Текст книги "Эксперимент. Самые жестокие исследования в психологии"

Автор книги: Ганс Айзенк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

Некоторые эксперты утверждают, что Соединенным Штатам в настоящее время уже приходится противостоять серьезной волне преступности, связанной с оккультизмом или сатанизмом, которая в ближайшем будущем, по-видимому, усилится и примет беспрецедентные масштабы (Jenkins and Maier-Katkin, 1991).

Доказательства

Каковы доказательства широко распространенных утверждений о преступлениях, совершаемых сатанистскими сектами? Бромли (Bromley, 1991) утверждает, что ни одному из перебежчиков не удавалось покинуть культовую организацию с какими-либо отчетными документами или достоверными доказательствами человеческих жертвоприношений или других преступлений. Малхерн (Mulhern, 1991) установил, что несмотря на многочисленные уголовные расследования предполагаемых преступлений сатанистских сект, доказать эти утверждения все же не удалось. Кеннет Ланнинг (Lanning, 1989, р. 82), специальный сотрудник отдела бихевиористских наук и исследований ФБР, который осуществляет надзорные функции и отвечает за случаи преступлений на сексуальной почве, пишет: «…сатанистское убийство может быть определено как убийство, совершенное двумя или больше лицами, которые сознательно планируют преступление и чьим главным мотивом является выполнение предписанного сатанистского ритуала, требующего убийства. Согласно этому определению, автор не может выделить ни одного документированного сатанистского убийства в Соединенных Штатах». Дебби Натан (Nathan, 1991, р. 76) сообщает: «Несмотря на продолжающиеся волнения, подпитываемые слухами о возможных противозаконных ритуальных действиях, следователям так ни разу и не удалось найти ни взрослых свидетелей, ни вещественные доказательства, которые можно было бы логически связать с происходившими на тот момент групповыми обрядами, случаями экстремального насилия или выпуском порнографической продукции». Джеффри Виктор (Victor, 1993, р. 107) утверждает: «Нет абсолютно никаких доказательств, подтверждающих существование организованной сети сатанистских сект, члены которых совершают сексуальное насилие над детьми с целью приобщения их к сатанистской идеологии». На основании результатов тщательно спланированного социологического исследования, проводившегося на западе штата Нью-Йорк в ответ на многочисленные свидетельства и заявления о преступлениях сатанистских организаций, Виктор (Victor, 1993, р. 4) пишет: «В этих заявлениях говорится о существовании секретной организации или сети, состоящей из преступников, которые поклоняются сатане и занимаются порнобизнесом, принудительной проституцией и торговлей наркотиками. Утверждается также, что преступники совершают сексуальные преступления и пытки детей с целью втягивания их в пожизненное поклонение дьяволу… По результатам моих исследований, эти утверждения беспочвенны и вводят общественность в заблуждение. Кроме того, они способствуют поддержанию атмосферы страха и особенно усилению беспокойства родителей за своих детей».

Рассказы отдельных людей, которые обычно приводятся в качестве доказательств того, что сатанистские секты являются порочными и жестокими организациями, губящими человеческую жизнь и нравственность, почти исключительно происходят из бульварной печати, популярной психологии или оккультных книг, газет (типа «National Enquirer») и телевидения и очень редко из научных публикаций в книгах или профессиональных журналах (MacHovec, 1992)

