![](/files/books/160/oblozhka-knigi-poslednyaya-skazka-bratev-grimm-238651.jpg)
Текст книги "Последняя сказка братьев Гримм"
Автор книги: Гайдн Миддлтон
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава двадцать шестая
У подножия башни он обернулся и столкнулся с королевой. Из-за вившегося в воздухе дыма с пеплом мало что можно было разглядеть, и ее лицо выглядело бледным размытым пятном. Она заикалась, всхлипывала, трясла головой, будто пыталась вытрясти из нее весь этот кошмар.
Хотя дыма было много, во входной арке в башню было холодно. Ему пришлось удержать ее. Что бы ни ждало внутри, ей не стоило это видеть. Он остановил ее, положив руки ей на плечи:
– Позволь мне пойти одному, – сказал он, не глядя на жену. – Прошу тебя, дай мне сделать это.
– Она убила наших детей…
– Мы не знаем. Пока не знаем.
– Вот что она такое! Ее природа, понимаешь? Она убивала раньше, и будет убивать еще. Не дай ей остаться в живых. Сотри ее с лица земли.
Она опять бросилась к нему. Хотя королева говорила с жаром, он знал, что она за ним не пойдет. Он дрогнул перед необходимостью взбираться по винтовой лестнице. Если бы был другой путь, он выбрал бы его. Путь прочь от этого дворца, этого королевства, этого мира. Он хотел бы переложить вину на чьи-нибудь плечи, но ему вспоминались предупреждения, коих он не послушал. Он был здесь, потому что сам сделал выбор. И сейчас между ним и его матерью не было никого.
– Подожди меня, – сказал он своей полубезумной королеве, притягивая ее к себе и целуя в висок. – Не теряй надежды.
Она прислонилась к стене башни и подняла вверх глаза. Он толкнул низкую дверь и открыл ее, не пользуясь ключом, который дал ему управляющий. Бросив последний взгляд назад, помчался по лестнице.
Дым все клубился, и он достал меч, словно для того, чтобы прорубать себе дорогу. Но никакое лезвие не рассекло бы едких закручивающихся клубов. Он прикрыл нос и рот рукавом, но дым проник в него. В ту ночь, когда умер Фридрих, рассказывала ему мать, дом загорелся и сгорел полностью: два несчастья чуть не довели ее до третьего, сказала она тогда, до самоубийства. Он молился, поднимаясь все выше и выше, о том, что если кому-то сейчас суждено погибнуть, то пусть это будет она.
Но эта молитва была только ради жены, и слезы в его глазах, когда он их открыл, лишь отчасти были вызваны дымом. Она была его матерью; она всегда была его матерью.
Он дошел до конца ступеней. Справа он увидел лишь окно и посмотрел в него. Он снова увидел лицо лесоруба, жившего по ту сторону трещины в карте, где сам король предпочел бы остаться. Он знал, что можно проскочить между двух миров. Возможно, он ошибся, оставшись в мире, карта которого нарисована другими, а не начерчена им самим.
Дыма стало немного меньше, хотя запах впивался в его лицо, словно чьи-то пальцы. В воздухе витал запах мяса, но не человеческой плоти, которую он никогда в жизни не пробовал. Дверь на чердак была приоткрыта, снова ему не потребовался ключ, который дал ему мажордом. Держа перед собой меч, но закрыв лицо рукавом, он пошел туда, морщась, поскольку волны жара накатывали на него. Самый громкий звук, который он слышал, был похож на щелканье веретена.
Ногой распахнул дверь. Ее он увидел со спины, она сидела на стуле перед прялкой, а справа полыхал огонь, который она развела. Стекло в одном из высоких окон в нише было выставлено, и хотя дым выбивался наружу, через дверной проем он залетал обратно. Низкое пощелкиванье продолжалось, но было слишком нечетким для веретена; к тому же казалось, что звук был не от дерева.
Она была в платье, в котором приехала на свадьбу. Оно уже было грязным и тесноватым в плечах, когда она наклонялась к огню. Он видел подпорку для вертела позади нее. Мяса на вертеле ему не было видно, но было слышно, как шипел и потрескивал жир, капавший в огонь.
