Текст книги "Императорский Балтийский флот между двумя войнами. 1906–1914 гг."

Автор книги: Гаральд Граф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Несмотря на простоту всех механизмов, мины этого типа (1899 г.[167] 167
  Имеются в виду гальваноударная якорная шарообразная мина заграждения образца 1898 г., широко применявшаяся в период Русско‑японской войны.


[Закрыть]) становились довольно плохо. Мы всегда с беспокойством наблюдали, когда мина скатывалась с рельса, скрывалась под водой, затем выскакивала на поверхность и, продержавшись несколько секунд, окончательно скрывалась под водой. Это все означало, что она хорошо встала. Если же мина вообще не показывалась на поверхности – то это означало, что она утонула, то есть минреп не размотался. Когда же она не погружалась совсем и оставалась на поверхности, то значит она всплыла, так как щеколда не остановила вращение вьюшки.

Для плавности погружения они имели особые парашюты, и тогда были сторонники и противники их. Ивановский доказывал, что их обязательно надо ставить с парашютами, но они и с ними становились почти также плохо, как и без них.

После постановки мин слушателей посылали на плотики их вытаскивать, так как они ставились с подъемными концами. Это занятие было легкое, но и скучное. Вот если мина тонула, то приходилось ее искать тралами, и это страшно задерживало работу, так что мы опаздывали на обед или ужин и это очень не любили.

Интересны были подрывные работы. Нам приходилось взрывать камни, перебивать стволы деревьев, устраивать воронки. Надо было сделать предварительный расчет, по установленным эмпирическим формулам (кстати, весьма неточным), какой силы заряд надо заложить и как его расположить. Затем вставить запал с бикфордовым шнуром[168] 168
  Бикфордов шнур (bickford fuse) – фитиль для подрыва заряда взрывчатки. Обычно состоял из пропитанной смолой джутовой обмотки и пороховой сердцевины. Средняя скорость горения – 0,5 м/мин.


[Закрыть] или электрическим. В первом случае поджечь шнур, а во втором – размотать вьюшку с проводами и их присоединить к батарее. С непривычки как‑то даже страшновато было, когда ожидаешь взрыва, спрятавшись за каким‑либо прикрытием. Затем один за другим раздаются глухие звуки взрывов и с воздуха летят камни, щепки, песок и валятся деревья.

Очень красивыми бывали взрывы в воде мин заграждений. Чтобы мы имели представление об эффекте такого взрыва, для нас взрывалась одна мина с 4‑пудовым (64 кг. – Прим. ред.) зарядом пироксилина. Огромный столб воды вырастал над поверхностью, снизу черный, вверху седеющий, высотою метров 15, и медленно обрушивался вниз.

Сейчас же вокруг всплывало много глушеной рыбы, которую матросы бросались вылавливать.

Слов нет, красиво было наблюдать такой эффектный взрыв, но если представить, что он происходит под днищем корабля, на котором находишься, то становится довольно жутко.

В тот период мины заграждений играли огромную роль в защите Финского залива, особенно оттого, что фактически флот почти не существовал.

По вечерам очередные смены слушателей занимались у прожекторов, учась управлять ими и регулировать их лампы.

Одним словом, работы хватало, и она была очень интересной, а для будущих минных офицеров и чрезвычайно важной.

Но, кроме занятий, слушателей еще заставляли стоять ночные вахты. Правда, ввиду того, что нас было очень много, это приходилось редко делать. Тем не менее после утомительного дня занятий было трудно не спать четыре часа ночью и на следующий день опять идти на занятия. Поэтому мы сильно этому возмущались и добились того, что несли вахты только в воскресные дни.

Наша многолюдная кают‑компания в те немногие свободные часы, которыми мы обладали, жила весело. Но размещались мы на «Николаеве» довольно‑таки неудобно, так как, хоть кают и было не мало, однако не хватало на всех и приходилось ютиться по два и даже по три человека вместе. Каюты, согласно Морскому уставу, распределялись по старшинству, и, следовательно, на долю более молодых, как, например, мне, приходилось размещаться в тройных.

По вечерам мы иногда съезжали на берег, то есть погулять по острову Тейкар‑сари. Там было несколько мест для гулянья, и особенно излюбленной была прогулка на скалы, которые отчего‑то местные жители называли Иоганкой. Обычно собиралась большая компания молодых дам, барышень и офицеров, и эти прогулки были очень веселыми. После них кто‑либо приглашал выпить чаю, а затем возвращались на корабли.

Съезжая на берег, я нередко заходил и к Ивановским и все больше с ними сближался. Раз Ивановский, который был большим любителем парусного спорта и имел прекрасный ботик, пригласил меня совершить прогулку по шхерам, на что я охотно согласился.

Погода была чудная, и дул приятный ветерок. На руле сидел сам Ивановский, а другие расположились по способности, на самом носу поместился его двенадцатилетний сын Сережа. Когда мы вышли из‑за островов на плес[169] 169
  В данном случае плес – значительное водное пространство между островами в шхерах.