Антисатанисты и фундаменталистские религиозные организации на это отвечают, что следователи и ученые не хотят понимать, насколько большое значение придается в сатанистских сектах умению прятать доказательства и проводить психологическую обработку адептов. По мнению антисатанистских организаций, сатанистские секты распространены намного более широко, чем принято полагать, что они достаточно мощны, коварны, хорошо законспирированы, их практически невозможно обнаружить (Best, 1991). Кроме того, тела принесенных в жертву людей не удается найти, потому что их сжигают в переносных высокотемпературных печах или хоронят в двухъярусных могилах под законно похороненными телами, а иногда члены секты поедают их (Best, 1991). Как считают те, кто борется с сатанистскими организациями, члены сект преуспевают в мастерстве прятать тела и уничтожать доказательства. Кроме того, ужасы и истязания, которые творят сектанты, кажутся настолько невероятными, что мало кто из чиновников принимает всерьез рассказы тех немногих очевидцев, которым удавалось рассказать то, что они видели. Тем не менее антисатанисты утверждают, что поразительное сходство рассказов разных очевидцев все же делает сообщения о злодеяниях сатанистских сект заслуживающими доверия. Кроме того, истории, рассказываемые детьми, могут считаться достоверными доказательствами деятельности сатанистских сект, поскольку дети редко обманывают. Антисатанисты утверждают, что дети невинные и чистые жертвы и нисколько не заинтересованы в том, чтобы лгать взрослым. Однако в исследовательской литературе отмечается, что дети действительно могут давать ложные свидетельства относительно происходивших с ними действий и событий (Ceci and Bruck, 1993). Дети, даже очень маленькие, действительно могут лгать, когда на них оказывается давление или у них есть соответствующий мотив. Кроме того, люди, интервьюирующие детей-свидетелей, могут существенно повлиять на их свидетельские показания (Bartol and Bartol, 1994; Ceci and Bruck, 1993).

Другим источником доказательств существования сатанистских сект являются свидетельства тех взрослых, которые подвергались ритуальному насилию в детском возрасте. Этими «жертвами» или «свидетелями», как правило, являются женщины лет тридцати – сорока, которые рассказывают о своем стремлении избавиться от влияния сатанистского прошлого, и происходит это обычно на сеансах психотерапии (Jenkins and Maier-Katkin, 1991). Очень часто у этих свидетелей обнаруживаются многочисленные психические расстройства, которые, как принято считать, вызваны травмами, перенесенными во время пребывания в руках сектантов. Дарри Каханер (Kahaner, 1988), клиницист, который работает с оставшимися в живых членами сект, утверждает, что практически все, кто побывал в детстве во власти сект и дожил до взрослого возраста, которых он знал, страдают множественностью личности. Дженни из книги «Suffer the Child» (Spenser, 1989) утверждала, что у нее было несколько сотен различных личностей. Согласно Дженкинсу и Майер-Каткин (Jenkins and Maier-Katkin, 1991), многие из взрослых, которые остались в живых после предполагаемых случаев ритуального насилия, перенесенных в детстве, – люди с серьезными эмоциональными нарушениями, которые имеют длинный перечень различных психологических расстройств и страдают зависимостью от психоактивных веществ. Многие происходят из строгих, часто пуританских, фанатичных религиозных семей, где очень распространенным делом были суровые телесные наказания (Mulhem, 1991).

Нет достаточной уверенности в том, что клиницисты, которые сообщают о многочисленных жертвах сатанистских сект в своей практике, сами не являются излишне озабоченными или даже помешанными на поиске таких сект (Mulhem, 1991). Иными словами, клиницист может иметь безоговорочное предубеждение относительно сект еще до того, как начинает выслушивать пациента. У впечатлительных, страдающих эмоциональными расстройствами пациентов может под влиянием такого клинициста сформироваться соответствующая установка, и они без определенного умысла станут сочинять красочные истории об ужасах, которые они «пережили» под властью секты. Внимательный читатель сразу узнает в этом явлении ятрогению.

Если нет никаких доказательств в поддержку преступного характера деятельности сатанистских сект, то почему же этот миф так упорно сохраняется? Многим людям нравятся страхи и ажиотаж, которые окружают истории о странных человекоподобных созданиях: дьяволах, вампирах, оборотнях, снежном человеке, йети, НЛО и инопланетянах. Они верят в них, потому что это добавляет остроты в их повседневную жизнь. Сходите в любой книжный или букинистический магазин, в котором продаются книги в мягкой обложке, и вы найдете многочисленные полки книг о сатанистских сектах и оккультизме, часть из которых претендует на то, чтобы называться документальной литературой.

