Текст книги "Хозяйка музея"
Автор книги: Галина Артемьева
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Пожалуйста, женись на мне!
Ведь ты любишь меня, да? Точно? Любишь-любишь? Честно?
Я не могу больше одна, не могу.
Почему мы не можем всегда быть вместе? Я понимаю, понимаю. «Всегда» – слишком емкое слово. Никогда не говори «никогда». Никогда не говори «всегда». Это не человеческие категории. Это абсолют. Ты прав. Прав. Да.
И вот именно поэтому – женись на мне. Мы же не вечны. Сколько можно ждать? Год, два, три, четыре…
И чего ждать?
Ты надеешься встретить другую? Красивее, добрее, удачливее меня? Может быть, богаче, успешнее? Только знай: никто-никто не будет любить тебя так, как я! Никогда! Потому что мне нужен ты. Только ты. Твое существо. Твое тепло. Твое дыхание.
Не твои деньги. Не твоя карьера, как этим сучкам вокруг.
Ты же это понимаешь, чувствуешь, интуичишь, правда?
И помнишь, помнишь… еще год назад, в том апреле, ты сказал, что хорошо бы уж нам зажить общим домом. Я же тебя за язык не тянула тогда, ты сам сказал.
Я после этого не стала настаивать, давить на тебя, напоминать. Я не хотела, чтоб ты думал, что я только и ждала, чтоб поймать тебя на слове.
И вот уже опять весна. И все по-прежнему. Я одна. Я жду твоих звонков. Потом жду встреч. Потом опять звонков. Так же не может вечно продолжаться. Надо же что-то решить.
Или – или.
Мои годы уходят. Тут нечего смеяться. Это ты зря. Это не кокетство. Они уходят. Это неважно, что я прекрасно выгляжу, что моложе кажусь. Они уходят. Задержать их, остановить никто не может.
В конце концов само время отвернется от меня. Оно не простит. Я ребенка хочу! Знаю, знаю, ты против. «Мир слишком жесток». А когда он был не жесток? В прошлом веке? В тридцатые? В сороковые? В пятидесятые? Или когда ты родился? Твои-то родители рискнули. И ты же рад, что живешь на белом свете! Ты любишь жизнь. Почему бы и нам не рискнуть? Неужели мы самые слабые в этом мире и не сможем собственного ребенка защитить, если что?
И про конец света не надо думать.
В средние века тоже был конец света.
Сто лет назад тоже был конец света.
Разве нет?
И ничего. Все рождались и умирали, как положено. И страданий каждому выпадало, сколько на роду написано, а не сколько любящие родители ожидали для своего ребенка. Кому-то больше, кому-то меньше. Разве можно целую жизнь прожить без мук, без страданий? И все равно – лучше ее прожить, чем не появиться на свет. И в чем тогда смысл нашей жизни, твоей отдельно взятой жизни, если ты без следа исчезнешь, ничего после себя не оставишь, никому свою любовь не отдашь без остатка?
Пойми, я именно от тебя хочу ребенка. Маленького тебя. Чтобы он во всем был ты. Так же глаза щурил на солнце, так же в воду нырял с разбега, так же ногти смешно стриг коротко-прекоротко, так же волосы со лба откидывал. Ты бы его всему научил, что сам умеешь. Он был бы твой самый верный друг…
И вот я не понимаю, чего ты боишься? Жизни? Самой жизни?
Ты приходишь ко мне, ты хочешь нашей близости, ты любишь, как я готовлю, тебе со мной не скучно, тебе нравится, как я выгляжу, как одеваюсь.
Тогда почему же? Почему мы не можем?
Если ты не хочешь навсегда со мной, значит, просто осознанно меня используешь. Как машину напрокат берут. На время. Для собственного удобства на данном отрезке времени и пути. Но ведь машину в случае чего просто так не бросишь, когда надоест и новую заимеешь: найдут брошенную, накажут, оштрафуют.
А со мной выходит – можно… У меня чувство, что ты в любой момент, в любой удобный для тебя момент можешь просто слинять. И все эти мои годы с тобой канут в пропасть.