[Закрыть], ветром неожиданно ботик накренило, и Сережа оказался в воде. Все ахнули. Но Виктор Яковлевич не растерялся, и, когда корма шлюпки поравнялась с барахтающимся в воде мальчиком, он схватил его за плечо и крепко держал, а я втащил на борт. К сожалению, пришлось прервать нашу чудную прогулку, чтобы переодеть мальчугана. Да и мать мальчика так взволновалась, что ей было уже не до прогулок.

В середине лета по традиции учебных отрядов они ходили в какие‑либо порты для развлечения команд, да и офицеров. На это полагалось семь дней. Минный отряд эту «прогульную неделю» проводил в Ревеле.

На поход некоторых слушателей временно назначали на «Волгу» и на номерные миноносцы. Как только я об этом узнал, то сейчас же попросил, чтобы меня назначили на миноносец № 123, которым командовал Коссаковский, да и он сам съездил в штаб и просил о том же.

Этот поход вышел сплошным пикником. Погода стояла редкостно хорошая. Мы запаслись необходимой провизией, но командный кок готовил такие блюда, что нам пришлось перейти на командную пищу. Но это нас мало огорчало, и мы себя отлично чувствовали. Весь переход мы почти не спускались с палубы и наслаждались полной свободой. Нам страшно нравилось, что мы были сами себе начальством, тем более что начальник отряда отпустил миноносец «следовать по назначению по способности», то есть мы могли идти курсами, которыми хотели, совершенно самостоятельно.

Миноносец № 123 теперь уже никакого боевого значения не имел, но когда‑то был очень мореходным судном и совершил много плаваний. На нем имелось очень удобное офицерское помещение. Команда очень ценила службу на таком маленьком корабле, так как она была легкой и к тому же Коссаковский был прекрасным и добрым командиром.

В Ревеле мы вошли в гавань и ошвартовались к стенке, так что могли уезжать и возвращаться с берега, когда хотелось. Действительно, я прекрасно отдохнул и совершил два приятнейших перехода по Финскому заливу, точно на своей яхте.

Затем еще месяц продолжались занятия, до начала августа, когда были назначены двусторонние маневры флота и наш отряд изображал наступающего с юга Балтийского моря неприятеля, а Минная дивизия должна была его не допустить подойти к Кронштадту, то есть в пути атаковать. Поэтому мы должны были идти в Либаву и там ждать условной телеграммы о начале маневров.

Коссаковского адмирал с собою не взял, так что мне пришлось идти на «Николаеве». Это поход нарушил наше расписание, но нам не очень‑то давали бездельничать и заставили налечь на радиотелеграф и электротехнику.

Отчего‑то отчетливо запомнился приход отряда в Либаву. Мы вошли в аванпорт под вечер, незадолго до захода солнца. Несколько слушателей гуляло по палубе вместе с лейтенантом Щастным (в 1918 г. он был расстрелян большевиками, а ему принадлежала главная заслуга по выводу флота из Гельсингфорса после занятия его немцами), который, как всегда, шутил и довольно‑таки ядовито острил. На этот раз он изощрялся по поводу немузыкальности звуков горнов, на которых, за четверть часа до спуска и подъема флага игралась «повестка». Он ее называл коровьим гимном. Правда, ее мотив был чрезвычайно примитивен и однообразен. Поэтому, когда ее играли дюжие горнисты, напрягая все силы, то действительно эти медные инструменты издавали звуки, подобные реву испуганных коров. Во всяком случае, стоять рядом с горнистами было совсем не приятно.

Из Либавы отряд вышел через сутки и стал медленно подвигаться ко входу в Финский залив. В это время «белый» флот где‑то готовился к отражению «неприятеля». Он состоял, как выше указано, из Минной дивизии. При входе в Финский залив нас открыли разведчики и следили за нашим передвижением до темноты. Отогнать их «синий флот» не мог за неимением быстроходных легких сил. Так мы дошли до меридиана острова Гогланд, где ночью были атакованы миноносцами.

Эта атака вышла очень эффектной и даже несколько жуткой благодаря темноте, лучам прожекторов и пронзительным завываниям сирен, которыми миноносцы обозначали момент выпуска мин. Кажется, «судьями» было признано, что неприятель уничтожен, и отряд с миром отпустили в Транзунд. Нет сомнения, что если бы неприятель состоял из таких кораблей, как состоял наш «синий флот», то его бы Минная дивизия уничтожила. Но также нет сомнений, что если бы немцы решили форсировать Финский залив и подойти к Кронштадту, то мы тогда ровно ничем не могли бы помешать им, так как никогда бы они не допустили нашу дивизию до минной атаки. Не знаю, какие задания преследовали маневры, но в тот момент надо было признать, что воды Финского залива были беззащитными. Флот еще только начинал строиться, минные позиции были только в проект, а о батареях еще и не думали.

