Текст книги "Несчастливой любви не бывает (сборник)"

Автор книги: Галина Артемьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Пошла вон отсюда

– Тук-тук-тук! Арина, открой, пожалуйста! Арина, мы опаздываем, все ждут только тебя! Арина! Самолет у нас нечастный, мы все не сможем улететь!

Нет, не так с ней надо. Надо лаской. Только любовь, только любовь. Господи, это еще свалилось на мою голову. Именно на мою, а как же. С кем бы еще такой номер прошел. Даю себе сесть на шею. Так, без паники. Лаской.

– Тук-тук-тук! Аришечка, детка, ну что случилось? Что с тобой? Позволь мне войти! Только мне, а? Я хочу тебе помочь. Я здесь, чтоб вам помогать. Ну, открой, миленькая, ну, пожалуйста.

Что еще можно сказать? Что может она, просто училка, отправленная в Лондон с дюжиной семиклассников по культурному обмену? Первый раз за границей по-настоящему.

Турция не в счет. Там только море, а местное население живет страх как. Не позавидуешь. А тут – приличная страна. Люди себя и друг друга уважают. Строгие – не подступись. Хоть и улыбаются. Но как стеной окружены.

У нее тряска еще с Шереметьева началась. Просто так, непонятно почему. Зуб на зуб не попадал. А еще надо было прикидываться перед детьми и родителями, что все в порядке, что у нее опыт, что за ней, как за Кремлевской стеной. И там благодаря этому настрою все удачно прошло, никто не потерялся, со встречающими не разминулись, благополучно развезли детей по семьям и зажили согласно заранее оговоренной программе.

Она была гостьей такой же учительницы. Та должна была нанести школе ответный визит через пару месяцев. С теми детьми, что принимают у себя ее подопечных. По этому поводу она тоже страдала все эти две недели. Ей отвели комнату с ванной, туалетом, балконом, выходящим в сад. Кровать двуспальная. Душистое хрустящее белье.

Рабочий стол, компьютер, принтер. Чтобы она могла спокойно заниматься делами, проверять свою электронную почту, держать руки на пульсе. «Какая почта! У меня нет компьютера!» – хотелось засмеяться ей, но смолчала, как еще в школе молчала десятиклассницей, когда о магнитофонах заходила речь. Обходилась она без магнитофона, как сейчас без Интернета, но и тогда, и сейчас признаться в этом не решалась. Как она привезет лондонскую свою коллегу в свою двухкомнатную квартиреху? Ну, хорошо, Алешку сдаст сестре, как сейчас, белье новое купит, комнату отдраит. Но ванная – одна на всех. И не дворцового вида. Бачок течет, раковина треснутая. Все случайное, некрасивое, радости не дарящее.

Тут она наслаждалась каждой минутой. Просыпалась с пением птиц, выходила на балкон, вдыхала сонный английский воздух. Потом наполняла ванну с душистой пеной. Долго сидела с закрытыми глазами в теплой воде, слыша сквозь открытое окно ванной комнаты (окно в ванной!) колыханье деревьев и теньканье пернатых. Потом вытиралась огромным мягким полотенцем такого же цвета, что и кафель, причесывалась, медленно одевалась и мечтала, что вот бы ей жить всю жизнь в таком доме. С Алешкой. В этом покое и красоте. У них были бы совсем другие глаза. Почему-то про глаза все время думалось. В них все отличие. Как на второй день после прилета увидела на Трафальгарской площади у Национальной галереи бездомного, бомжа, как глянули они друг другу в глаза и поняли друг дружку, так она старалась в благополучные глаза заглядывать, чтоб прочитать, что именно такое в них таится, чего ей от рождения недостает.

Она вполне могла бы тут жить. Приспособилась бы не толкаться, соблюдать дистанцию в очереди, улыбаться, не выкладываться на работе, беречь себя. От их уроков вообще обалдеть можно – дает учитель задание и смотрит, как ученики стараются. То пишут, то в диалоги вступают, то видео запускают и пометки какие-то в блокнотиках чиркают. Даже шумят – ему хоть бы что.