И что мне тогда будет вспоминаться?
Мои мольбы о ребенке, как о пощаде приговоренного молят? Мое сидение у телефона в ожидании звонка? Ощущение пустоты? Или, как в Питере, ты к друзьям укатил, хотя мы собирались вместе время проводить, и меня одну на целую неделю оставил? Одну в чужом городе, о котором я год мечтала. Чтобы с тобой туда вместе поехать. А осталась почему-то одна, как никогда, как нигде. Мы только в поезде на обратном пути и встретились, и ты даже не извинился.
«Ведь мы с тобой два холостяка, да? Можем уйти в загул?»
Все правильно. Все удобно. Ты – холостяк. Сейчас. Подожди. Погуляй-погуляй. Через десять лет пооблезешь, пылью покроешься. И станешь уже не холостяк – бобыль. И нужен будешь какой-нибудь молоденькой курочке не ради своих вставных перламутровых зубов, если осилишь когда-нибудь себе такие соорудить, не ради красивых прыжков в воду, а из-за мифического ореола собственной ценности, который ты так здорово, талантливо, незаметненько умеешь вокруг себя создать.
Только и у тебя времени-то особо нет.
И через десяток годков никто долго обманываться твоими прелестями не станет. И тогда начнешь ты – ты! – просить:
– Люби меня! Будь со мной! Пожалуйста!
Вот тогда-то настанет момент. Тогда-то тебя твое давнее предательство и настигнет. Вспомнишь тогда меня. Как ты годами мою живую душу в тисках держал. Как юлил и трусил. Как не давал зародиться ребенку, о котором я так мечтала.
Видно, только тогда и поймешь.
Валяй. Вали отсюда. Живи эти годы без меня. И когда жизнь напинает как следует – мир ведь «слишком жесток», сам знаешь, не возвращайся.
И все я понимаю. И никто не виноват. Я сама себе столько всего напридумывала…
Ты, какого я люблю, целиком придуманный.
Мужественный, благородный, сильный, веселый…
Но если бы ты вправду таким был, то разве я чувствовала бы постоянную боль и унижение?
Хватит мне ощущать себя никчемной, брошенной, одинокой! И ты – не единственный в мире мужчина, от которого могут родиться дети.
От тебя как раз вряд ли смогут. Раз за пять наших лет не родились.
И кто от тебя родится, если что?
Такой же трус и поганец. Пользователь…
Ты думаешь, ты чего-то добьешься в жизни, если всегда будешь остерегаться и просчитывать наперед?
Нет! Судьба за тебя уже давно все просчитала. Ты мне душу помотал, а теперь она тебе помотает!..»
Дочка расплакалась.
Сердце Елены Михайловны не выдержало. Не смогла она молча пройти к себе, рванулась в комнату своей девочки:
– Боже мой, Риточка, что с тобой? Что ты там бормочешь в темноте?
– Мама, я же просила тебя! Без стука ко мне не… – Рита старалась перевести дыхание.
– Ну, извини, прости. Я просто подумала: без света, плачешь…
– Да не плачу я, мама, оставь! Пробы у меня завтра очередные. Роль идиотская. Все равно ничего не выйдет, все зря. Иди спать, не волнуйся.
– Ну и брось ты ее, раз идиотская. Брось ее, деточка. Не стоит она того!
Сколько боли и силы вложила мать в эти слова!
– Да я уж и сама думаю… Не волнуйся, мамочка. Все будет хорошо. Увидишь. У меня все в порядке.
Вот только этим желанием – чтобы все у дочки пошло хорошо и именно так, как она о том мечтает, была полна душа Елены Михайловны.
Пусть у меня все кончено.
Пусть я есть и буду одна. Я привыкла и приняла.
Но Риточка! Пусть Риточке улыбнется счастье…
Простые будни
Сегодня с утра в счастье особенно верилось.
Вот и Риточка позвонила. И голосок ясный, веселый:
– Ты как в своем музее, мамуль? Хорошо там?
– Не то слово, детка! Замечательно! Тут просто диво. Неожиданное и чудесное. При встрече расскажу.