В середине августа должны были состояться практические экзамены, и, следовательно, времени оставалось совсем мало. За неделю занятия прекратились, и, так как несколько офицеров с заградителя «Волги» уехали в Кронштадт держать экзамены в классы, меня и еще двух офицеров перевели на него. Таким образом, я оказался под непосредственным начальством Ивановского. Это меня сблизило с ним, и несколько раз я присутствовал при посещении его семьей кают‑компании.

Эти экзамены должны были происходить тоже при комиссии от флота. Страшными их назвать уже никак было нельзя, и в анналах Минного класса не было случая, чтобы кто‑либо на них провалился, так как они были чисто практические, и было невозможным, чтобы нашелся слушатель, который за три месяца практического плавания ничему не научился.

Наш выпуск легко прошел через это последнее испытание. Все сдали экзамены хорошо. Нам приходилось готовить мины и стрелять ими, ставить мины заграждений, устраивать взрывы, пускать в ход динамо‑машины и электрические моторы. Наиболее трудным был экзамен по радиотелеграфу, но А.М. Щастный нас довольно основательно натаскал, и мы могли отправлять и принимать радиограммы, а также находить повреждения, если станция или приемник плохо работали.

Таким образом, мы закончили курс Минного класса и стали «минными офицерами 2‑го разряда»[170] 170
  После определенного числа лет нахождения на должности минного офицера следовало производство в минные офицеры 1‑го разряда. Это давало право занимать должности старших минных офицеров на больших кораблях.


[Закрыть]. Теперь оставалось дождаться выхода приказа Главного морского штаба и назначения на какой‑либо корабль. Впрочем, я уже знал, куда меня назначат, так как получил приглашение командира эскадренного миноносца «Трухменец» занять у него должность старшего офицера, которое охотно принял. Командиром его был капитан 2‑го ранга С.Н. Ворожейкин[171] 171
  Ворожейкин Сергей Николаевич (19.01.1867–26.03.1939), контр‑адмирал за отличие (18.07.1916, старшинство с 18.07.1917), вице‑адмирал (произведен великим князем Кириллом Владимировичем 13.10.1935, однако такие производства не признавались большинством морских организаций).


[Закрыть].

Прошло еще три‑четыре дня на Транзундском рейде для сборов в обратный поход в Кронштадт, после чего отряд вышел в море.

По приходе туда мы немедленно разъехались по всем направлениям. Со многими не пришлось больше видеться. Начинался опять новый этап нашей службы. Теперь уже гораздо более серьезный.

Мне пришлось явиться в штаб Кронштадтского порта для получения предписания и чтобы узнать, где мой миноносец в данный момент находится.

В прежние времена этот штаб ведал решительно всеми назначениями офицеров Балтийского флота, теперь же область его ведения сильно сократилась, так как Минная дивизия вышла из подчинения ему и в будущем должен был выйти и весь Действующий флот.

В штабе назначениями офицеров ведал чиновник по фамилии Черников. Он уже много лет сидел на этом месте, и от него прежде многое зависело в отношении распределения офицеров по кораблям. А потому его все знали и относились к нему с большим вниманием. Черников в молодые годы служил по гвардии и неизвестно отчего перешел в чиновники Морского ведомства. Его слабостью была мания величия, и он был не прочь за глазами начальника штаба разыгрывать важную персону. Это ему сходило с рук, так как все знали, что если ему понравишься, то он может устроить на любой корабль, а если станешь врагом, то может прийтись плохо. Второй его слабостью было убеждение, что он знает всех морских офицеров по фамилиям и в лицо (ведь многие великие люди обладали свойством запоминать фамилии людей, им раз представившихся) и что, естественно, и они должны его знать. В прежние времена он был действительно известен всем, но теперь молодое поколение, которое не служило в Кронштадте, его совсем не знало. Тем не менее, встречая незнакомых ему молодых офицеров в собрании, где он проводил все вечера, Черников к ним подходил с величественным видом (вид у него действительно был импозантный – высокий, дородный и красивый мужчина) и вежливо спрашивал фамилию офицера. При этом на его лице было написано удивление, как, мол, появилось лицо, которого он, Черников, не знает. Спрошенный офицер, в свою очередь, начинал на него тоже смотреть с недоумением, отчего он должен сообщить свою фамилию не известному ему чиновнику. Если Черников видел, что офицер колеблется и может его поставить в неловкое положение, то Черников сейчас же представлялся и начинал объяснять, что его любопытство основано на том, что он всех офицеров знает и был удивлен, что явилось какое‑то новое лицо, ему не известное. Ну, все и сходило вполне благополучно.