Он держал в руке меч. Он мог бы вонзить его ей в спину, даже не посмотрев в глаза. Он уже знал, что должен это сделать, но не мог. Вместо этого он посмотрел в угол комнаты. На плитах стояла потемневшая железная клетка, похожая на те, что в королевском зверинце использовались для обезьян или львов. Среди опилок, полуобглоданных бараньих костей и надкусанных краюх хлеба, свернувшись в комочек, лежал на боку один из близнецов.
Бросившись вперед, король понял наконец, зачем ему нужен был ключ мажордома. Вставив его в замок на глазах у матери (до сих пор она не замечала, что он тут), он с радостью увидел, как ребенок поворачивается во сне, а потом дернул дверь клетки и подхватил малыша. Он поцеловал его спутанные волосы, а тот обнял отца за шею.
Он повернулся, чтобы выйти из клетки, и тут увидел связанное за ручки и ножки тельце второго ребенка, жарившееся на вертеле.
Не обращая на него никакого внимания, женщина развернулась на стуле. Она наклонилась вперед и знакомым ножом, рукоять которого была отделана драгоценными камнями, срезала кусок потемневшего мяса. Прижимая его к лезвию большим пальцем, отправила в испачканный жиром рот и начала жевать. Звук ее щелкающих зубов заставил его пошатнуться.
– Нет! – донесся от двери крик.
Он посмотрел туда, где внезапно появилась его жена. Она храбро преодолела лестницу. С того места, где она стояла, ей не было видно вертел и то, что на нем. Ее помертвелый взгляд был прикован к ребенку, которого король прижимал к своему плечу, должно быть, она решила, что ребенок мертв.
– Он в безопасности, – заверил ее король, подходя к двери и передавая малыша в ее трясущиеся руки. – Видишь, мы его вернули. Забирай его и уходи. Забери его отсюда, прошу тебя!
Она прижала спящего ребенка к лицу, как губку. Но он понимал, почему она плачет еще горше. Это были слезы не столько от облегчения, сколько от уверенности, что второго ребенка они потеряли.
– Иди! – закричал он, подталкивая их к двери. – Можешь поверить, я это сделаю. Клянусь!
Она уставилась на лезвие его меча.
– Сотри ее с лица земли! – рыдала она. – Уничтожь, иначе она будет преследовать егодетей. – Она прижала к себе головку ребенка. – Ихдетей. Если онане умрет, она не остановится. Ты должен положить этому конец.
Он выставил ее за дверь. А когда он повернулся к матери, та развернулась на стуле, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.
Глава двадцать седьмая
– Прошу тебя, проводи этого человека. Я подожду тебя здесь.
Августа смотрела, как мать входит в спальню Гримма и встает как часовой у умывальника. Она зачем-то взяла с кухонного стола свернутую фотографию из Касселя и держала ее как дубинку.
Августа стояла на своем месте, глядя на Куммеля, чтобы удостовериться, что он тоже не двинулся с места. Не было сомнений, что мать слышала его вопрос. Она была похожа на привидение в своей темно-синей накидке, которую надевала в церковь. Лицо ее было кислым, как стакан грюнбергского вина.
– Куммель не виноват, – запинаясь, произнесла Августа.
– В чем не виноват? В том, что покинул свое место в Касселе? Или в том, что докучает старому больному человеку?
Рука Августы потянулась к брошке.
– Едва ли он докучает, – сказала она.
– Фрау Гримм… – начал было Куммель.
– Я ничего не хочу слушать! Ты нас всех разочаровал!
– Нет, мама. Он не хотел ничего дурного. Он просто принес обратно сюртук.
– В надежде получить деньги за последнюю неделю? Они удержаны в качестве штрафа, ему это должно быть известно!
Августа крепче сжала брошь. Она могла лишь покачать головой. Она знала, что мать говорит так скорее из-за отчаяния, чем в силу убежденности. Мать казалась совсем маленькой, Августа никогда не замечала, насколько она мала ростом. Глаза матери обежали полутемное пространство комнаты и встретились с глазами Августы.