Нервы – канаты. Урок кончается, он – в учительский холл, кофе пить с бисквитами. Вот где она узнала, что бисквиты – вовсе не рыхлые куски торта, а на самом деле – печенья. А после кофе берет он листочек с заданием для другого класса, множит его на ксероксе и важно шествует к другим своим подопечным. Ничего себе работа! За все шесть уроков едва десять фраз скажет. И это в дорогой школе, где родители по двадцать тысяч фунтов в год платят! Вот за что они платят, интересно? Но и родителям, видно, чихать на все, на детские знания. Им лишь бы ребенок был доволен, спокоен и в себе уверен. А багаж знаний их не волнует. Ну, так и пожалуйста! И к этому можно приспособиться. За такую зарплату. Можно каждому ребенку обулыбаться и каждому все простить. Хотя этим особенно-то не прощают, если нарушается что-то незыблемое. Она в школьной церкви перед уроками заметила, что некоторые дети стоят, в то время как все сидя выслушивают короткую утреннюю службу, разные объявления из школьной жизни.

Спросила – почему? Оказалось, так наказывают опоздавших на урок. И они знают свою вину и свой срок наказания. И стоят столько дней, сколько им положили. Без ерничанья и придурковатого дерганья. У них бы вся школа стояла. И не стояла, а дрыгалась бы, перемигивалась, пулялась, галдела. Плевали бы на такое наказание. А что будет, если наказанный не встанет? Ну, понадеется, что забудут о его вине. Его, оказывается, из школы отчислят. Даже невзирая на внесенные башли. И никто нарушения не пропустит и не забудет, ибо учителя – профессионалы и отвечают за исполнение правил своей должностью. На их незаметных героических усилиях держится весь школьный порядок.

Усилия и вправду были незаметными. Лишь через несколько дней почувствовала она, как торопится ее хозяйка-коллега каждым благодатным райским утром, как она напряжена, как отмечает что-то в записной книжке, вынимает листы из скоросшивателя, наспех глотает кофе и мчится на всех парах, чтоб успеть на работу за час до начала занятий. Именно этот первый час все и решает. Все крутится, планируется, распределяется. А потом наступает покой. Детям улыбаются волевые веселые лица. Жизнь прекрасна!

Она-то сама после своего рабочего дня валилась без сил. Едва только и хватало – просмотреть Алешины тетрадки и поставить ему тарелку с ужином. Остальное – сам. Или в выходные. Даже на книгу не хватало энергии. Только телик мельтешил бестолковыми идиотскими всполохами. Вот и вся жизнь. А эти после работы ехали в театр или в парк погулять, или ужинали в ресторане в тишине, покое и красоте. Для нее, правда, эти тихие ужины и были самой мукой. Куда руки девать, как левой рукой орудовать вилкой, зачем подается ложка к этим проклятым спагетти, что делать, если салфетка с колен сползла, неужели под стол лезть? Ежесекундные эти вопросы ввергали в такой напряг, какого она в жизни не испытывала. Им хорошо, они это все с внутриутробного развития знают в двадцати поколениях.

А если тебе в детском саду ничего, кроме ложки алюминиевой, не выдавали? И ковыряли этой ложкой и суп, и котлету, и кисель? И все это было не важно. Все-все. Вплоть до собственной твоей жизни. Не говоря уж о единичных желаниях.

В итоге она притерпелась бы красиво и непринужденно есть и даже принимать участие в беседе при этом. Было бы немножко времени. Жить бы здесь.

Но мало ли что снится! Все равно просыпаешься и оказываешься там, где жить поставлен. И это ничего. Пусть у Алешки будет лучше. Она ему выгрызет, выцарапает другую жизнь. Главное – цель. Ничего. Вот ведь интересно – столько слышала про ностальгию, и никакой ностальгии. Осталась бы и жила. Даже на улице, в спальном мешке, как тот бомж. У него свое хозяйство, тележка магазинная, в ней все. Лежит на траве хозяином. И главное – полицейский в двух шагах, туристов толпа, а он имеет право лежать! И ему еще кто-то денежку кидает. Рядом бутылка пива начатая стоит.