Войдя в помещение штаба, я впервые оказался перед лицом великолепного Черникова. С истинно министерским видом и изысканно снисходительным и покровительственным тоном он осведомился о моей фамилии и выразил удивление, что меня видит в первый раз. Затем он сообщил, что в штабе уже имеется телеграмма о моем назначении на «Трухменец», который в данное время находится в шхерах, состоя в охране императорской яхты «Штандарт». Ввиду этого мне надлежит отправиться в Новый Петергоф, куда в определенные дни приходят очередные миноносцы за почтой.

Распрощавшись с Черниковым после настойчивых его расспросов о моей биографии, я отправился в Петербург, так как до прихода очередного миноносца оставалось два дня.

В назначенный час я был на Петергофской пристани и, к своей радости, увидел, что у пристани стоит мой «Трухменец». Таким образом, без дальнейших осложнений явился командиру, капитану 2‑го ранга Ворожейкину, познакомился с офицерами и водворился в своей каюте.

В Петергофе миноносец не задерживался и, забрав почту и множество пакетов, а также нескольких человек придворной прислуги, вышел в море.

Подходя к рейду Питкопас, мы увидели «Штандарт» под императорским брейд‑вымпелом, окруженный миноносцами 2‑го дивизиона и маленькими миноносцами типа «Циклон» (200 тонн). В некотором удалении стояло на якоре посыльное судно «Азия», на котором помещались чины царской охраны с их начальником полковником Спиридовичем.

Приблизившись к месту стоянки, «Трухменец» дал самый малый ход, чтобы не раскачать яхту, подойдя к своему месту, отдал якорь.

Миноносцы охраны несли суточные дежурства, и дежурный был обязан следить, чтобы никакое постороннее судно не прошло сквозь цепь охраны. Единственными судами, которые в этом районе появлялись, были финские лайбы (шхуны). Они все были парусными, и при передвижении им приходилось считаться с ветром. Поэтому их сильно стесняло то, что большой район плеса отрезан охранными миноносцами. Благодаря этому мы нередко волновались, когда какой‑нибудь шкипер, желая выиграть ветер, совсем близко подходил к цепи, и было неизвестно, повернет ли он в последний момент или пересечет запрещенную границу. Зря поднимать тревогу и делать предупредительный выстрел не хотелось, чтобы не беспокоить царскую семью, а в то же время мало ли что может произойти, если лайба пройдет внутрь охраняемого района. Ведь с виду невинная лайба могла оказаться выполнительницей покушения на государя и его семью.

Дежурные миноносцы должны были иметь готовыми пары, чтобы немедленно сняться с якоря, если будет дано приказание флаг‑капитана его величества вице‑адмирала Нилова. Офицеры несли вахты, и дежурное орудие было заряжено.

Государь и члены его семьи часто съезжали на берег на шлюпках, и все миноносцы должны были следить за ними, чтобы в случае нужды немедленно прийти на помощь. Если шлюпки проходили близко от борта миноносца, то полагалось вызывать во фронт офицеров и команду.

Вообще служба в охране была очень напряженной и заставляла всегда быть наготове. Особенно трудно приходилось командирам и старшим офицерам, которые и ночью в не дежурные дни должны были быть готовыми выскочить наверх. Но это не только не стесняло нас, наоборот, мы были страшно горды и довольны, что нам доверена столь ответственная служба по охране царской семьи. Этим гордились отнюдь не только офицеры, но и все команды.

Со всех миноносцев с восторгом наблюдали, как государь один на маленьком тузике греб, катаясь по рейду; как отвозили наследника цесаревича с дядькой на берег или отправлялись гулять великие княжны, одни или с государыней.

Нам было дорого, что мы могли так близко наблюдать частную жизнь царской семьи и этим приближались к ней. Служба в охране приносила большую пользу в смысле подогревания патриотических чувств в среде чинов флота. После службы в охране все ее участники начинали относиться к государю и его семье с еще большей любовью и преданностью в силу того, что теперь они лично их всех видели и знали, что они из себя представляют; абстрактное чувство переходило в реальное.

Не только офицеры, но и матросы проявляли большой интерес к службе в охране. Свободные от службы, почти весь день, проводили на палубе, чтобы наблюдать, что происходит на «Штандарте». Когда становилось известным, что едет кто‑либо из царской семьи, сейчас же вся команда выскакивала наверх и внимательно следила за царскими шлюпками.

Наш начальник дивизиона, капитан 1‑го ранга Плансон[172] 172
  Плансон Константин Антонович (30.11.1861–1920), вице‑адмирал «за отличную усердную службу и труды во время военных действий» (18.04.1915, старшинство с 30.07.1915).


[Закрыть] был помещен на яхте, чтобы всегда быть в связи с флаг‑капитаном, который являлся начальником всей эскадры. Мы его очень побаивались, потому что за всякий промах можно было легко подпасть под его гнев. Но ему приходилось редко гневаться из‑за нас, так все старались нести службу насколько возможно добросовестно.

Каждое утро со «Штандарта» передавалось приглашение нескольким офицерам с миноносцев к высочайшему завтраку. Такие приглашения для нас были очень приятны, но в то же время было страшноватым оказаться за царским столом.