– А меня на роль утвердили. В длиннющем сериале. Буду богатая, – радостно поделилась дочка.
– Ох как хорошо!
– И еще… Я теперь одна. Рассталась насовсем…
– С этим поздравлять? – осторожно спросила Елена Михайловна.
– Да! – прозвучал уверенный ответ. – Сегодня все мои новости хорошие, мам.
– Тогда – в новую жизнь! Вперед! Все будет замечательно. С сегодняшнего дня!
– Я знаю, мамочка. Почему – сама не отвечу. Но знаю, что все-все к лучшему.
Елена Михайловна и принялась за работу с удивительным ощущением грядущего счастья.
День не обманул. Все было еще восхитительнее, нежнее и неожиданнее, чем в утро ее приезда. И воздух весны, и речная рябь, и солнечная дневная тишина, и дивные шедевры из музейного хранилища. Понятно было, что счастье не дарится на веки вечные. Что его надо впитать каждой клеткой на память оставшейся земной жизни – и дальше… дальше… Сохранить в тайне. Тогда чудо достигнет мистической концентрации, и мысль о нем станет опорой в периоды внутреннего опустошения.
Такие тонкости по отношению к исключительным моментам бытия копились из поколения в поколение и унаследовались Еленой Михайловной как родовое благословение.
Она не растратила попусту ни лучика, ни одной счастливой минуты. Смотрела, слушала, вдыхала. Сосредоточенно работала, не допуская, как в первый день, проявлений восторга.
Радовало ее и то, как умно заведено все в этом заштатном удивительном музее. Полноценные каталоги. Опись единиц хранения. Причем опись подробная, вплоть до того, когда и у кого куплено произведение, при каких обстоятельствах. В большинстве случаев прилагалась расписка художника или предыдущего владельца в получении денег, что само по себе могло считаться достойным экспонатом. Еще бы – собственноручный автограф Репина или Серова!
– Это все папа завел. Потомки оценят, говорил. Вот видите… Это вряд ли… Тут ошибся, – комментировала Афанасия, показывая все новые и новые музейные достопримечательности.
– Система учета у вас замечательная! – восхищалась Елена Михайловна, – Как в лучших музеях мира.
– Да. Это так. Все в компьютер занесли. Каждый экспонат сфотографировали, описали подробно. Так что не только теперь на бумаге. В электронном виде – тоже. Только если исчезнут экспонаты, электронный вид – что? Тень… Слезное воспоминание об утраченных временах.
– Верно, – вздохнула Елена. – Но я же здесь не просто ради того, чтоб полюбоваться. Хотя оно того стоило. Но я затем, чтобы меры принять. И мы их примем, уверяю вас. Такие сокровища без сигнализации – это же просто ужас… И слов других нет. В любой момент залезут… Что говорить… Даже храмовые иконы похищают! Но то, что у вас все так грамотно и современно поставлено, – приятная неожиданность.
– А это все Доменик. Специалист именно в этой области. Французский у нас диплом.
– Во Франции учился? – удивилась Елена. – Как же Вам удалось?
– И не только… учился, – улыбнулась Афанасия, – но там и родился. Мама моя все мечтала, чтобы я уехала отсюда насовсем. Любила тут все и – страх ее одолевал. Говорила, что ей так уж на роду написано: хранить и беречь, как мужем завещано. А я чтоб спасалась. Любой ценой. Она ж в таких местах побывала… Ей виднее было, чем нам. И все твердила, что зло – самый тяжелый груз. И что корабль, груженный злом, непременно потонет. Особенно после смерти папы укрепилась в своем предчувствии. А я-то все списывала на тяжесть ее юных впечатлений. Не верилось мне в тонущий корабль… Но поехала по приглашению навестить папино прошлое… Там и встретила… человека. Из родственников папиной первой жены. Тоже потомок голубых наших русских кровей. И там я скоропалительно вышла замуж. Главный мотив – чтоб маме угодить.
Афанасия рассмеялась задорно, по-девичьи.
