Текст книги "Колодезь с черной водой"

Автор книги: Галина Артемьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Сегодня в голову Люши лезли всякие ненужные, лишние мысли, которые ничего не приносили, кроме пустого беспокойства. Она уселась поудобнее, и кресло принялось беззвучно колошматить ее со всех сторон.

– Вот мой единственный секс, – постановила Люша, страшно жалея себя и уходящее время самой прекрасной поры своей жизни. – Единственные объятия я получаю от массажного аппарата. Дожила! И так и будет! Хорошие времена наступили! Полно вокруг одиноких баб (а чего – не баб разве? Прежде, после тридцати если, уже или бабой называли, или старой девушкой). Ну, ладно. Раньше были войны, то да се – революции, репрессии… А сейчас откуда такое, что мужиков – раз, два и обчелся, а из этих «раз, два» – тоже ни одного, по сути, адекватного не сыскать? К тридцати уже кто спился, кто снаркоманился… Остальные – законченные эгоисты и себялюбцы, нацеленные в лучшем случае благосклонно принимать то, что будет предлагать им истосковавшаяся в одиночестве женщина. И только.

Массажный аппарат тихо и неуклонно толкал ее в спину, бил по шее, колошматил по затылку, зажимая при этом ноги. И все это вместе почему-то отгоняло унылые мысли. Люша прислушалась к голоскам детей. Они сидели на диванных подушках, разбросанных по ковру, и о чем-то вполне серьезно беседовали.

– Он мне все время говорит, что я уродина! – жаловалась Зайка. – Говорит, что я самая-самая уродина и страшила из всех девочек в группе. А если я плачу, он смеется!

– Но это же неправда, ты не уродина. Ты очень даже красавица. Сама знаешь, – рассудительно утешал Алеша. – В том году все девочки были снежинками на Новый год, а ты Царица-Зима. Уродину же не назначают быть Царицей-Зимой.

– Правда! – удивилась Зайка.

– А еще ты была Фея лета! Помнишь? Все – просто цветочки, а ты Фея! Страшилу бы Феей не назначили!

Люша внимательно, гордясь умом и рассудительностью сына, вслушивалась в детский диалог.

– А почему же он тогда обзывается? – удивилась Зайка.

– Он злой. И просто глупый, – объяснил Леша. – Ему хочется тебя обижать, чтобы ты плакала.

– А зачем? – с огромным интересом спросила сестра.

– Злые любят, когда другие плачут, – последовал ответ.

Некоторое время дети молчали.

Люша даже успела подумать, насколько простое и верное объяснение дал ее сын. Да, именно так. Злые любят делать больно и наслаждаются, когда видят, что им это удалось. Что же делать? Надо бы подсказать Зайке, чтобы сдерживалась, не плакала, не доставляла удовольствия своему обидчику. Но что-то остановило Люшу. Она почувствовала, что нельзя влезать в этот разговор, который был начат без нее. Надо же! У них свои темы, которые им хочется уже обсуждать друг с другом, без нее. Они будут нуждаться в ней всю оставшуюся жизнь, как она нуждается в своей дорогой мамуле, но не во все станут посвящать. Это справедливо?

– А хочешь, – услышала она твердый голосок сына. – Хочешь я его напугаю?

– Как? – жадно спросила Зайка.

– Приду к вам в группу, позову его в раздевалку и буду ему рассказывать ужасные, страшные истории. Ну, про зомби, например. Или про вампиров. Что-нибудь просто невыносимо ужасное. Знаешь, такое, что он послушает-послушает, а потом заплачет и скажет: «Мне страшно. Можно, я уйду?» – увлеченно развивал план страшной мести старший брат.

Люша восхитилась услышанным. В Лешике начисто отсутствовало агрессивное начало. Вот ведь план! Другой бы сказал: позову твоего обидчика и ка-ак дам ему! А у ее сына возник план эмоционального воздействия. Он даже не собирался напрямую запугивать противника! Только рассказывать страшное, чтобы тот не выдержал и сдался! Тонкая месть! Только вот – действенная ли?

Кресло продолжало свою работу, выбивая из Люши, как из пыльного ковра, всякие лишние мысли и тревоги. Она какое-то время словно любовалась со стороны умилительной картинкой их уютного семейного вечера: умытые румяные дети на ярких подушках, разбросанных на ковре, прекрасная молодая мать, слегка утомленно, но нежно взирающая на них из глубины мягкого кожаного кресла, за окном дождливая осень, листопад, но в доме тепло, уютно, надежно. Это ее мир. Она его создала, выстрадала. Она готова отдать этому устроенному ею миру всю себя без остатка: все годы жизни, все надежды на личное счастье. Пусть будет так, как сейчас. Не лучше. И не хуже. Именно так.

И вдруг пронзительная мысль уколола ее в самое сердце: скоро все изменится. Все-все поменяется через каких-нибудь пару недель! И она сама – получается – виновата в этом! Виновата? Ну, можно другое слово подобрать. Она сама – источник тревожных перемен в собственном доме. Она увидела этого несчастного ребенка у магазина, который стоял уже на пороге собственной смерти. Она прошла было мимо. И – не сумела уйти, не сумела не заметить.