Молодой, красивый даже. Не негр, не азиат. Коллега-англичанка ей объяснила, что это некоторые люди так живут, потому что им нравится. Жизнь вне социума их больше устраивает. Они не могут нести бремя обязанностей и общественных долгов. И другие человеческие существа должны воспринимать это толерантно. Эти, мол, люди – просто особый человеческий подвид, о них надо в меру сил заботиться. Во как! Пусть бы и о ней заботились. Жаль только, непонятно, где мыться. На все согласна, только вонять не хочется и зубы привыкла чистить. В общем, что уж там! Алешку же не бросишь. А так бы – довезла детей до аэропорта Хитроу, поставила на регистрацию билетов, объяснила бы самой активной девочке, как пройти паспортный контроль, и – до свидания! У меня, дети, командировка продлевается, меня тут пригласили лекции в колледже почитать. Берегите себя. Всем привет. До невстречи в Москве! Ку-ку!…За наше негулянье под луной, за солнце не у нас над головами!..

Она пыталась гнать от себя зряшные мысли патриотической лирикой. «Гой ты, Русь моя родная, хаты – в ризах образа…» [4]4
  С. Есенин«Гой ты, Русь моя, родная…».


[Закрыть]Или нет, лучше: «Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был…» [5]5
  А. Ахматова.Реквием.


[Закрыть]Это страшнее, сильнее. Или вот: «О, Русь моя! Жена моя! До боли нам ясен долгий путь!» [6]6
  А. Блок.На поле Куликовом.


[Закрыть]

Да-да! Долгий путь до боли! Только обращение «жена» сталкивало с патриотического настроя. Что такое быть женой, она на своей шкуре испытала. По отношению к жене можно все. Просто абсолютно все. Можно загулять с друзьями перед самыми твоими родами, и поедешь ты рожать одна как миленькая. А потом все простишь, когда принесут тебе в палату разудалый букетище, весь в проволоке и жатой цветной бумаге, и под окном будет весело махать руками твоя защита и опора. А еще можно провеселить все семейные деньги и приползти утром с воплями: «Ты меня не понимаешь! Ты меня используешь!» Живи потом как знаешь, выделяй грудное молоко от чая с хлебом. Можно в поисках внутреннего Буратино не уживаться на работе, жена будет тянуть лямку за двоих, пока ты мечешься в духовных исканиях. Нет! Если Русь – жена, плохо ее дело. Добром не кончится. Тут поэт не в свою пользу проговорился. Нет! Лучше утешаться вот чем: «Доконает голод или злоба, но судьбы не изберу иной: Умирать, так умирать с тобой, И с тобой, как Лазарь, встать из гроба» [7]7
  М. Волошин.На дне преисподней.


[Закрыть].

В общем, к концу визита как-то подсобралась. Уговорила себя, что причина в ней самой. Вернется – заживет по-новому. Утром – мюсли, овощной сок (соковыжималка же есть, так что же!), зарядка на балконе (надо с него только весь хлам повыбрасывать), холодный душ. Алешка тоже потянется, он пока все копирует. Живут же люди и по-нормальному. И не горюют. Вот – все ее подопечные детки из каких семей! Какие там папочки! И на собрания приходят, и на школу жертвуют. У них школа тоже не простая, специальная, платная. Поступление – строгий отбор, только по собеседованию. Плата – за год вперед. Правда, не двадцать тысяч фунтов, но тоже не три копейки. Некоторых принимают бесплатно. Крайне, правда, редко. Одного в три года. Если на собеседовании выявится что-то экстраординарное. Есть в школе особый фонд. Родители в курсе, что столько-то они платят за обучение, а столько-то – в фонд школы. Эта сумма по сравнению с основной их и не пугает. Так, пустяки, не деньги. Но вот Аришечке этой миленькой из этого фонда за билет до Лондона и заплатили.

Она ее еще в первом классе приметила. Все с цветами, с родителями, а то и с дедушками-бабушками. Визжат, вопят, вертятся. А эта – в мятых бантах (зачем вообще эти уродские банты), с каким-то хилым цветком в горшке, в оббитых на носах ботинках. Одна. Неужели в нашу школу приняли? Одаренная, говорят. Все знает и может, как взрослая. Сама пришла поступать. С документами. Денег, говорит, нет, спросите меня. Спросите, о чем хотите. И не смогли не принять. Пусть учится, другим пример показывает. За ней пусть тянутся, как за лидером в гонках. Ломоносов двадцать первого века.