Через несколько дней после моего прибытия на миноносец получил приглашение и я. Тщательно переодевшись в сюртук, в волнительном состоянии за четверть часа до назначенного срока я отвалил от трапа. На «Штандарте» приглашенных офицеров встретил капитан 1‑го ранга Плансон и указал встать во фронт на правых шканцах[173] 173
  Шканцы – часть верхней палубы от грот– до бизань‑мачты, самое почетное место на корабле русского флота, поведение на котором регламентировалось особыми правилами.


[Закрыть]. Затем вышел адмирал Нилов, и нас ему представили. Он нас внимательно и немного критически оглядел, но погрешностей в одежде не обнаружил. После этого оставалось ожидать выхода государя.

Ровно в 12 ч он подошел к нам, спокойный и приветливый. Плансон нас представил его величеству, и он с каждым немного поговорил. Хотя этот разговор заключался в банальных вопросах – какого выпуска, где плавал и т. п., но он запечатлелся на всю жизнь у нас. Каждому невольно казалось, что государь был особенно любезен с ним.

Когда обход нашего маленького фронта закончился, его величество пригласил нас в рубку‑столовую. Там уже ждали государыня и великие княжны с другими приглашенными к столу. Нас им представили. Это представление было очень стеснительным, так как полагалось целовать ручки и это хотелось сделать достаточно ловко, а великие княжны, видя наше смущение, этим забавлялись. Далее все заняли положенные им места и начался завтрак. Еда, несомненно, была прекрасная и высокие хозяева, если замечали, что кто‑либо мало ест, угощали, но волнение не располагало к еде и уже очень хотелось наблюдать и не пропустить ничего сказанного.

Государь весело шутил и со всеми заговаривал. Государыня была молчалива. Младшие великие княжны, которые были еще девочками, много шалили, и это нам страшно нравилось. Наследник еще был слишком маленьким и ел отдельно.

Общее оживление, простота отношений и непринужденность разговора создавали уют, и к концу завтрака мы уже вполне освоились с обстановкой и даже стали вступать в разговор. Хотелось, чтобы завтрак тянулся долго, чтобы побыть в обществе царской семьи возможно дольше. Как‑то чувствовалось, что мы им не чужие.

Увы, завтрак скоро прошел и после прощания нас отпустили по миноносцам. Таким образом, и эта мимолетная близость к царской семье в такой семейной обстановке так скоро кончилась.

У нас на миноносце плавал мичман В.А. Кукель[174] 174
  Кукель 2‑й Владимир Андреевич (12.06.1885–19.12.1940), старший лейтенант (06.12.1915).


[Закрыть], приходившийся племянником гоф‑лектрисе Шнейдер, которая всегда находилась при государыне и теперь жила на «Штандарте». Она несколько раз приглашала его по вечерам к себе, и через нее он узнавал многое о государыне и царских детях и рассказывал нам. Это нас очень интересовало: хотелось и в будущем оказаться в охране «Штандарта».

Я попал в охрану, когда до конца плавания яхты оставалось недели три. Обычно это плавание заканчивалось царским смотром всех судов охраны и гонками в присутствии всех членов семьи.

На миноносцах шлюпок было мало и тренировать команду в гребле и хождении под парусами не было времени. Поэтому команды миноносцев не были искусны в этом спорте. На «Трухменце» было два вельбота и два тузика. Первые гонялись под управлением офицеров, а экипаж вторых состоял из одного матроса. Вот именно гонки тузиков и были любимым зрелищем царских детей. Действительно это было забавно. Около старта (протянутого перлиня между двумя миноносцами) выстраивалось около двадцати складных парусиновых тузиков. В каждом было по одному гребцу, конечно, сидящему спиною к носу, поэтому им приходилось оборачиваться, чтобы проверить направление движения шлюпки, а каждый поворот головы означал замедление в их усилиях грести. Вот тут‑то и получалось самое комичное: гребец в пылу стремления прийти первым на минуту забывал оглядываться, и это было уже достаточным, чтобы его тузик несся куда‑то в сторону. Наконец он спохватывался, резко поворачивал и неожиданно сталкивался с другим, а то и с двумя тузиками. Столкнувшиеся злились и волновались, боясь потерять время. Они готовы были вступить в драку и, позабыв все, переругивались, так что особенно пылких приходилось успокаивать. Смех несся со всех миноносцев.

Гоняющиеся шлюпки проходили мимо миноносцев, и каждый корабль криками старался подбадривать свои шлюпки. Эти крики нередко переходили в вопли, так близко команды принимали к сердцу успех в этих гонках. Одним словом, гонки создавали огромное оживление и захватывали всех, начиная с членов царской семьи и кончая командами. По‑видимому, это особенно нравилось ей.