Странная вещь – человеческая свобода. Все в тот день, когда увидела Люша у магазина отчаявшегося ребенка, было в ее руках. Ничто не заставляло ее, ничто не мешало решать так, как ей казалось правильным. Могла бы просто взглянуть и пройти мимо. Запросто могла бы. Столько горя вокруг: глаза притерпелись не замечать бездомных у помойки, ноги сами шагают в обычном ритме мимо цыганки-попрошайки с вечно спящим светловолосым ребенком у нее на руках. Хотя поначалу и копошился в голове вопрос: почему ребенок спит беспробудно, ведь не грудничок уже, года три ему, не меньше. И вообще – откуда у смуглой «матери» это бледнокожее дитя? Однако ноги исправно уносили Люшу подальше от всех возможных вопросов. У нее своя жизнь. Ей бы свои вопросы решить. Хватило бы на это сил. Иного выбора она для себя и не представляла. Но в тот день, у магазина, пройти мимо не смогла. Значит – сама выбрала. Это ее свободное решение. И никуда от этой свободы не денешься. Хотя, конечно, можно сказать: простите, я не потяну опеку над чужим ребенком. Я сама ращу двоих, собственных. И это нелегко. Да, так можно сказать. И – нельзя. Почему-то – нельзя. Вот тебе и свобода выбора. Что за сила порой толкает человека на выбор самого трудного пути?

Хороший вопрос. Что вообще всех нас толкает?

Люша вдруг без жалости, с отвращением подумала о покойной матери несчастного ребенка. Она ее хорошо помнила, как помнила и бабушку мальчика. В мыслях можно было позволить себе абсолютную честность, и раздумья о юной женщине, выбравшей такую тухлую и подлую смерть, звучали так:

– Только распоследняя сука может позволить себе так извести всю свою семью. Ведь она, гадина, довела своих родных до смерти, тут все ясно. Жила, как хотела. Колола, что хотела, жрала, что хотела, курила… Спала, с кем попало. Ей чего-то не хватало? Поиски у нее были? Чего она искала? Как позаковыристей имя предков испохабить? Как род свой прекратить? Лучше б тогда сразу…

Мама ее все старалась, все стремилась их существованию какой-то смысл и подобие достоинства придать. О внуке заботилась. Надеялась. А эта… Плыла себе по волнам желаний. Слишком легко ей все давалось. Непуганая. Может, и полезно в детстве не все иметь? Может, лучше – неосуществленные мечты? Понимание, что не все тебе могут купить, что тебе предстоит вырасти и выбрать собственный путь…

Люша не раз наблюдала, как из достаточно удалых и беспутных ее приятельниц получались ответственные и трепетные матери, с рождением ребенка преображенные пониманием своих новых задач. С этой получилось иначе. Что чувствовал ребенок, как прожил эти дни один на один с бездыханным телом матери? Понимает ли, что произошло? Все это когда-нибудь прояснится. Сейчас главное, чтобы он поправился, выкарабкался из всех своих немощей. И может быть, болезнь и долгое выздоровление и помогают ему забыть навсегда то невыносимо тяжелое, с чем пришлось ему повстречаться?

Вспомнила!

Кресло давно уже успокоилось, а Люша все сидела, погруженная в свои мысли. Она даже не слышала веселых воплей разыгравшихся детей. Вспомнился ей один эпизод вполне беззаботной и даже счастливой студенческой юности.

Она была популярной личностью тогда. Только теперь пришло к ней понимание, откуда взялась эта ее популярность. На курсе у нее учились и москвичи, и иногородние. Люша об этом и не задумывалась. Родители ее с нежностью вспоминали собственные студенческие годы, крепкую дружбу, связавшую с сокурсниками навсегда, ночные прогулки по весенним московским набережным… Они рассказывали, что принято было устраивать в домах чаепития с сушками, ванильными сухарями, вареньем, как незамысловатые угощения эти помогали ребятам из других городов, живущим на одну стипендию, не пропасть с голодухи. Традиции московского хлебосольства Люшины родители блюли свято. Дом их был открыт для товарищей дочери-студентки. Ни родители, ни Люша до поры до времени не понимали, насколько поменялись времена и люди. То, что им казалось вполне естественным, многие провинциалы, пропитанные иррациональной ненавистью к Москве и москвичам, воспринимали, как проявление своего рода сумасшествия. Иначе – с какой это стати родители с готовностью бросались бы кормить и привечать любого?