Лене показалось, что увидела она в облике Афанасии другую женщину, сильную и насмешливую, поющую в глаза плюгавому активисту дерзкую частушку…
– Так что Доменик у нас – француз. Хоть и чисто русских кровей.
– У меня сестра замужем за датчанином. Мой племянник – датчанин, – почему-то нашла нужным сообщить Леночка.
– Все перемешалось в мире. Какие железные заборы ни строй, а сквозь них жизнь пробивается, – убежденно заметила Афанасия.
– И Доменик – он так и рос там, за границей?
– Мы с мамой и отцом Доменика знали, что на свет появился будущий хранитель музея. Мы тут часто бывали. Пока Доменику в лицей пора не пришла идти, по полгода здесь проводили. Весна, лето, начало осени – это наше время. Мама счастлива была. Потом она умерла. И мне пришлось вернуться. Это Доменик уже в университете учился. Я взяла в свои руки бразды правления, Доменик применял свое знание музейного дела на практике. Каталоги составлял, описания. Так, чтобы потом экскурсоводам было удобнее. Думали, сохраним все тут… Мечтали сигнализацию поставить. Климат-контроль. Мечтали, а вдруг станет наш музей объектом паломничества… Очагом культуры…
– Главное – не стал бы очагом возгорания, – мрачно пошутил молчаливый Доменик.
– Да, – серьезно подтвердила Елена Михайловна. – Именно это сейчас главное. А то ведь они все спишут на лесные пожары. Тема нынче удобная, модная. Поохают, поахают… И затихнет все.
Ужинали раньше вчерашнего. Сроднившись за день совместной работы, не особо даже поначалу беседовали. Так – отдельные реплики, слова благодарности.
Но некоторые вопросы, казалось, витали в весеннем чистом воздухе.
– У меня сестра с восемнадцати лет жила за границей. А как вырос сын, вернулась в Москву. И сама затосковала, а главное, сын настаивал, учиться и жить хотел только в России. Странно мне это, непонятно, ведь очевидно же, как тяжко у нас все устроено, – задумчиво произнесла Елена.
– И у меня тоже… Такая тоска случалось. Тут живу – мне каждый цветочек понятен, каждая травинка – моя. И Доменик… Еще больший патриот. Все устремления – сюда. Все знания – ради этого места. Вроде никому даже не нужно это, никто не зовет, не ждет. А все-таки и зовет, и ждет. Манит. Не эти… Они что? Тлен, прах. Хотя сами думают, что конца им не будет. Зовет что-то из глубины. Как будто о долге нашем напоминает, – откликнулась Афанасия.
– Я вот Мане, сестре, и говорю: надо бы подсчитать, сколько русских так живет вдалеке и томится, тоскует… Они же самые главные патриоты и есть.
– Да, – засмеялась вдруг хозяйка. – То, что сейчас у нас творится, к любви не особо располагает. Вот и получается, что русский патриотизм растет по мере удаления индивидуума от границ своей родины.
– А на расстоянии всегда любить легче. Всегда и всех, – согласилась Елена. – Я вот в последнее время часто думаю: за что нам все это? Постоянные кошмары. Не одно, так другое. Не дают нам спокойно жить и работать. Дергают. То одно надо усовершенствовать, то другое… Вот образование… Даже страшно подумать, что из людей собираются сделать. Три основных предмета оставить в старших классах! И каких! Физкультуру, ОБЖ… А еще – Россия в современном мире. Это же вообще смешно. Кто преподаст? Как? Большинство-то учителей-бедняг этот современный мир в глаза не видели, языков не знают… Чему научат?
– За что нам это? А вы Библию почитайте. Там ответы на все вопросы. Притчи царя Соломона читали?
– Конечно! – подтвердила Елена, отметив совпадение: только сегодня утром, думая о том, как сложилась ее собственная судьба, вспоминала она о глупой женщине, что дом свой разрушает.
Впрочем, такие совпадения в последнее время даже перестали ее удивлять: очень уж часто приключались. Только подумает о ком-то, тут же встречает. Или звонит этот человек, до того годами не проявлявшийся.