Тем счастливцам, которым удавалось прийти первыми (у тузиков было три приза), получали из рук государя серебряные часы с императорским гербом. Это было гордостью не только самих получивших призы, а и всего корабля.

Нам повезло. Один тузик получил первый приз, и оба вельбота получили призы на офицерской парусной гонке. Командир был страшно этим доволен, и мы отпраздновали эту удачу парадным обедом.

Теперь предстоял царский смотр. Больше всего он касался меня, как старшего офицера, так как должен был заключаться лишь в том, что государь обойдет все помещения и осмотрит их. Следовательно, они должны были быть в блестящем порядке.

Нас беспокоил лишь вопрос, чтобы осмотр не был назначен слишком неожиданно. Задолго нельзя готовиться на миноносцах к осмотру, потому что помещения быстро теряют свой блеск из‑за того, что команда помещается тесно и они легко грязнятся от угля (наши миноносцы были угольными). На верхней палубе нашим больным местом были большие машинные вентиляторы, краска которых постепенно грязнилась и обтиралась, так как проходящие из‑за узости места терлись об них. Трудность была в выборе момента, чтобы не выкрасить их слишком рано, чтобы краску не успели испортить, но и не слишком поздно, чтобы краска успела «встать», а то, того и гляди, государь мог об нее запачкаться. К тому же начались довольно прохладные осенние ночи и краска долго не засыхала. После долгих колебаний, мы с боцманом решили, что момент окраски настал, и их выкрасили, рассчитывая, что смотр будет назначен дня через два, как сказал командиру начальник дивизиона. И, о ужас, вечером этого дня на «Штандарте» был поднят сигнал, что осмотр назначается на следующий день – утром. В довершение всех бед ночью пошел мокрый снег. Боцман укрыл злополучные вентиляторы брезентами в надежде, что они скорее высохнут.

Чуть свет я встал и побежал посмотреть, встала ли краска. Боцман был уже там, да я не был уверен, не провел ли он всю ночь рядом с ними. Он все время их ощупывал, точно от этого краска могла скорее засохнуть. Увы, она еще пачкалась и только‑только стала подсыхать. Ничего больше сделать было нельзя, и мы положились на удачу.

После подъема флага, все следили за правым трапом яхты, чтобы вовремя заметить, когда к нему подадут царский мотор и государь начнет спускаться по трапу, тогда надо было вызвать офицеров и команду во фронт.

В назначенный час государь сел в мотор, и тот отвалил от трапа. Осмотр должен был начаться с «Трухменца», так как он считался флагманским, потому что начальник Дивизиона держал на нем свой брейд‑вымпел[175] 175
  Брейд‑вымпел – широкий короткий вымпел, поднимаемый на грот‑мачте при нахождении на корабле начальника бригады или дивизиона, не состоящего в адмиральском чине.


[Закрыть].

Через несколько минут мотор уже подходил к нашему трапу, и государь был встречен рапортами командира и вахтенного начальника. Затем он обошел фронт офицеров и, как всегда, поздоровался с каждым отдельно и после этого с командой.

Его сопровождали: флаг‑капитан вице‑адмирал Нилов, наш начальник дивизиона, и флигель‑адъютант полковник Дрентельн[176] 176
  Дрентельн Александр Александрович (19.01.1868–1925), генерал‑майор свиты (06.12.1916), командир лейб‑гвардии Преображенского полка (с 28.11.1915).


[Закрыть].

Обойдя все помещения миноносца, государь по приглашению командира спустился в кают‑компанию, так как Ворожейкин хотел показать адрес, поднесенный миноносцу туркменами Ставропольской губернии, на пожертвования которых он был выстроен.

Вслед за государем спустились и все офицеры и я, как находившийся все время при осмотре корабля.

Его величество очень внимательно рассматривал адрес туркмен, и командир обратил его внимание на то, что миноносец совершенно неправильно назван «Трухменец», ибо ведь нет такой народности, которая называлась бы трухмены, а есть туркмены.

Государь улыбнулся и стал удивляться, откуда могло взяться такое мудреное название, как «Трухменец», и тут же стал объяснять, какие племена туркмен существуют и где они живут. Затем, обратясь к адмиралу Нилову, приказал сообщить морскому министру, что он переименовал миноносец в «Туркменец Ставропольский»[177] 177
  Корабль переименован приказом от 6 октября 1908 г.


[Закрыть]. Командир был этим чрезвычайно доволен. На этом смотр закончился, и, поблагодарив офицеров и команду, его величество отбыл на соседний миноносец.

За несколько дней до этого было получено извещение по радио, что крейсер «Олег», шедший в Либаву на присоединение к Гардемаринскому отряду[178] 178
  Просторечное название Балтийского отряда кораблей (см. комментарий к главе 1).


[Закрыть], сел на мель у маяка Стейнорт, недалеко от Виндавы.