Помимо всего прочего, исторические и антропологические исследования показали, что вера в демонов и другие мистические злые силы процветает во времена длительной социальной нестабильности и ожидания социальных катаклизмов (Stevens, 1991). Озабоченность, вызванная предчувствием распада общества или ощущением того, что молодежь не развивается в нужном направлении и чрезмерно подвержена влиянию злых сил, обеспечивает питательную среду для обвинений, преследований и притеснений отдельных групп и видов деятельности, которые становятся мишенями различных крестовых походов за нравственность и кого обвиняют во всем том, что пошло не так, как надо. Музыка в стиле «хэви метал», игры наподобие «Темниц и драконов», бесцельное времяпрепровождение, компьютерные игры, кино и индустрия развлечений вообще – все это становилось мишенями нападок и называлось влиянием дьявола на умы молодежи.

Джеффри Виктор (Victor, 1993) предсказывал, что ажиотаж вокруг сатанистских сект и крестовый поход за нравственность, который подогревает этот ажиотаж, в начале 2000-х годов будет продолжаться и даже усилится. Это особенно касается случаев, связанных с преследованием тех сатанистов, которые подозреваются в ритуальных сексуальных преступлениях против детей. Причиной усиления активности антисатанистского движения являются вступление в крестовый поход за нравственность, предпринимаемый христианским правым движением многих национальных организаций, обеспокоенных жестоким обращением с детьми, а также авторитетных психотерапевтов. Многие из этих психотерапевтов специализируются на лечении пациентов со множественными личностными расстройствами. В социологическом опросе, проводившемся среди членов АРА в 1991 году, 30 % респондентов указали, что им доводилось работать как минимум с одним клиентом, утверждавшим, что он пострадал от сатанистских ритуальных преступлений, а 93 % (по данным второго опроса) из тех, кто работал с такими пациентами, были уверенны, что эти истории истинны (Wright, 1993а). Подливают масла в огонь и полицейские эксперты (многие из которых сами являются ярыми религиозными фундаменталистами), специализирующиеся на сатанистских сектах и устраивающие конференции и профессиональные семинары по этому вопросу.

Виктор отмечает, что маленькие города и сельские районы особенно восприимчивы к шумихе вокруг сатанистских сект, поскольку жителей этих мест глубже всего затрагивают наболевшие экономические проблемы, и к тому же в таких местах постоянно проживает много христианских фундаменталистов. Некоторые впечатлительные молодые взрослые, главным образом женщины, «вспоминают» во время психотерапевтических сеансов, что стали жертвами сатанистского ритуального преступления, часто обвиняя в этом непосредственно своих родителей. Эти утверждения зачастую поддерживаются их психотерапевтами, которые часто сами начинают чересчур интересоваться чрезмерными реакциями своих пациентов. К сожалению, эти «…утверждения могут легко приводить к незаконным арестам и нанесению ущерба репутации семей, как это имело место во многих случаях в прошлом» (Victor, 1993, р. 299).

Извлечение человеком из глубин своей памяти событий многолетней давности, когда он предположительно стал жертвой ритуального преступления, известно как феномен восстановленной памяти. Такой синдром восстановленной памяти возможен при условии, что эмоционально болезненные или травмирующие события подсознательно помещаются в глубинные тайники мозга и постоянно находятся там до тех пор, пока не будут извлечены на свет в результате умелого систематического поиска, проводимого психотерапевтом или гипнотизером. Однако в самом ли деле мозг работает таким образом или нет, остается неясным. В это верится с трудом, особенно если речь идет о длительных, частых и ставших привычными эпизодах ритуального насилия. Имеющиеся на данный момент факты свидетельствуют скорее о том, что люди могут вспомнить подобные события, если захотят. Некоторые детали могут забываться, но не все. Следовательно, большая часть из тех, кто, став взрослым, вдруг вспоминает множество травм, нанесенных им в детстве, по мнению многих экспертов, страдают синдромом ложных воспоминаний. Хотя самого события могло никогда не происходить, некоторые люди склонны уверить себя в том, что оно действительно произошло.

В ответ на рост числа обвинений в ритуальных преступлениях группа обвинявшихся родителей в 1992 году сформировала Фонд синдрома ложных воспоминаний, зарегистрированный в Филадельфии. В начале 1993 года в фонде состояло приблизительно 3700 человек, и он продолжал быстро расти (Wright, 1993b). Мартин Гарднер (Gardner, 1993) писал, что синдром ложных воспоминаний является кризисом душевного здоровья 1990-х годов. «То, что пережитые в детском возрасте травмы могут быть полностью забыты на целые десятилетия, – большой психологический миф нашего времени, миф, который не только оказывает разрушительное воздействие на добропорядочные семьи, но и наносит огромный ущерб психиатрии» (Gardner, 1993, р. 371).