– Помните вот это: «Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои»? У меня папа постоянно эти слова повторял. Говорил, всех бед от этого еще не сочли. Потомки – и те не сочтут.
– «Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои», – повторила Елена. – А у нас только и делают, что передвигают, ломают, корежат.
– Жизнь из поколения в поколение должна идти по определенному веками порядку, по той давней меже. Передвинешь межу – сам себя не узнаешь потом. Орфографию русскую как лихо после революции сменили! Зачем? Знак – мы другие! Мы от старого отреклись. Новую жизнь построим. Строили, строили, да долго ли продержались? Все из рук выпустили. Такую войну выстояли, победили, а потом сдали все без боя. Не уважали межу, проведенную отцами. Отучены были от этого уважения. Вот сейчас и теснят… Подальше от межи… Мы уже еле держимся. От красных в ту пору отец уберегся. Мать в лагерях выжила. Но разве кончилось по мукам хождение? По-прежнему – война!
– А между кем и кем сейчас, на этот раз? – задумалась Елена. – Красные и белые – это давняя история.
Ей почему-то показалось очень важным определить, обозначить участников противостояния.
– Помните, у Достоевского? Трихины? [9]9
Ф.М. Достоевский. Преступление и наказание. Видения Раскольникова на каторге во время болезни.
[Закрыть]Микроскопические существа, вселяющиеся в людей. И зараженным трихинами кажется, что они-то и знают правду, они-то и видят, как надо. А в результате – все остановилось, работа брошена, войны, – горячо продолжала она. – Все это пророчество сбылось. И получается что же? Есть зараженные трихинами, а есть здоровые. Но их мало. И они ничего не решают. Максимилиан Волошин это изумительно стихами передал, уже как свидетель и очевидец конца:
Исполнилось пророчество: трихины
В тела и в дух вселяются людей.
И каждый мнит, что нет его правей.
Ремесла, земледелие, машины
Оставлены. Народы, племена
Безумствуют, кричат, идут полками,
Но армии себя терзают сами,
Казнят и жгут мор, голод и война… [10]10
М.А. Волошин. Трихины, 10 декабря 1917 г. Стихотворению предшествует эпиграф из Ф.Достоевского: «Появились новые трихины…».
[Закрыть]
– И трихины бывают разного свойства, – подхватила Афанасия. – Посмотрите, как быстро люди отдались в рабство вещей, желаний. Им сейчас нужны вещи. Приобретения. В этом смысл. Я еще когда впервые на Запад попала из наших небогатых краев, удивлялась: да, вещей много, да, все есть. Ну и хорошо. Человеку в принципе за жизнь и двух пальто не сносить. Ну, пусть, красиво, ладно. Но вот повели меня в огромный магазин. И там воскресная праздная толпа, с детьми… Все ходят и смотрят. И дети приучены с малых лет. Как стадо. Как коровы на лугу. Смотрят, что бы сжевать. А ведь свободный день. И светит солнце. И река рядом… Там уже тогда большая часть людей успешно и добровольно сделалась рабами. Рабами вещей. Рабами желаний. Очень мелких и очень вещных желаний. А такое рабство заразительно. И еще как! Наши, побывав в те давние поры в мире, где поклоняются вещам, приезжали домой одуревшими. Помните, как говорили? ТАМ все есть! И что – все? Тряпки, предметы неодушевленные… Но это «все» произносилось с таким благоговением, будто о благодати говорилось, будто в раю довелось побывать. Вот постепенно, но неуклонно это пришло к нам. Люди – рабы вещей, рабы желаний. Рабы собственной алчности. Такими легко управлять. Им – дай, они твои. Или хотя бы пообещай… Кто-то ухватит больше, кто-то меньше, но заражены все. Зависть, бессильная злоба – это оттуда. А потом уже и все остальное. И лжесвидетельство, и воровство, и убийство. Ох, лучше не надо обо всем этом, а то уснуть не сможем.
Почему в России все легкие и приятные беседы обязательно сойдут на нет, подойдут к краю пропасти, в которую и заглядывать-то страшно? Если бы это хоть что-то давало. Только душу растревожили.
Они посидели еще немножко молча, прислушались к птицам, шуму листвы.