Казалось, повывели всех как следует, кто не вывелся, последнее донышко души пропивает и рождает уже даже не себе подобных, а деградантов заморенных. Однако проявляются и чудеса.

Потом она узнала, что девчонкино имя – Арина. Вот называют же! Алена, Арина! И в святцах нет имен, а кому-то слух ласкает. Арина Родионовна, как же! Старушка дряхлая моя! Не имя, а судьба. Из той же серии, что Тракторина, только наизнанку. Одна в глуши лесов сосновых… Но это так, мельком. И все не важное. А важное – глаза. Умные глаза затравленного существа на последнем издыхании. «Одного поля ягоды» – так, что ли, Свидригайлов Раскольникову сообщил про их сущностную связь? Вот что было главным. Она в этих глазах про себя читала. И себя же страшилась. И скорее смотрела в сторону, на другое, чтоб зря не думать.

Через несколько лет, когда Арина уже у нее стала учиться, она на себе распробовала ее необыкновенность. Память ее ненормальную, когда в книгу глянет – и помнит.

Так – вполне чучельная девочка, детям положено таких подтравливать как слабейших в стае. Но даже дети ее не трогают, не задевают. Правда, и не задруживаются. Одна она со своими талантами и умственными возможностями. И по-хорошему – ничего особенно ей и не светит. Ну, поучится, кончит школу, ну, институт. И что институт? Потом память от своеобразного питания подсядет, общая усталость от тщетных усилий навалится. Пых – а где та талантливая девочка? Помните – была? Помните – как все знала и ведала? Ничего о ней не слышно? Странно! А казалось! А мнилось!

Но так думать было стыдно. Она делала теперь два школьных бутерброда – Алеше и Арине. Просто подходила на перемене и совала: на. И яблоко. Пока ребенок учится в их школе, она будет делать эти завтраки. А потом кто-то еще поможет. Найдется, кому помочь! Вот и в Лондон она на педсовете настояла, что Арина должна ехать номером первым. Хоть какая-то справедливость существует на этом свете. И все согласились.

И именно за это теперь она под дверью гостевой комнаты уютного английского дома молит: «Аришечка, открой мне, пожалуйста! Позволь мне войти!» В предыдущий вечер почудилось ей неладное. Все, как положено, пошли стадом шататься по городу, программа визита вся выполнена, время свободное, гуляем. Все, кроме Ариши. «Я одна пойду». Даже не спросилась. Просто в известность поставила. Это кольнуло неприятно. Неблагодарностью повеяло. С другой стороны – последний вечер. И когда еще кто ее в Лондон возьмет? И что у нее там на душе при мысли о возвращении? «Иди, только встречаемся ровно в восемь». На ужине все было нормально вроде. И даже сейчас, когда автобус остановился у дома, где гостила Арина, ничего, так сказать, не предвещало. Сумка ее, почти пустая при отлете из Москвы, а сейчас плотно набитая всевозможными подарками от гостеприимных хозяев, стояла на газоне. А в дверях – расстроенная английская мамаша, ничего не понимающая:

– Я слышала, как она принимает душ. Я звала ее к завтраку. Сумку мы еще вчера вместе собрали. Она не вышла из комнаты.

Вот и начался этот тук-тук-тук.

– У меня есть ключ, – подсказывает тихо хозяйка, – там внутри защелка, а снаружи отпирается ключом.

– Давайте! – кивает гостья.

Ключ неслышно поворачивается в замке. Девочке, наверное, страшно видеть, как отпирается дверь. Как в фильме ужасов. А чего она ждет? Что они уедут просто так? Оставят ее – и тю-тю. Живи и радуйся.

Главное – зайти как ни в чем не бывало. И те, в автобусе, дети чтоб ничего не заподозрили. Все у них нормально. Закопалась немного, собираясь. Время, к счастью, есть. Время терпит.

Она забилась в узенький промежуток между столом и стеной. Коленки поджала к груди, голову в колени вжала. Неродившийся ребенок. Эмбрион.