– Это недостойно, Гюстхен! – Мать сжала руки перед собой, словно желая согреть их. Она переводила взгляд с дочери на Гримма, потом на злополучного Куммеля. – Недостойно!
Куммель поклонился и вышел из комнаты. Августа все еще не двигалась.
– Ты знаешь, что делать, – сказала мать немного благосклонней.
– Но почему ты здесь? – Голос дочери был похож на голос расстроенного ребенка. – Почему ты так скоро вернулась?
– Я увидела его на улице. Скрывать что-то от меня – это странно, Августа. Со мной это не пройдет. – Глаза ее снова встретились с глазами дочери.
– Возможно, ему приходится действовать скрытно. Возможно, у него нет выбора. Среди нас – среди таких, как мы. Ты не думаешь, что это мы заставилиего так себя вести?
– Он такой, какой есть. – Она отвернулась и сказала мягче: – И ты такая, какая есть.
– И какая же? Скажи мне, какая я! – Она бросилась к изножью кровати, остановившись в нескольких шагах от матери, голос которой дрожал.
– Мне кажется, ты запуталась. Это трудные времена для всехнас. Проводи его, Гюстхен, и возвращайся. Нам нужно поговорить.
Августа, возможно, не двинулась бы, если бы не услышала отдаленный щелчок открывающейся входной двери. Пройдя мимо матери, она увидела Куммеля в дальнем конце коридора; он уходил.
– Подожди! – окликнула она.
Он оглянулся и смотрел, как она приближается. К счастью, Гизелы не было; мать, должно быть, послала ее в церковь. Поэтому никто не видел, как она схватила руку Куммеля, втащила его обратно и захлопнула дверь. Он не сопротивлялся, только не дал двери совсем защелкнуться. А когда она поцеловала его, не уклонился, но губы его были словно неживые. Будто он боялся, что она вытянет из него душу, как в рассказанной им истории.
Недостойно.Это слово, казалось, пронзало Августу. Он покачал головой прежде, чем она отдышалась, чтобы спросить:
– Я увижу тебя снова?
Он продолжал качать головой, а ее рука, державшая его руку, сжималась все крепче. Больше ей не за что ухватиться. Она удержалась от вопроса, куда он пойдет. Это значило так же мало, как то, откуда он родом. Но не поэтому она больше не произносила про себя: «Позволь мне пойти с тобой».
Она хотела сказать, что очень к нему привязана. Но он не был ее принцем, а для ее сердца не было дома на этой карте. Это не любовь. Ради него она не вышла бы за пределы собственной жизни. Любовь снова была другим королевством. Страной, границы которой, ей, кажется, удавалось пересечь лишь на краткий миг, достаточный для того, чтобы сказать, что она там побывала. Тамошний климат и порядки ей не подходили, как не подходили они человеку, на которого она была больше всего похожа. И теперь ей надо к нему.
Ее рука выпустила руку Куммеля, нашла его пальцы и переплелась с ними.
– Спасибо, – шепнула она ему в плечо. Он в ответ легонько сжал ее пальцы. Она хотела от него услышать только одно. Но не успела задать вопрос, он ее опередил:
– Я не знаю, фрейлейн. Я не услышал ответа. Я даже не уверен, слышал ли он меня.
Она прижалась лбом к плечу. От него пахло табаком, но не таким, как раньше. Более затхлым, более дешевым. Ткань сюртука тоже была грубее. У нее закружилась голова, когда она задалась вопросом, неужели он все это просчитал: встретиться с ее матерью, удержаться от вопроса, пока не узнает, что она последовала за ним.
Она отпустила его, и он взглянул на рукав, будто на нем остался след. Он вышел через полуоткрытую дверь. Осторожный, подумала она, не скрытный, но осторожный.
Она улыбнулась, когда он обернулся для поклона, прежде чем исчезнуть на улице. Никто из них не сказал «до свиданья». Закрыв дверь, Августа прислонилась к ней, глядя в длинный темный коридор.