«Олег» комплектовался Гвардейским экипажем, и им командовал капитан 1‑го ранга Гирс[179] 179
  Гирс Александр Константинович (08.11.1859–01.03.1917), генерал‑майор по адмиралтейству за отличие (25.03.1912), переименован в генерал‑майоры по флоту (08.04.1913).


[Закрыть], который только что получил это назначение. Несчастье произошло в светлое время и в хорошую погоду, и все недоумевали, как это могло случиться; как могла произойти роковая ошибка в счислении и крейсер оказался так близко от берега[180] 180
  Крейсер «Олег» утром 26 сентября определил девиацию у маяка Ино‑Ниеми и пошел к порту Императора Александра III. Утром 27 числа, желая точнее определить свое место, командир корабля и старший штурман старший лейтенант Н.Р. фон Ренненкампф провели корабль в непосредственной близости от обоих Дагерортских маяков (на западной оконечности о. Даго); таким образом, в 11 ч 18 мин место «Олега» было точно установлено по двум пеленгам. Однако уже в 13 ч 3 мин, при проходе траверза вехи Харилайд, был выявлен существенный снос корабля к востоку. Штурман на карте перенес место на две мили к западу и, не поставив в известность командира (!), изменил курс к западу на 3 º, что было, по сути, правильно, но недостаточно. Следуя далее на юг, курс проложили на плавучий маяк Сарычев, но его не обнаружили, приписав данное обстоятельство уходу маяка в порт. На деле причина была в продолжавшемся сносе к востоку и мгле. До маяка Стейнорт, по которому следовало определить место перед подходом к Либаве, оставалось 80 миль в открытом море. Несмотря на указание лоции о переменных течениях, опасность сноса корабля к востоку учтена не была, равно как и юго‑западный ветер. В 16 ч предприняли попытку определиться по глубинам. Результаты серии измерений как будто соответствовали изменению глубин на расчетном курсе, но, как потом выяснилось, в это время крейсер проходил над расположенной восточнее банкой Винкова с примерно такими же глубинами. В 20 ч 10 мин по левому борту открылся постоянный белый огонь, принятый за маяк Стейнорт. Вскоре, правда, слева во мгле был обнаружен силуэт берега, но командир хладнокровно ждал результатов штурманских вычислений, продолжая вести крейсер 13,5‑узловым ходом. Быстрое изменение пеленга на огонь, выдававшее малое до него расстояние, А.К. Гирса не насторожило. В 20 ч 30 мин крейсер был на камнях.
  Позже выяснилось, что за маяк приняли свет ацетиленового фонаря на лесопильном заводе в Павловской гавани. Крейсер находился в 4 милях к NOst 36 º от Стейнорта. Корабль снесло к востоку на 7,5 мили!
  Промеры показали, что «Олег» сидел на грунте до третьей трубы, глубина у носовой оконечности составляла 6 м. Имелись небольшие пробоины в носовом отделении и среднем бомбовом погребе. Попытки сняться собственными силами результатов не дали. Пришедшие из Либавы буксирные суда и крейсер «Богатырь» под флагом начальника Балтийского отряда контр‑адмирала В.И. Литвинова помочь также не смогли. 29 сентября удалось несколько сдвинуть корпус, но начавшаяся зыбь внушала большие опасения. Большую активность проявил командир порта Императора Александра III контр‑адмирал И.К. Григорович, пытавшийся собрать у аварийного корабля сильные буксиры, как казенные, так и частные. Только 4 октября совместными усилиями самого корабля, ледокола «Ермак», парохода «Могучий» и судна Балтийского спасательного общества «Олег» был стащен на глубокую воду. В тот же вечер своим ходом он пришел в Либаву.
  Состоявшийся 4–5 ноября в порту Императора Александра III суд (председатель – генерал‑майор Александров, временные члены – капитаны 1‑го ранга И.В. Студницкий, А.П. Курош, А.Г. Бутаков 1‑й и А.К. Цвингман, военно‑морской прокурор Воеводский) пришел к выводу, что посадка корабля на мель «произошла не от неизбежной на море случайности, а стала следствием явной неосторожности и невнимательности командира крейсера капитана 1‑го ранга Гирса 1‑го и старшего штурманского офицера крейсера старшего лейтенанта фон Ренненкампфа, проявленных ими в управлении кораблем». Решением суда (утверждено императором 1 декабря) первый был отстранен от командования крейсером, а второй арестован на две недели при каюте с приставлением часового (РГАВМФ. Ф. 407. Оп. 1. Д. 4827. Л. 1–33).


[Закрыть].

Это известие очень взволновало государя, и он приказал принять самые экстренные меры, чтобы как можно скорее крейсер снять с мели, что и удалось быстро сделать, и он вернулся в Кронштадт. Ему предстояло на долгий срок войти в док, и, следовательно, Гардемаринский отряд должен был уйти в заграничное плавание без него.