В оставшейся части главы мы рассмотрим некоторые психологические объяснения насильственного преступления вообще. В предыдущей главе и в начале этой мы все более и более сосредоточивались на предумышленном убийстве и рассмотрели определенные его типы. Теперь пришло время вернуться немного назад и более широко рассмотреть природу человеческого насилия с теоретической точки зрения.

Психологические факторы преступлений, связанных с насилием

Импульсивное насилие

Преступления против личности часто считаются следствием импульсивных, совершаемых без подготовки и непредсказуемых действий людей, доведенных до невменяемого состояния. Согласно такой точке зрения, человек, который наносит тяжкие повреждения другому человеку, а иногда и убивает его, действует импульсивно, вымещая зло на жертве без заранее обдуманной или запланированной стратегии. Безусловно, такая точка зрения отчасти свидетельствует в пользу усиления контроля над продажей огнестрельного оружия. Если бы оружие не было настолько доступным, преступники бы не ранили и не убивали своих жертв, по крайней мере не могли бы делать это с такой легкостью. Мы также видели, что одновременно с существенными достижениями в технологии производства скорострельного и автоматического оружия и увеличением его доступности за последние десять лет значительно возросло количество невинных людей, погибших от рук массовых убийц. Однако достижения технологии и доступность оружия – это всего лишь одна из причин.

Некоторые теоретики полагают, что люди с определенными особенностями личности или характера при определенных обстоятельствах более склонны реагировать агрессивно. В книге «Человеческая агрессия» (Violent Men) Ханс Точ (Toch, 1969) утверждает, что самые кровавые происшествия могут быть следствием осуществления хорошо усвоенных, сознательно продуманных стратегий, построенных на насилии, которые кажутся некоторым людям эффективными при разрешении межличностных конфликтов. Таким образом, насилие это не просто импульсивное действие человека; это действие совершается человеком, который привык в определенных ситуациях реагировать агрессивно. Точ считает, что, исследовав биографии агрессивных людей, мы обнаружим удивительное сходство в их подходах к межличностным отношениям. Вероятно, они еще с детских лет усвоили, что агрессия помогает им добиться желаемого. Они эффективно применяли агрессивные реакции, чтобы получать позитивное или негативное подкрепление. С помощью насилия они добивались того, чего хотели, или избегали неприятных ситуаций.

Точ утверждает, что оскорбления и покушения на репутацию и статус человека – главная причина возникновения привычки к агрессивному поведению. Удар по чувству собственного достоинства человека, который не обладает достаточными (например, вербальными) навыками разрешения споров и конфликтов, может способствовать вспышке агрессивности. Это особенно справедливо, если в среде, в которой этот человек воспитан, принято разрешать споры при помощи физической силы.

Подобным образом рассуждает и Берковиц (Berkowitz), который выдвигает гипотезу, что люди иногда агрессивно реагируют не потому, что предвосхищают успех или неудачу от своих действий, а потому, что «ситуационные стимулы вызывают такие ответные действия, которые они привыкли совершать или которые общеприняты для данных условий» (Berkowitz, 1970, р. 140). Это значит, что у людей образовалась условно-рефлекторная агрессивная реакция (а точнее, классический условный рефлекс), выработанная в ходе предшествующего опыта поведения в подобных ситуациях. В некоторых случаях, согласно Берковицу, мощные стимулы окружения, по сути, вызывают импульсное поведение. В подобных условиях «мышление» человека становится сильно упрощенным, «бездумно» реагирующим на стимулы хорошо заученным способом. Таким образом, некоторые люди «впадают» в ярость, импульсно и автоматически реагируя на отрицательные переживания, вызванные отрицательными или вредными стимулами. Отрицательными или вредными стимулами может быть все что угодно, начиная от «несимпатичного» лица и кончая физическим насилием со стороны другого человека. Однако человек вряд ли будет действовать агрессивно, если не поступал так в подобных ситуациях в прошлом.