Якоб поспешил в коридор, крутя пояс на халате. Герман, в уличной одежде, громко стучал в дверь его спальни.
– У него лихорадка, дядя, – сказал он, запыхавшись. – Я иду за врачом. Рудольфа возьму с собой.
Якоб кивнул. Племянник явно решил, что Вилли не переживет эту ночь. Он слышал, как открылась и закрылась входная дверь, пока воевал с поясом, пытаясь его завязать. Через несколько минут он был у брата.
За эти годы было уже столько поводов для таких опасений, но интуиция подсказывала Якобу, что на этот раз не обойдется. Осенний отдых с Дортхен в Пилльнице, казалось, придал Вилли сил. Но в последние три недели, еще до того, как прожигание карбункула не помогло очистить заражение, Якоб видел, что брат понимает, что ему не доведется встретить свое семьдесят третье Рождество.
На прошлой неделе он иногда представлял, что Вилли больше нет. Когда угроза возрастала, он обращался к более практическим размышлениям. Дважды он сидел в малом кабинете, примыкавшем к его собственному, прикидывая, во что обойдется покупка новых полок, чтобы превратить эту комнату в библиотеку с собранием книг и рукописей. Когда он сидел там во второй раз, вошла Августа и села на диван, прежде чем заметила его за столом. Слабая улыбка появилась на ее лице, и Якоб улыбнулся в ответ, но чувствовалось, что это скорее совпадение, чем взаимное утешение.
Его обдало теплом прежде, чем он вошел. Дортхен и Августа стояли плечом к плечу у дальней стены, будто жар камина не давал им подойти к широкой супружеской кровати. Якоб собрался с силами, чтобы не показать им свою минутную слабость.
– Он бредит от жара, – вздохнула Дортхен, глядя на худое задыхающееся лицо, неловко лежавшее в море подушек. – Если кто-нибудь из нас подойдет, он закричит.
– Он, кажется, думает, что мы – картины, – сказала Гюстхен погромче и, когда Якоб посмотрел на нее, подняла бровь.
– Мы думали, ты побудешь с ним, Якоб. Мы думали, он этого захочет.
Он чувствовал сладковатый запах пота и разложения. Это заставило его вспомнить о старинном рецепте смеси вина и воды, в которой его купали, когда он был ребенком. Вильгельм не видел его, пока Якоб не подошел совсем близко.
– Сходство! – хрипло произнес он. – Какое сходство! О, это, верно, мой дорогой Якоб!
– Тише, Вилли, тише!
Запавшие глаза смотрели то в одну сторону, то в другую, словно голос Якоба доносился из темного угла пригрезившейся картины. Волосы его слева были заправлены за ухо, а справа рассыпались по подушке. Костлявые руки недвижно лежали поверх одеяла, будто в заключительном аккорде любимого баховского пассажа.
– Тише, Малыш, – сказал Якоб. Студенческое прозвище всплыло в памяти из ниоткуда, и глаза наполнились слезами.
Вильгельм услышал и улыбнулся. Демон нырнул вглубь, пусть и на время. Он откинулся на подушки и в изнеможении закрыл глаза. Подбородок его дрожал. Казалось, только демон придает ему силы говорить и видеть. Но он удивил брата, который как раз опустился на стул рядом с кроватью.
– Мне снилось, Якоб, – начал он, – мне снилось, что я в Штайнау…
– Тише, Вилли. Береги дыхание. Сейчас придет врач.
Вилли покачал головой:
– Штайнау. Снова Амтсхаус, спустя все эти годы. Я туда вернулся. И там было так чисто. Чисто и опрятно. Красивый дом. Прелестный дом. Ты помнишь? – Он замолчал, ожидая ответа.
Якоб прочистил горло, улыбнулся. Нет, не сейчас.
– Я помню, Вилли. Это твой старый сон. Он пятьдесят лет тебе снится. Но сейчас полежи спокойно. Я знаю твой старый сон. Ты много раз мне рассказывал.
Вилли нервно улыбнулся, глаза его были закрыты, руки все еще играли на одеяле последний звучный аккорд. Больше он никого не слышал. Никого.