– Ариша! Ариша! Поедем. Ты не думай, что здесь рай. Здесь тоже полно проблем и несчастий. Здесь тоже бездомные. Помнишь, мы видели их сколько? Ариша! Ну кто тебя там так обижает? Ты скажи мне. Я тебе помогу. Будем вместе бороться. Вместе будем выживать, а? Они с виду только такие хорошие, а уедем, забудут нас в ту же минуту. Мы для них как кино. Посмотрел и забыл. Помнишь, у российского посольства демонстрацию? «Свободу Чечне!» Мы же видели. Несколько человек стояли с лозунгами, рожи гладкие, прохожие им аплодировали. Они кому угодно будут аплодировать, лишь бы против нас. А мы никому не нужны. Сами себе не нужны. А им тем более.

Сидит как каменная. Ох, оставить бы ее тут! Ох, ну как ее еще вытаскивать!

Учительница поворачивается к недоумевающей англичанке.

– Гарри ее не обижал. Они хорошо сдружились. Он научил ее плавать. Он добрый мальчик, он не мог обидеть, – лепечет та.

– Я бы хотела поговорить с Ариной наедине.

И вот они одни. И дверь закрыта. И надо что-то сказать. Последнее. Шепотом, чтоб местные не услышали. Но такое, чтоб наотмашь, наповал.

– А ну пошла вон отсюда! Пошла вон отсюда!

Она хватает острый локоть. Комок распрямляется.

– До сви-да-ни-я, А-ри-на! – старательно выговаривает Гарри по-русски в спину запихиваемой в автобус девочке. – До сви-да-ни-я!

Бабочки и райские птички [8]8
  Название произведения чешского композитора Б. Мартину.


[Закрыть]

Жила-была на свете, извините за выражение, женщина. Ну и в определенный судьбой час родила она себе дочку. Себе – это, конечно, сильно сказано. Но они все (кто рожает) думают, что себе. А иначе – кто б согласился. Мучиться-мучиться, а потом кому-то чужому? С какой это стати? Когда именно эту, для себя рожденную, любишь с каждым днем сильнее и надежнее. И все больше сил появляется, чтобы было что ребенку в клюве принести. И хитро так изворачиваться научаешься, чтоб все было не только не хуже, чем у людей, а лучше. Причем гораздо.

Ну а у этой женщины дочка от рождения оказалась прекраснее всех. Определенно. Глаза – синие. Пальчики – загляденье. Ушки – само совершенство. Тельце – бархат. И мало того. У нее было то, чего ни у кого больше на всем белом свете не было, если не принимать во внимание сказки и научную фантастику. И сбросить со счетов жуков, бабочек и птиц. В общем, принеся дочь из роддома и развернув ее на пеленальном столике, чтоб как следует налюбоваться, счастливая мать обнаружила на нежной младенческой спинке шелковистые трепещущие складочки.

– Мам! – позвала новоявленная мамаша свою опытную мать, девочкину, стало быть, бабушку. – Мам, чевой-то у нее на спинке, а? У меня так тоже было?

– Ой! Не бери в голову! В весе прибавит, все разгладится! Были бы кожа и косточки, а мясо нарастет! – заворковала бабушка, склоняясь над обожаемой внучкой.

– В больнице сказали – здоровая девочка! – продолжала сомневаться мать, не понимая про не виданные ни на какой картине, ни в кино, ни в глянцевом журнале складочки.

Но тут новорожденная написала тепленьким фонтанчиком прямо на новую мамину кофточку, закряхтела и крикнула пронзительно.

Это значило, что ребенок замерз, проголодался и надо немедленно начать действовать: пеленать, кормить, укачивать. И так из минуты в минуту, изо дня в день: ням-ням, пи-пи, ка-ка, куп-куп, баю-бай, агу-агу, на-на, дай-дай… Уффф…

Тут не до деталей. Растет в целом здоровый, не слаборазвитый, а продвинутый даже ребенок. В весе прибавляет, голову держит, своих признает, улыбается, на чужих смотрит строго. И никакие там патронажные сестры и педиатры не пугаются складочек на спинке, не посылают на рентген, узи и анализы мочи и кала. Следовательно, наплевать и забыть. После родов чего только не покажется, чего не привидится!