Аналогичную точку зрения выражает Зилльман (Zillman, 1979, 1983), который убежден, что познавательные и мыслительные процессы в состоянии сильного эмоционального возбуждения сильно нарушаются. В подобном состоянии, например в гневе, – человек, который обычно обдумывает свое поведение, начинает действовать, не задумываясь, в соответствии со сложившимися у него стереотипами. Поэтому в состоянии очень сильного эмоционального расстройства недружелюбные или агрессивные действия, скорее всего, переходят в разряд «импульсных» (данный термин Зилльман ассоциирует с силой привычки). Действия становятся настолько привычными, что не требуют ни времени, ни усилий для обдумывания. Другими словами, действия производят впечатление «бессмысленных». Следовательно, импульсивное поведение не является чем-то необычным, не свойственным поведению человека: оно отражает привычные способы реагирования, которые человек, скорее всего, отверг бы в состоянии более низкого возбуждения или в нормальных условиях.

И Точ, и Берковиц, и Зилльман считают, что многие люди, переживая сильные эмоциональные реактивные состояния, не способны учитывать последствия своих агрессивных действий. Сильное возбуждение блокирует когнитивную обработку информации настолько, что человек вообще не в состоянии обдумывать свои действия. Окружение и релевантные внешние стимулы подавляют внутренние опосредующие процессы, которые ослаблены чрезвычайно высоким уровнем возбуждения. Конечно, хотя эта концепция «возбуждения» объясняет наиболее часто встречающиеся и обычные случаи насилия, происходящие в большинстве обществ, многие серийные и массовые убийцы, как мы узнали из этой главы, более склонны обдумывать и просчитывать свои убийства. Эти преступники, совершающие не одно убийство, любят фантазировать, мечтать и мысленно репетировать свое преступление перед фактическим его совершением.

Преступники с завышенным и заниженным самоконтролем

Одной из самых эвристических гипотез о происхождении насилия было объяснение, предложенное Эдвином Мегарджи (Megargee, 1966), который выделил в агрессивной популяции два полярных типа личности: лица с заниженным самоконтролем и лица с чрезмерным самоконтролем. Личность с заниженным самоконтролем имеет недостаточно механизмов, сдерживающих агрессивное поведение, и при наличии малейшего повода или провокации совершает агрессивные действия. Агрессия является для таких людей стереотипом поведения, который становится обычной реакцией, если они расстроены или рассержены.

И наоборот, личность с завышенным самоконтролем имеет хорошо развитые механизмы сдерживания агрессивного поведения и неукоснительно пользуется ими даже перед лицом провокации. Этот человек хорошо усвоил (или у него сформировался условный рефлекс) последствия агрессивного поведения (реальные, воображаемые или подразумеваемые). Человек с высоким самоконтролем – это социализированная или, возможно, сверхсоциализированная личность, которая с готовностью ассоциирует нарушения социальных нравов и правил, продиктованных другими людьми, с потенциальным и последствиями в виде наказания. Он даже чаще других твердит: «Если я нарушу правила, меня накажут». Вспоминая дихотомию Айзенка, мы могли бы утверждать, что интроверт во многом напоминает личность с высоким самоконтролем, тогда как экстраверт демонстрирует черты личности с низким самоконтролем.

Однако, по мнению Мегарджи, может случиться так, что в результате фрустрации или провокации даже обладающий высоким уровнем самоконтроля человек окажется выбит из колеи. Если такое происходит, то он может сорваться и повести себя агрессивно, возможно даже превосходя уровень агрессивности, демонстрируемый человеком с низким самоконтролем. Поэтому в соответствии с типологией, основанной на уровне самоконтроля, самые зверские и неожиданные убийства часто совершаются сдержанными, ограничивающими себя лицами. Также оказывается, что многочисленные массовые убийства семей совершаются членами семей, характеризуемыми высоким уровнем самоконтроля. Так, соседи, друзья и родственники были потрясены убийством, которое совершил «хороший, тихий, воспитанный мальчик»:

«В этот четверг, сразу после похорон трех девочек, 16-летнему мальчику-хористу, которого считали „чудо-ребенком“, было предъявлено обвинение в том, что он заколол их до смерти.