– Но все было таким пыльным. Все было покрыто слоем пыли. А мать и ты сидели напротив друг друга. За столом, помнишь? Она шила, а ты читал. – Вновь на лице его мелькнула улыбка. – И было так, Старший, будто я, в пыльных ботинках и яркой дорожной одежде, я не былтам с вами.
Не в силах говорить, Якоб наклонился было вперед, но тут же откинулся назад. Он по-прежнему слышал, как невестка задыхается от слез. Дортхен знала. Она всегда отказывалась принять это, но сейчас она тоже понимала, что Вилли уходит – от него, от нее, от них всех.
– Ты здесь, – сказал больной более уверенным и ровным голосом. – Я рад, что ты здесь, Якоб. Я никогда не мог жить без тебя, и, кажется, – я и умереть без тебя не могу.
– Довольно, Вилли. Ты достаточно сказал.
Голос его стал тише.
– Но они обе теперь твои. – Якоб краем глаза заметил, что Дортхен, высвободившись из рук Августы, шагнула ближе. Вильгельм тоже это заметил и потянулся к Якобу. – Она твоя, – выдохнул он с какой-то дьявольской усмешкой, вместо своей обычной добродушной. – Ты заберешь ее обратно, правда? – Он закрыл глаза, словно защищаясь. – Я всегда лишь охранял ее для тебя.
Жмурясь от слез, Якоб прикрыл рукой глаза брата. Спустя какое-то время, которое показалось вечностью, взглянул на Дортхен. Она спрятала лицо на плече дочери. Но Августа смотрела прямо на него. Она крепко сжимала губы, чтобы не заплакать – или, как почудилось ему позже, – чтобы не улыбнуться.
Дортхен дождалась, когда Августа вновь появилась в дверях комнаты дяди.
По лицу дочери ничего нельзя было понять. Шаль, которую она, вероятно, считала данью любви, свисала с ее руки. Она выглядела одновременно дерзкой и расстроенной, и пока не заговорила, казалась гораздо старше своих лет.
Уже без шляпки, Дортхен присела на стул, положив руку на руку Гримма лежавшую на покрывале. В другой руке она держала свернутую фотографию из Касселя. Пока Августа была в коридоре, она смотрела на нее, чтобы взять себя в руки. Из троих изображенных на ней она сразу узнала только Куммеля в старом сюртуке Вилли, неподвижно застывшего с краю.
Дочь в первом ряду в центре была удивительно похожа на саму Дортхен в ее возрасте. Ее улыбка была дежурной и никаких чувств не выказывала. А Гримм как-то неудачно повернулся. Лицо его не было размыто, но копна седых волос, запечатленная под странным углом, походила на парик.
Чем дольше Дортхен смотрела на фотографию, тем увереннее в ее памяти всплывало то, что однажды написал геттингенский ученик: хотя шурин и выглядел худощавым, почти хрупким, в нем было что-то от бойцов старой закалки, которые останавливаются, чтобы снять шлем и сделать глоток свежего воздуха, а потом с новыми силами бросаются в бой. Как закаленные бойцы обретали силу в битвах, так Гримм обретал ее в работе.
Дортхен взглянула на его все еще неспокойное лицо на подушке. Ничего не изменится…Но это неправда. Она чувствовала, что сейчас заплачет, и не хотела показывать Августе своих слез.
– Как он? – спросила дочь, эта девушка, которая мечтала о любви до свадьбы, будто любовь можно было принести с улицы, как вязанку дров.
– Кажется спит. Это не может продолжаться долго. – Она сделала паузу, крепче сжала его руку, и это придало ей силы. – Но у него ведь есть своя история. Он это примет.
– Мама…
Дортхен положила фотографию на колени.
– Я видела, что он написал в блокноте. «Сказку, сказку, сказку». Это была хорошая сказка.
Августа медленно подошла к кровати. По смятому покрывалу было видно, где сидел Куммель. Закусив губу, Августа наклонилась разгладить ткань.