Только материнское сердце зачем-то все постукивало не в лад с доводами рассудка. Что-то все ему мерещилось тревожное, неясное. И однажды обнаружилось.

Девочка уже подросла. Сидеть умела. Все пыталась встать. Упражнялась целыми днями. Но пока не получалось. Не время еще было. И вот в одно прекрасное утро измученная ежедневными хлопотами и недосыпами мать продирает глаза и видит в детской кроватке свою стоящую малютку. Головка ее торчит над деревянной загородкой, личико упорное – добилась своего. А за спиной у нее что-то сияет, топорщится. Солнце, что ли, так падает? Пыль комнатная играет в настырных утренних лучах? Или глаза пошире раскрыть надо, чтоб сниться перестало?

Если б это был просто сон! Для сна это все было допустимо и вполне прекрасно. Эстетично. Очаровательный младенец с лучезарными полупрозрачными крыльями за спиной. Популярная тема для открытки «Поздравляю с Днем ангела!»

А как со всем этим жить? Ведь что ж это получается? Получается, что дочка у нее мутант? Ведь говорила же с первой минуты про складочки! Ведь сразу же заметила! Может, тогда, немедленно – не поздно было? Вырезали бы что надо, подшили, уже бы и зажило, и шрамиков бы никто не нашел! Загоревали мать с бабушкой не на шутку.

Стали вспоминать, у кого в их роду что-то наподобие случалось. Всех перебрали: дедов, бабок, прабабок, племянников и вообще всяких, даже троюродных и четвероюродных. Все вроде люди как люди. Полный комплект органов и ничего лишнего. Или умалчивал кто? Да нет – среди своих обнаружилось бы, куда там! И тут – вдруг – совершенно неожиданно озарила обеих убитых горем женщин догадка: а что там у ребенка по отцовской линии? Ведь отец-то у зародыша был? Как ни крути, а про это вспомнить пришлось. Про то, что в сотворении ненаглядного маминого Ребенка не только женщина принимала участие.

Да, было, было! И было так: будущей девочкиной маме перевалило за тридцать. К этому времени характер сильно портится, потому что хочется много, сильно и всего сразу, а никто уже ничего не предлагает. И если кто и попадается на пути, то сплошные неудачники и инвалиды (в моральном смысле, что еще даже страшнее нормального инвалида, ибо у того хоть пенсия пожизненная).

И обольщаться нет времени. Надо хватать первого, кто попадется, и как-то подлаживаться к нему, чтоб хоть на первое время поверил про любовь, одиночество, нежность и боль. А там – как карта ляжет. И вот в удачный момент пасьянс сложился, выпал даме король – не король, валет – не валет. Молодой, наивный, никчемный абсолютно. Проку – как от козла молока. Но ребенок получился. Очень даже быстро. И ни к чему было продолжать всю эту романтику. Двоих она тянуть была не намерена. И этот так называемый папаша был послан навеки в никуда. Он, кстати, не сразу понял, что в никуда и навеки. Пытался наведываться. Просил записаться отцом. Говорил о своих правах, что было уж совсем нелепо и подло: ей рожать-мучиться, а он наслаждался и – нате вам – отец. Она своего всегда добивалась. И тут не сплоховала – сумела отшить окончательно. Когда ребенок родился, даже мысли сообщить не мелькнуло, чтоб зря не лез в их райскую жизнь с долгожданной малюткой.

Теперь ясно было: это уродство, крылья эти – в него. Нет, у него самого этот ужас вряд ли был. Во всяком случае, она их не видела. А то не то что лечь в постель, рядом стоять бы постеснялась. Но, надо признаться, она не особенно вглядывалась в него. Она о себе думала. Выговаривала свою боль. Жаловалась на нелепые повороты судьбы. Перечисляла несправедливости. Раздражалась, когда он пытался жалеть, выскальзывала из объятий: «Нет, ты слушай, слушай!» Ей бы про наследственность порасспросить, но фантазии не хватило. А теперь что?

Наступила на гордость и обиду (обида была жгучая, хоть и непонятно на что). Позвонила. «Абонент в сети не зарегистрирован». Вот даже как! Упорхнул на своих отростках, ребенка наградил гадостью и исчез. Никто не хочет нести ответственность. Только матерям достается.