Тела девочек были найдены в понедельник, лицом вниз в ручье в глухом лесу, примерно в четверти мили от домов.

По словам члена медицинской комиссии штата, у двух девочек было примерно по 40 ножевых ранений, а у третьей – восемь Смертоносным оружием, как полагают, был охотничий нож» (Тот Stuckey Associated Press release, October 14, 1977).

Чтобы эмпирически проверить гипотезу Мегарджи, Блэкберн (Blackburn, 1968) разделил группу опасных преступников на экстремально жестоких и умеренно жестоких. Экстремально жестокими (assaultive) считались те, кого обвиняли в убийстве, непредумышленном убийстве или в покушении на жизнь. Умеренно жестокими считались те преступники, которые намеренно нанесли своей жертве тяжкие телесные повреждения или пытались их нанести. По результатам личностного тестирования экстремально жестокие преступники оказались существенно более интровертированными, конформными, обладали более развитым самоконтролем и проявляли меньше недружелюбия, чем умеренно жестокие. Кроме того, их экстремально агрессивные действия происходили только в ответ на продолжительные или повторные провокации (реальные или воображаемые).

В другом исследовании (Tupin, Mahar and Smith, 1973) было установлено, что у осужденных убийц, имеющих за плечами опыт ряда насильственных преступлений, в детстве намного чаще случались приступы гиперактивности, драки, истерики и другие признаки, свойственные экстравертам, чем у сопоставимой группы убийц, не имеющих предшествующего криминального опыта. В других клинических исследованиях было установлено, что среди людей, совершивших «непредвиденные убийства» (не имевших на момент совершения убийства криминального опыта), встречались интроверты и лица, мучимые чувством неполноценности, одиночества и разочарования (например: Weiss, Lamberti and Blackburn, 1960; Blackburn, Weiss and Lamberti, 1960). Все эти признаки характерны для лиц с развитым самоконтролем.

Ли, Зимбардо и Бертолф (Lee, Zimbardo and Bertholf, 1977) приводят данные ограниченного, но подходящего к данному случаю обследования небольшой группы из девятнадцати убийц. Десять из них были отнесены в разряд «непредвиденных убийц», поскольку в их биографии ранее не было зарегистрировано никаких других преступлений, тогда как девять оставшихся оценивались как закоренелые преступники, арестовывавшиеся ранее за насильственные действия. Обе группы были обследованы с помощью Стэнфордского опросника на выявление застенчивости (Stanford Shyness Survey) и Миннесотского многопрофильного личностного опросника (MMPI). По Стэнфордскому опроснику у восьми из десяти людей, совершивших непредвиденные убийства, была выявлена «застенчивость», тогда как среди девяти закоренелых преступников застенчивым оказался только один. Согласно результатам MMPI, в группе лиц, совершивших непредвиденные убийства, выявилась тенденция к значительно более сильному самоконтролю и пассивности, чем в группе закоренелых преступников, для которой характерной оказалась тенденция к недостаточному самоконтролю и большей самоуверенности.

Эти результаты вкупе с результатами других наблюдений привели исследователей к выводу, что люди, которые привыкли чрезмерно контролировать свое поведение, способны при несрабатывании «внутренних ограничителей» на более экстремальные насильственные действия, чем те, кто контролирует свое поведение не так строго.

В настоящее время собраны некоторые доказательства, позволяющие предполагать, что лица, совершающие преступления против личности, могут по своим качествам попадать в разные места континуума «низкий самоконтроль – высокий самоконтроль» с максимумами на полярных концах континуума. Можно выдвинуть гипотезу, что среди преступников с низким уровнем самоконтроля большую часть составят «привычные» преступники. Преступники с чрезмерным самоконтролем, которые обычно не имеют за плечами криминального опыта, чаше всего совершают лишь одно импульсивное преступление, но чрезвычайно тяжкое, возможно со смертельным исходом.