– Сядь, Гюстхен, – сказала мать, и та покорилась, повернувшись к ней даже не в профиль, а спиной. Несколько минут они сидели молча, Августа наматывала на руку шаль, не оборачиваясь к матери. Наконец Дортхен заговорила: – Мне кажется, – сказала она тихо, будто слова стоили ей усилий и она свивала из них, как из собственных волос, веревку, чтобы совершить побег из высокой башни, – что ты слишком мало думала о Вильгельме. Возможно, недооценивала его в сравнении с дядей.
– Мама… – Августа все же полуобернулась к ней и, нахмурившись, посмотрела на старика, который как будто спал. – Он, возможно, слышит нас.
Она снова отвернулась, и плечи ее опустились.
– Они подходили друг к другу, – подытожила Дортхен, – как близнецы. Я знала это с самого начала. Они буквально дышали одним воздухом, хотя для обоих это вовсе не было легко. Возможно, ты считаешь, что Вильгельм больше брал, чем отдавал. Но ты ведь не знаешь, как они поддерживали друг друга все эти годы. Даже я всего не знаю, хотя мне известно, что без более светского Вилли «Сказки» никогда не имели бы такого успеха.
Августа покачала головой – молча, недоверчиво.
– Ты считаешь, что твой дядя многим пожертвовал, и это так, но выполнять свой долг было его желанием. – Лицо Дортхен вдруг озарилось. – Долг былего желанием. Долг по отношению к Вильгельму, к матери, к вам, детям. К родине. Для него больше ничего не существовало. Разве ты сама это не поняла?
Августа покачала головой, глядя в пол. Дортхен понимала, что говорит о нем так, словно он уже умер, но иначе она не смогла бы сохранить самообладание. А она обязана была его сохранить. – Полагаю, он мало чего не успел в жизни, и ему мало от чего приходилось отказываться.
Дочь снова обернулась. Ей даже на мгновение показалось, что она улыбается.
– Я имею в виду в личной жизни, – продолжала Дортхен. – Конечно, в сфере общественной деятельности были разочарования. Не мне тебе говорить. Если бы объединение состоялось – мирным путем, как он мечтал, – оглядываясь назад, он, конечно, считал бы, что совершил все в этой жизни.
Августа сжала губы.
– Когда-то он сказал, – пробормотала она, – что ничего никогда не любил так, как родину.
Дортхен помнила. Она помнила свое удивление, обиду и негодование от его слов.
– Думаю, он считал, что так безопасней.
– Безопасней?
– Никто не заставлял его вступать на тот путь, который он выбрал, Гюстхен. У него был выбор. У всех нас, в конце концов, есть выбор. – Она увидела, что Августа пристально смотрит на бессильную руку Гримма, которая много рождественских праздников назад обнимала Дортхен, утешая ее. А кто знает, сколько раз за эти годы в памяти Дортхен оживали те мгновения?..
– А ты? – спросила молодая женщина. – Ты тоже сделала свой выбор?
Глаза ее наполнились слезами. Взглянув на Гримма, она словно спросила у него позволения ответить.
– Для меня всю жизнь существовал лишь один мужчина. Я люблю Якоба, но не как мужа. Нет, не как мужа. – Сейчас она могла так сказать, хотя всего полжизни назад было иначе. Но теперь все позади. Она хотела, чтобы все было позади.
Августа склонила голову. Дортхен не могла понять, оправдала ли своим ответом ее ожидания. Вероятно, нет. Но как ни странно, ей было легко солгать, совсем легко. Дочь замерла и вновь уставилась на стопку непрочитанных журналов. Прошло немало времени, но Дортхен больше не сказала ни слова. Да ей и нечего было сказать. Если кто и мог нарушить тишину, так это Августа. Но она вдруг решительно встала, поглощенная своими мыслями.
– Тогда скажи мне одну вещь, – резко произнесла она. – В ту ночь, когда умер папа, когда ему казалось, что мы – не люди, а картины, что он имел в виду, когда сказал: «Возьми ее обратно. Я всегда лишь охранял ее для тебя». О ком он говорил? О тебе? Или обо мне?