Становилось прохладно.
Елена Михайловна вдруг вспомнила вчерашние ночные непотребные звуки и заторопилась ко сну, пока не выплеснулись проявления жизнедеятельности нижней молодежи.
Полнолуние
Она уснула немедленно, как только голова коснулась подушки. И проснулась от сильного внутреннего толчка, не понимая, сколько проспала и для чего необходимо сейчас бодрствовать. Встала. Накинула на плечи шаль, врученную вечером Афанасией. Вышла, как лунатик, на крылечко флигеля.
Снизу доносились внятные отчетливые сигналы, которые и разум, и чувства отказывались принимать за слова.
«Значит, не так уж и долго проспала», – догадалась Елена Михайловна.
Из-за волнистого облака прорвалась огромная луна. Лунища. Стало светло, как от безжалостного вражеского прожектора перед бомбежкой. Зримые детали дома, сада, дорожки к музею проступили в полной беззащитности.
«Никакой угрозы», – вспомнились давешние слова Афанасии.
Не утешительно вспомнились, а с мрачной иронией. Засели здесь… Идеалисты. Думают, лень будет этим, нижним, из-под горочки подняться.
Голоса и вправду как будто стали приближаться. Верить этому не хотелось, однако поди не поверь, если вот они. И шаги слышны. Не таящиеся, а вполне наглые шаги множества сильных молодых ног.
«Все! И не спрячешься от них, не укроешься! Досиделись! Дождались!» – запульсировали панические импульсы где-то в области солнечного сплетения.
Внезапно, на самом пике хаоса, раздался ни на что не похожий, электрический сухой треск. Из-за дальнего угла дома на дорожку выпрыгнуло или выкатилось что-то живое, рассыпающее вокруг себя брызги искр. Будто бы человек, будто бы цирковой гимнаст накручивает немыслимые сальто, отталкиваясь от земли то руками, то ногами. Лучится весь, сверкает холодным бенгальским огнем. Нет! Человек так не сможет – ни циркач, ни кто другой. Это какой-то зверь огромный, недобрый, хищный, неземной. И этот зверь неминуемо приближается, виден его оскал, клыки, острые когти на том, что сначала показалось руками.
«Разорвет!» – взрывается в мозгу парализованной Елены Михайловны.
– Атас!!! Шухер! Погнали отсюда! – доносятся удаляющиеся голоса нижних.
Зверь совсем рядом. Они видят глаза друг друга.
Не убежать, не спрятаться. Не спастись!
Но огненный клубок прокатывается мимо. И тут только застывшая оторопевшая женщина внутренним зрением признает за хищными чертами, рассмотренными только что в опасной близи, знакомый и неопасный облик. Верить этому нельзя. Разум отказывается. Но в эту ночь беспощадной луны верить надо тому, что видишь, а не тому, что может или не может быть.
Доменик! Тихий юноша, маменькин сынок, знаток живописных нюансов, любезный, кроткий, немощный вырожденец. Это ведь он! Они же друг другу в глаза смотрели! Как не узнать!
– Идемте-ка в дом, – слышит она сухой приказ за спиной.
Афанасия!
Но что означает сейчас ее присутствие? Спасение и покой? Или окончательную погибель? Спите тут спокойно – бояться нечего! Так ведь она в первый вечер сказала! И весь этот ужас сейчас!
Оборотни! И может, их и нет вовсе? Призраки? Как это все тут уцелело ни с того ни с сего? Не должно было выстоять ни по-какому!
А она-то! Губы раскатала! Шедеврами дивными восхищалась!
Ах, Сомов! Ах, Брюллов! Ах, Венецианов!
А этого ничего нет! Не существует. Или – существует… В ее больном воображении. И она сама… Елена – типа – Михайловна, искусствовед… Есть она еще в этой жизни или кажется самой себе – отныне потусторонней? Отдала Богу душу в своей некогда любимой Москве, а теперь прощается навсегда с земной юдолью, и мечется душа в поисках, за что бы уцепиться, с чем бы слиться, что уберечь для жизни вечной?