Пришлось, как всегда, самой. Вариантов было два: резать или оставить как есть и воспитывать ребенка так, чтоб научилась она свое уродство прятать и скрывать от нормальных людей. Тем более в одежде ничегошеньки видно не было. И главное – воспитание. Резать было страшно. Вдруг с ненужным нужное отрежут? Врачи – они такие. Тем более на отрезании крыльев рука у них не набита. Сомнительный вариант. Решилась жить и воспитывать.

Одевала малютку так, чтоб та ни под каким видом не могла скинуть с себя одежку. Все такое тесненькое, облегающее, пуговицы на спинке, крючки. Девочка капризничала, но избавиться от пут не могла, привыкла, вроде успокоилась, забыла. Ни во время купания, ни во время переодевания странности в поведении не проявлялись. Все вошло в норму.

Мать тем временем предпринимала какие-то попытки осмысления дочкиной судьбы. В голову лезли литературные истории: Дюймовочка, Ариэль [9]9
  Герой одноименного романа А. Беляева.


[Закрыть]и несчастный Грегор Замза [10]10
  Герой повести Ф. Кафки «Превращение».


[Закрыть], превращенный по воле Кафки в непонятное насекомое.

Мать Дюймовочки тоже растила девочку одна, кстати. Правда, все там было не по-человечески: через ведьму, цветочный горшок и всякое такое. И тем не менее – хорошая награда для матери: дождалась, любила, растила, радовалась. А у той потом крылья проросли. И никто и не думает жалеть бедную женщину, все рады за эту новоявленную бабочку: «Ах, какой дивный у сказочки конец!»

Ариэль тоже долетался до чего-то нехорошего. Во всяком случае, перечитывать не хотелось, нервы и так пошаливали. К тому же сияющий образ горе-летуна удачно сглаживался уютным одноименным стиральным порошком, повсеместно применяемым во благо бытовой гигиены.

История Грегора Замзы вообще была не в кассу. Проснулся, мол, однажды молодой мужик и обнаружил, что превратился в насекомое. И не маленькое, как все нормальные насекомые, чтоб – порх – и улетел, а огромное, в свою человеческую величину. Семье, конечно, мало не показалось. А самому Грегору тем более. Ясное дело – все надо было воспринимать как метафору. В переносном смысле. Никто ни во что не превращался. Просто сам Кафка (автор) был сумасшедший. И отравлял своими писаниями жизнь себе и другим.

Но у нее-то все по-настоящему! И она не чокнутая какая-нибудь. Образованная женщина. На работе ценят. Новый проект под нее запускают. И никому не расскажешь – не покажешь! И книги эти проклятые ничего хорошего не сулят. И в кино – одни мутанты – докаркались!

Девочку свою любила до самозабвения. Каждый шаг просчитывала.

Через несколько относительно спокойных лет пришлось пережить горечь предательства. И уж от кого не ожидала – от собственной матери, единственной девочкиной бабушки. Случайно заскочила домой в неурочный час, словно толкнуло что-то, никакой необходимости не было. Вбежала в комнату, и в глазах помутилось: ребенок под потолком, крылья лучезарятся – вьется вокруг люстры, сияющей всеми лампами, как мотылек. А на диване бабка довольная сидит, улыбается, как маразматичка конченая.

Как она не закричала – до сих пор непонятно. Включился материнский инстинкт, обозначивший все опасности: девочка могла от крика упасть или от неожиданности подлететь слишком близко к лампочкам и опалить свои несчастные крылья.

Девочка первой заметила мать. С высоты-то!

– Мам! Смотри, как у меня получается! – бесстрашно крикнула она и кувыркнулась в воздухе.

Кувырок вышел точный, расчетливый. Ясно, что тренировалась регулярно.

– Тельцу же надо давать подышать, – оправдывалась потом бабка. – Раз она такая уродилась, пусть хоть порадуется.

Только какая радость могла возникнуть от распущенности, от несоблюдения дисциплины и неучета реалий жизни? Ей ведь жить среди людей, а не среди райских птичек. Никакой эльф не прилетит. Личное счастье самой придется завоевывать. И неуместным выпендрежем ничего не добьешься.