Поэтому возник вопрос, какой корабль назначить вместо «Олега», так как наличных трех кораблей в отряде не хватало для размещения корабельных гардемарин. Выбор пал на крейсер «Адмирал Макаров»[181] 181
  Полагая, что ремонт «Олега» займет продолжительное время, В.И. Литвинов 2 октября поставил вопрос о назначении в его отряд другого корабля, т. к. на оставшихся свободно разместить всех корабельных гардемарин и, главное, наладить эффективное их обучение было затруднительно. В качестве возможных «кандидатур» контр‑адмирал называл черноморский крейсер «Память Меркурия» (практически однотипный «Олегу») или два эскадренных миноносца типа «Пограничник». Главный морской штаб высказался за крейсер «Диана», но морской министр остановил выбор на «Адмирале Макарове».
  Балтийский отряд покинул Либаву 4 ноября, еще не имея сведений о снятии «Олега» и назначении ему замены.
  Здесь уместно будет сказать несколько слов о ремонте «Олега». Корабль осушили в доке 7 октября. Осмотр показал, что обшивка деформирована на ⅔ длины корпуса, в ней имелись четыре пробоины. Наиболее сильно пострадал правый борт. На правом же винте требовалось заменить одну лопасть. Сложность представляли работы по опусканию платформы в одной из кочегарок, а также замена выведенной из строя забортной водой электротехники. Стоимость исправления оценивалась примерно в 175 000 рублей. По мнению командира порта И.К. Григоровича, необходимо было либо провести за 5–6 недель авральный ремонт в Либаве, либо после двухнедельной временной починки перевести крейсер в Кронштадт и поставить на зимний ремонт. Сам адмирал высказывался за первый вариант. Так и решили. В итоге уже 3 декабря «Олег» вышел из дока, а 15 января присоединился к Балтийскому отряду в Гибралтаре.


[Закрыть], который недавно пришел из Средиземного моря, где на верфи в Тамарисе (у Тулона) была закончена его постройка.

Капитан 1‑го ранга Гирс был немедленно сменен с должности командира, и вместо него назначен наш начальник дивизиона – капитан 1‑го ранга Плансон, а его временно заменил старший из командиров капитан 2‑го ранга Теше, командовавший «Стерегущим»[182] 182
  Капитан 2‑го ранга Л.К. Теше командовал «Забайкальцем». Далее в описании аварии речь идет именно об этом корабле.


[Закрыть].

Я тогда никак не мог предполагать, что случай с «Олегом» как‑то затронет меня, а он коснулся и сильно изменил все мои планы.

Через неделю «Штандарт» под конвоем наших миноносцев снялся с якоря и вышел в море. Подходя к Кронштадтскому рейду, на нем был поднят сигнал, что государь выражает дивизиону благодарность и ему надлежит следовать по назначению. Поэтому мы отделились от яхты и вошли в гавань.

Вечером командир меня отпустил на берег, и я пошел к Ивановским. На корабль я вернулся женихом Н.В. Ивановской.

На следующий день дивизион в составе шести миноносцев вышел в море. Головным шел «Стерегущий». Погода стояла сравнительно хорошая, но дул довольно свежий ветер.

Наши миноносцы, которые отличались своей валкостью, сразу же начало сильно качать. Никогда я не испытывал подобного характера качки на других кораблях. Миноносец попеременно ложился то на один, то на другой борт и перед тем, как выпрямиться, задерживался, точно раздумывал – выпрямиться или продолжать крениться. На мостике, который был очень высоким, чтобы не упасть, приходилось держаться обеими руками. Очевидно, что в расчетах остойчивости миноносцев была допущена какая‑то ошибка.

Я отстоял вахту с 10 до 12 часов ночи, спустился в каюту и одетым прилег на койку и задремал. Вдруг почувствовал, что шум машин прекратился и, следовательно, миноносец остановился. В тот же момент в каюту постучался вахтенный и доложил, что командир требует меня к себе. Я выскочил из каюты и взбежал на мостик.

Кругом была полная темнота. Весь дивизион стоял, как‑то сбившись в кучу. Шла усиленная сигнализация фонарями Ратьера. Я ничего не понимал, что происходит. Только, когда командир мне сообщил, что головной миноносец наскочил на камни, мне все стало ясным.

Наш штурман, мичман Кукель, объяснил, что уже несколько времени тому назад он обратил внимание на то, что курс дивизиона идет слишком близко от Ревельстейнских мелей и сообщил свои опасения командиру. Командир приказал сообщить на головной миноносец. Но, пока они советовались и затем начали передавать Ратьером свои сомнения, «Стерегущий» почувствовал, что коснулся камня. Дал полный задний ход, да было уже поздно, он прочно засел на камнях. Остальные миноносцы застопорили машины.

Ближайший к «Стерегущему» миноносец принял от него буксир и стал пробовать его стащить, но из этой попытки ничего не вышло. Другие миноносцы зажгли прожекторы, чтобы было видно, если их будет наносить на камни.