Странно, но именно эта мысль о конце земного претерпевания дарит легкость и бесстрашие.
И правда – чего бояться? Теперь-то! Радоваться надо, что на том свете (вернее, очевидно, на э т о м для нее теперь) так все интересно, фантастически занятно и, в общем-то, справедливо устроено.
– Идемте же! – приглашает голос.
Ежась под шалью от неожиданного порыва ночного ветра, гостья спокойно следует за хозяйкой.
В доме прежний порядок, уют, тишина, надежный запах старины и чистоты. Ничего потустороннего. Стол, за которым ужинали. Чайник электрический на полочке. Вода в нем закипает, бурлит. Чпок! Огонечек красненький выключился. Из носика пар столбом повалил.
– Чайку? Мятного? – предлагает Афанасия.
– Мятного хорошо бы, – соглашается Елена. Она с сожалением понимает, что ничего еще не свершилось. Не на том она свете, на этом. Жива. И здесь, в дивных этих местах, тоже все осуществляется по земным законам. Только вот с Домеником глубокая неясность. Большой вопрос!
Они осторожно отхлебывают чай, заваренный травой забвенья. Горячо. Сильный мятный запах кружит голову.
– Видели! – утвердительно произносит наконец Афанасия.
Гостья несколько раз кивает.
– Да! – продолжает решительно хранительница народного бессмертия. – Да! Доменик. Сын… От кого тут было рожать? Кого от тех родишь? А каково быть одной? Безнадежно и постоянно одной…
Елена Михайловна кивает. Уж ей ли это не понять! И вдруг вспоминает: они же днем говорили о замужестве Афанасии, о ее заграничной жизни. Помнится, она сказала, что Доменик полностью русский. По гражданству – француз, а по крови – русский. А она, Елена Михайловна, все хотела про отца Доменика подробнее спросить и все забывала, разговор все время в сторону уходил…
Афанасия между тем перевела дух и заговорила вновь.
– Да! Я родила его от кота! Допустим – так! Скажете: так не бывает. Я тоже так думала. Но… Вы же свидетель? Вопросов быть не должно. Сами видели. И – чем плохо? Проявляться не сразу начало. Сначала – маленький, слабенький. Не плакал – мяукал. Болел всеми хворями. Но умный – на лету все схватывал. Из воздуха. Просто как… раз! – и вспомнил то, что раньше знал. Душа у нас – одна на двоих. А потом, в тринадцать его лет – началось. Пубертация. Все гены просыпаются, какие заложены. И тут ничто не властно. Пытались бороться, запирались, снотворное пили – безрезультатно. Такое начинается! Наружу надо природу свою выплеснуть. Иначе – конец. Но – видите – начала и концы связаны намертво! Там, где кончается зло, начинается добро. Решили мы это спокойно претерпевать, как природой положено. И вот – никто теперь и не сунется.
– А если те… которые внизу… если они оружие применят? – догадалась вдруг спросить Елена Михайловна, ужасаясь собственному вопросу.
– Рано или поздно – стрельба пойдет обязательно. У них же в программе заложено разрушать и убивать. Приведут приговор в исполнение. А как же. Только мы предусмотрели. Уедем мы. Совсем скоро уедем. На родину Доменика. Там нас ждут. Зовут. Видят же, что здесь творится. Понимают, что из последних сил держимся. Природа там не хуже. Безопасность гарантирована. Кое-что вывезли. Свое, не музейное. Хотя музейное – разве оно не свое? И кому оно достанется? Ладно, не наше дело. Душа болит и будет болеть, пока живы и память мучает. Но у Отечества такие законы. И надо принять. Они сейчас за вещи и деньги сражаются, как за бессмертие. Одержимые наживой до оцепенения. Так что надо было найти в себе силы вычеркнуться. Навсегда. И пусть все будет по их разумению. Храните, что можете. У нас – ни власти, ни сил, ни прав. Только право на жизнь, не им и данное, хочется осуществить. И все.
Некоторое время молчали. Сон обволакивал мятным духом. Сон все рассудит, ночь всех укроет, тьмой успокоит…
