, тот тоже не понял, что именно я произнёс после того, как сказал на немецком 'Пошёл вон', но догадался, что что-то не очень-то хорошее.

– А я похвалиться зашёл, – продолжал как ни в чём улыбаться начальник управы. – Нынче ночью мои люди партизанку поймали. Может, желаете посмотреть?

– Партизанен?

Мы с майором переглянулись. Конечно, обмениваться мыслями мы ещё не научились, но какие-то эмоции друг друга уже улавливали, и в этот раз, похоже, Василий Карпович думал так же, как и я.

– Гут, ви есть показать нам ваш партизанен, ми вас хвалить. Садиться в наш машинен.

По пути, вставляя исковерканные немецкие слова, Гузик рассказывал нам, что партизанку поймал ночной патруль. Полицаи заметили, как в темноте кто-то крадётся вдоль забора, затаились, а потом выскочили и взяли тёпленькой. При задержанной нашли документы на имя уроженки Луцка Валентины Васильевны Лященко, а ещё револьвер с полным барабаном. Ему, Гузику, доложили сразу, и он даже успел провести предварительный допрос, но задержанная пока молчит как рыба.

– Ничего, разговорим, – хищно осклабился начальник управы. – Пока не стали её сильно калечить, решили вот вам показать.

Возле управы царило небольшое оживление. При нашем появлении полицаи уже привычно отметились фашистским приветствием и криками: 'Хайль Гитлер!'

Медынцеву я велел оставаться в машине, а сам следом за приплясывавшим от нетерпения Гузиком проследовал в его кабинет.

– Присаживайтесь, господин майор, – показал он мне на своё место, – а я сейчас распоряжусь, чтобы сюда привели задержанную... Гришко! Ну-ка давай сюда партизанку, герр немец хочет на неё поглядеть.

Ну, герр немец и поглядел... И тут же едва не выпал в осадок, потому что порог кабинета переступила та, чью маленькую фотокарточку я хранил у своего сердца не один год. Пусть причёска её была ещё короче прежней, под глазами пролегли тени, а лицо исхудало, но я узнал её сразу и только невероятным усилием воли удержал себя на месте.

Варя со связанными за спиной руками и с гордо поднятым подбородком встала посреди комнаты и устремила взгляд в окно перед собой, и только после того, как Гузик снова начал распинаться перед герром майором, повернула голову в мою сторону. В таком виде, со связанными за спиной руками, в простой крестьянской блузке, под которой угадывались холмики грудей, она для меня выглядела на порядок привлекательнее длинноногой модели из эскорта какого-нибудь олигарха, одетой в тряпки от Версаче или Кристиан Диор. Второй раз за последние полминуты мне пришлось испытать приступ невероятного желания схватить её, прижать к себе и гладить её волосы, дышать ею и стать с нею одним целым...

По мере того, как она меня узнавала, выражение её лица менялось несколько раз. Сначала оно было удивлённое, затем непонимающее, а закончилось всё выражением столь молчаливого презрения, смешанного с обидой и разочарованием, что, умей она испепелять взглядом, от меня на стуле уже осталась бы кучка пепла. Сколько раз я представлял себе нашу встречу, но и в дурных снах мне не могло присниться, что она состоится при таких обстоятельствах.

– Эта фрау есть партизанен? – наконец произнёс я враз охрипшим голосом.

– Да-да, партизанка, только пока не сознаётся, – подхватился Гузик. – Молчит, зараза, я думаю, и документы у неё фальшивые. Там как раз подполье в Луцке повязали, похоже, они из их числа. Да и с чего бы ей с револьвером бегать? Ну мы её ещё толком и не спрашивали. Разрешите, сейчас устроим допрос? У нас тут есть мастера, разом всё выложит. Или, может, сами хотите поучаствовать?

Я надел фуражку, поднялся, держа спину прямо и, чётко печатая шаг, несмотря на боль в натёртых пальцах, подошёл к пленной. Встал напротив, и мы замерли, глядя друг другу в глаза. Я молился, чтобы она не начала истерить, мол, сволочь, предатель, а я тебе письма писала, но всё ограничилось презрительным плевком в лицо и хриплым: 'Подонок'. За что Варя тут же была награждена крепкой затрещиной от стоявшего рядом полицая.

– Найн, не бить её! – крикнул я, с трудом удерживаясь от того, чтобы не залепить полицаю хороший крюк справа, что выглядело бы, пожалуй, чересчур. – Ви не уметь вести допрос, и я забирать её в Ровно. Там с ней работать специалистен.

– Так... как же, а нам отчитаться надо, – залепетал Гузик. – Мы же её поймали, нам за каждого партизана по пятьдесят рейхсмарок обещали.

– Ви не доказать, что она являться партизанен. Но я есть писать вам расписка! Ви давать мне бумага и чернила.

Гузику деваться было некуда, так он и довольствовался распиской на немецком, предъявителю которой в комендатуре обязаны были выплатить сотню рейхсмарок. На дорогу выдал нам узелок с провизией, из которого торчало горлышко бутылки с неизвестным содержимым. После чего я не без внутреннего трепета ухватил Варю чуть выше локтевого сгиба и подтолкнул к выходу.

– Vorwärts!

По-моему, она находилась в лёгкой прострации, не могла до конца осознать, кто я – двойник или тот самый Ефим... то есть Клим Кузнецов, которого она знала. Под удивлённым взглядом Медынцева я усадил её на заднее сиденье 'Хорьха' и дал команду трогаться. Большого труда мне стоило удержаться, чтобы не оглянуться на столпившихся во дворе полицаев, из рук которых я увозил законную добычу. Но воспрепятствовать новым хозяевам они не рискнули. И правильно сделали, потому что я готов был идти до конца, не гнушаясь применением огнестрельного оружия.