– Ах, Гюстхен, – вздохнула мать. – Он бредил, ты же знаешь.
– Даже если так! Он что-то вкладывал в эти слова. И дядя выглядел потрясенным, когда их услышал.
– Это совсем не то, что ты думаешь. – Дортхен закрыла глаза и прижала руку к губам. Но если бы она обернулась, дочь увидела бы, что она улыбается. А это выглядело бы слишком нелепо.
– Видишь у двери, над полкой для обуви, занавешенный шкаф орехового дерева? – Августа кивнула. – Подойди к нему.
Августа подошла к шкафчику, из которого дядя иногда доставал запонки, булавки для воротничков, спички, шнурки.
– Отодвинь занавеску. Думаю, надо смотреть на средней полке.
Там лежали две свечки, скрепленные воском, чтобы не дать выпасть двум старым, но хорошо сохранившимся фигуркам. Они стояли спина к спине: мужчина в необычной шляпе и женщина с высокой прической в бледно-голубом платье, как носили до Империи.
Августа сразу поняла и, хотя улыбнулась, но вздрогнула, будто кто-то очень ею любимый не просто перешагнул через ее свежую могилу, а остановился, чтобы бросить туда еще одну горсть земли.
– Осторожно стукни по головке, – сказал мать. – Сбоку.
– Я знаю. – В отличие от маленького человечка в Касселе, эта двигалась не бесшумно. В комнате раздалось тихое пощелкивание, это керамическая палочка ударяла обо что-то внутри фигурки. Августе показалось, что она уже несколько недель слышит этот звук в собственной голове. Не его ли имел в виду Куммель, когда спросил в кабинете дяди, слышит ли она?
– Эти фигурки были у них в Штайнау, когда они были детьми. У каждого по одной. У Вилли была женщина, которая говорила нет. – Голос матери прерывался, и она не могла этого скрыть. – Мужчина принадлежал Якобу. Умирая, Вилли захотел, чтобы обе фигурки были у Якоба…
Августа отступила к стулу, на котором сидела. Она обернулась вокруг себя, прежде чем нашла подлокотник. На ее залитом слезами лице застыла улыбка, поскольку она тоже решила не плакать. Мы должны продолжать поступать так, как должно…
– Спасибо, – сказали они хором.
И Августа отступила к двери, словно для того, чтобы лучше видеть дядю. Он был вне ее досягаемости, как и всегда. Но он лежал здесь, зайдя так далеко на этой земле, как только мог, а она не оправдала, его ожиданий. Сам сказал ей однажды: есть иные миры, более дальние путешествия.
– Прости, – прошептала она, ни к кому не обращаясь. Щелканье затихало, стало отрывистым: Нет… нет… нет… нет…Она хотела подойти ближе, взять его за руку, заверить, что любит его как дядю, как отца, просто любит – очень-очень сильно. Она по-прежнему не знала, кем он ей доводился. Хотя, не исключено, что она никогда не осмелилась бы услышать ответ. Уж точно не от матери. Да и что могла сказать ей эта добропорядочная женщина? Августа уже не ожидала услышать всю правду, как не могла она ожидать увидеть все дерево вместе с корнями – над землей.
– В Геттингене, – сказала она, потому что нужно было что-то сказать, – когда его сослали, он обещал мне, что никогда не поедет в земли, расположенные за пределами этой карты. Я так боялась, что больше его не увижу! Я спросила, поедет ли он в то королевство, что выпало из кармана государя. Помнишь, он рассказывал?
Мать кивнула:
– Конечно. – Борясь со слезами, она взяла его за руку и встряхнула ее, словно он был неисправимым шалуном.
– А если бы он туда отправился, знаешь, что бы он сделал? Собрал бы местные старинные сказки и написал историю местного языка…
Августа наклонила голову.
Как в истории о благочестивом человеке, которую рассказал Куммель, жизнь из нее ушла, душа отлетела; она обратилась в камень, просто в камень. Подойдя обратно к стенному шкафчику, она дождалась, покуда маленькая фигурка женщины перестала качать головой, и вновь легонько стукнула по ней.