Однако факты, полученные в самое последнее время, говорят в пользу того, что и недостаток, и избыток самоконтроля так же часто встречаются среди людей, не совершавших насильственные преступления, как и в популяции преступников (Henderson, 1983). Этот может означать, что схема Мегарджи оказывается при объяснении различных типов насилия не настолько полезной, как первоначально ожидалось. Кроме того, параметр степени самоконтроля совсем не учитывает роли ситуационных параметров. Например, люди, которые ведут себя пассивно и неуверенно, чаще испытывают сильную фрустрацию и оказываются в различных ситуациях, в которых они ощущают угрозу, опасность и бессилие. Ли, Зимбардо и Бертолф (Lee, Zimbardo and Bertholf, 1977) пытались соотнести этот недостаток социальных и вербальных навыков с поведением «непредсказуемых убийц», которые обычно являются стеснительными людьми без навыков межличностного общения, необходимых для самоутверждения в социальных условиях. Тем не менее большинство стеснительных людей не станут совершать «непредвиденные убийства».

Когда людям не хватает навыков и стратегий, чтобы изменить по крайней мере некоторые из своих социальных ситуаций, это, как правило, порождает чувство беспомощности. Это чувство, в свою очередь, вызывает один из двух вариантов ответа: наступление (атака) или уход (изоляция). Реакция по типу ухода, как пишет Мартин Селигман (Seligman, 1975), часто называется реактивной депрессией или выученной беспомощностью. Человек чувствует, что ничего нельзя сделать, чтобы изменить это затруднительное положение, так зачем же беспокоиться? Подобным образом реагируют на жизненные обстоятельства нищие, опустившиеся люди, утратившие надежду на улучшение своей жизни.

С другой стороны, альтернатива заключается в том, чтобы напасть, наброситься в отчаянии, особенно если человек верит, что такая реакция может улучшить обстоятельства его жизни. Люди, совершившие «непредвиденные убийства», которые жили пассивно и кого всю жизнь третировали, возможно, прибегли к последней и решительной попытке изменить то, что с ними происходит. Их смертоносное насилие может быть шагом отчаяния, попыткой получить немедленный контроль над своей судьбой без учета последствий таких действий. В связи с этим можно было бы задать интересный вопрос: какой вариант ответа в безнадежных, по всей видимости, условиях является более адаптивным – оставаться в состоянии депрессии и безнадежности, покончить жизнь самоубийством или совершить какое-либо насилие в отчаянной попытке изменить положение?

Когнитивная саморегуляция и насилие

Тема импульсивного поведения подвела нас к необходимости рассмотреть то, что некоторыми представителями теории социального научения и когнитивных теорий называется механизмами саморегуляции. Психологические исследования показывают, что эти механизмы могут быть чрезвычайно важным фактором в проявлении насильственного поведения. Многочисленные исследования показывают, что применение различных коррекционных подходов, которые улучшают работу системы саморегуляции у агрессивных людей, действительно оказывается наиболее перспективной стратегией сокращения насилия (Serin and Preston, 2001). Согласно теории социального научения (например, Bandura, 1983) и социальной теории познания (Bandura, 1986, 1989), мы способны осуществлять значительный когнитивный контроль над нашим поведением. Когнитивные способности дают нам возможность выйти за пределы настоящего и думать о будущем и прошлом даже при отсутствии непосредственных сигналов окружающей среды. Эта способность абстрактного мышления позволяет нам управлять собственным поведением, думая о возможных последствиях. Однако обстоятельства иногда ослабляют когнитивный контроль и облегчают импульсивные действия. Поэтому при известных условиях наши действия скорее подчинены внешним стимулам, чем механизмам познавательной саморегуляции.

Процесс саморегуляции предполагает развитие и совершенствование познавательных структур и понятий, которые являются продуктом научения. Как уже говорилось, мир, каким мы его знаем, базируется на наших когнитивных структурах, которые представляют собой неспецифические, но упорядоченные репрезентации предшествующего опыта. Некоторые люди обладают большим количеством структур, чем другие, а некоторые отклоняются от того, что большинство людей считает «правильными» структурами мира и человеческой природы. Люди, усвоившие много разнообразных и сложных структур, способны оценивать поведение более тонко, чем люди, обладающие немногочисленными и грубыми структурами. Например, человек с большим арсеналом сложных концепций будет менее склонен считать убийцу просто «больным» или «зверем», но сможет увидеть в нем личность, обладающую множеством различных убеждений и мотивов.