Пришлось установить видеокамеры – никаким словесным посулам и клятвам мать не могла себе позволить поверить. Конечно, во время прогулок наблюдение возможным не представлялось, но не настолько же бабуля была не в себе, чтобы собственную внучку подвергать публичному поруганию ради эфемерной идеи о дышащем детском тельце.

Девочка замкнулась. В школе училась средне, никаких особых способностей не проявляла. Математика – с двойки на тройку, книжек вообще не читала, от физкультуры была освобождена (мать добыла справку во избежание обнаружения сами понимаете чего). Есть талантливые бегуны. Они ничего больше не умеют – только быстрее всех бегать. Получают свои медали, пользуются почетом и уважением. А свяжи бегуну ноги! И пусть себе живет бездарью и двоечником, до которого никому дела нет. Или на музыканта наручники надень пожизненно. Тоже проявится довольно ограниченный субъект без искры Божией. Ну вот! А тут крылья – и летать не смей. Откуда взяться радости и ощущению перспектив?

Что-то в подобном роде до матери стало доходить. Стала она отправлять бабушку с дочкой на каникулы в дальние страны, на пустынные острова. Девочка возвращалась совсем другой. Живой, настоящей. Но уже через несколько дней дома мумифицировалась и становилась собственной тенью.

На старом заброшенном дачном участке построили дом с высоченными потолками. Там тоже можно было… гм… упражняться. И все бы ничего. Но человеку всегда мало того, что он имеет. Вечная история про рыбака и золотую рыбку. Получил одно, сиди и радуйся. Но сразу становится скучно и мало и требуется еще и еще. Разрешили летать – резвись под потолком, раз без этого не можешь обойтись. Но дочь, как темнело, выбиралась на балкон, а оттуда устремлялась в такие выси и дали, что, казалось, не вернется больше, заблудится в воздушном океане, не различит родной дом среди верхушек одинаковых деревьев. Правда, был у нее дар – находить дорогу. Ни разу не сбилась, не заблудилась. Мать, ожидая, в небо никогда не смотрела: боялась собственного ужаса – беззащитная дочь в воздухе и эти противоестественные, не нужные человеку органы движения, полученные девочкой неизвестно за чьи грехи.

И все бы ничего, стерпелось бы и так, если б не послан был матери сигнал свыше. Дело было так. Оказались они на своей даче сугубой осенью. Только учитывая дочкины наклонности, понятное дело. Приехали вечером. Улеглись без задних ног. А утром проснулись и сами не поняли – отчего. Ощущение первое, что от кошмара какого-то. Вроде – стрельба. С чего бы? Крик какой-то нечеловеческий прямо под окнами. Все три «бабочки», как они сами в шутку себя называли – бабушка, мать и дочь – выскочили на крыльцо. Утро только-только занималось. В траве вблизи дома некрасиво и нежизненно копошилось что-то пока живое. Пернатое. С ходу запоминался полный тоски глаз, клюв широко раскрытый, крыло вывороченное… Это живое кричало. Понятно было, что из последних сил. И понятно было, что кричать оно не хотело, хотело наоборот – затаиться. Но звуки вылетали сами собой, бесконтрольно.

У забора их хлипкого тем временем обнаружились люди и собаки. Числом несколько. Они выглядели как с иллюстрации в детской книжке про охотников и их любовь к природе: сапоги болотные, справные куртки, шляпы с перьями, ружья за крепкими спинами. Собаки культурные, не лают. Стоят навытяжку, только носы шевелятся: вдыхают последние признаки существования в этом мире того, что еще недавно было сильной вольной птицей.

У матери что-то произошло с сердцем – оно как будто загорелось. Ей стало страшно, что вместе с дыханием изо рта у нее будет вылетать огонь. И что он спалит все: и дачу, и траву, и охотников.

– Что надо? – крикнула она воплем умирающей у ее мирного дома птицы.

– Добычу хотим забрать, хозяюшка, – добрым тургеневским голосом сообщил охотник, терпеливо стоящий у калитки, не предпринимая никаких попыток вторгнуться на частную территорию.