Да-да, потом Люша хорошо осознала, что в выросшем на обломках кончившегося мира поколении естественное стремление человека разделить свой кусок хлеба на несколько частей, чтобы поделиться с голодными, вызывает не просто раздражение – жгучую ненависть и желание отомстить. Неважно за что. Просто потому, что нечего выпендриваться. И нечего показывать, что живешь лучше других. И бахвалиться своим московским происхождением. И… и… и…

Наверное, родители ее не очень хорошо понимали, насколько все изменилось. Устраивали посиделки для друзей-подруг дочери, кормили, чем могли. Только года через полтора смогли как-то подуспокоиться и трезво оценить тщетность прекрасных порывов души: заметили, наконец, сколько книг пропало из домашней библиотеки, кое-каких украшений недосчиталась мама, кое-каких памятных безделушек – отец. Стало ясно: законы гостеприимства могут распространяться лишь на тех, кто свято уважает ответные законы, касающиеся имущества хозяев, доверчиво пригласивших чужих в свой дом. Тебя накормят, обогреют, а ты в ответ поклонись и скажи: «Мир вашему дому». Не позавидуй, не пожелай разорения и напастей, но – сохрани в сердце тепло и благодарность. Похоже, подобная благодарность все реже встречается в наших краях. Увы. Тем ценнее настоящие, проверенные друзья, которых зовешь в свой дом без опаски, которые и тебя позовут в ответ, доверившись.

Однако на первом курсе дочери все Люшино семейство взирало на окружающий мир явно сквозь розовые очки. Ближе к первой студенческой весне зачастил к ним один интересный во всех отношениях однокурсник. Люша присматривалась к нему, зная, что многие ее сокурсницы влюблены в него. Он был очень хорош собой: высокий, мужественный, независимый. И какая-то дерзость в нем была, полет и – надрыв. То есть – тайна, которая так на первых порах притягательна.

Кирилл был родом из небольшого провинциального городка, но без какого бы то ни было налета простоватости и недоученности. Напротив: эрудицией-то он как раз и не уставал поражать свою подругу, выросшую в столице. Он знал много стихов, открывая Люше целые миры неведомых прежде поэтов. Излюбленное весеннее занятие той поры: гулять по старым московским улочкам и бульварам и просвещаться, вслушиваясь в слова, которые произносил Кир:

Хорошо при свете лампы

Книжки милые читать,

Пересматривать эстампы

И по клавишам бренчать, —

Щекоча мозги и чувство

Обаяньем красоты,

Лить душистый мед искусства

В бездну русской пустоты…

– Какой поэт Саша Черный, а? – восторгался Кирилл. – Все сказал, на века. Пустота вокруг. Все чего-то копошатся, роют, строят, тащат… А смысл? Одна пустота.

Он дочитывал стихотворение. Люша жадно слушала, соглашалась. Да, да, верно, все так! И все так свежо и так… обидно.

В книгах гений Соловьевых,

Гейне, Гёте и Золя,

А вокруг от Ивановых

Содрогается земля.

– Что ж он так все вокруг ненавидел? – удивлялась Люша. – Ну да, старый мир, душный, затхлый. Понятно. Но… Мог он просто чего-то не видеть?

– Это он нищим духом писал, рабам, – веско произносил Кирилл.

– Ну и что? Сковырнули все. Ивановых, похоже, больше всего и уничтожили. Что? Земля теперь не содрогается? Рабов не стало? – вопрошала девушка.

Они ссорились, орали друг на друга, мирились, незаметно сближаясь. Что-то в нем отталкивало Люшу, а что-то очень притягивало.

«В него можно было бы влюбиться, – думала она. – Но – лучше не надо».

Влюбляться она собиралась раз и навсегда, а представить себя на всю жизнь соединенной с Киром у нее никак не получалось.

Однажды она засиделась в библиотеке. Возвращалась одна домой около девяти вечера. Чудесная погода конца апреля, распускающиеся листочки, легкая зеленая вуаль на пробуждающихся деревьях… Она знала, что родители уехали на дачу, что сегодняшний пятничный вечер она проведет одна. И еще субботу и воскресенье. Она радовалась одиночеству. Ей хотелось именно одной провести это время. Насладиться свободой. Не делать что-то особенное, недозволенное, а просто – блаженствовать в молчании своего доброго дома.

Люша вышла из лифта и увидела, что на ступеньках лестницы, напротив ее двери, сидит Кирилл. Она поначалу даже не обрадовалась. Встреча с ним не входила в ее планы. И болтовня на общие темы сегодня ее не занимала.

– Ты что тут? – спросила она.

– Вот, зашел. Звонил, звонил. Думал, ты спишь. Сел ждать, когда проснешься, – не поднимаясь со ступеньки, объяснил Кир.

– А если бы родители спали? – продолжала допытываться Люша.

– Ты же сама еще в ту субботу сказала, что они на дачу рванут, – пожал плечами приятель. – Ты что? Ждешь кого-то? Я не вовремя?

– Нет. Не жду. Но мы и с тобой не договаривались, – словно оправдываясь, пояснила девушка.

– А ты где была вообще-то? – равнодушно пробубнил Кир.

– В библиотеке.

Люше почему-то не хотелось объяснять. Это же не его дело, где она была и где будет. Ну да, они вместе гуляют и болтают о многом. Но ничего же личного! Тогда – почему?

– Мне – уходить? – жестко спросил Кир.

– Как хочешь, – ответила Люша, открывая дверь.

– Хочу чаю, – вставая, произнес друг.

Он прошел за ней в прихожую, захлопнул за собой дверь и вдруг грубо притянул ее к себе, обхватил, прижался губами к губам… Люша растерялась от неожиданности. Ей не нравились его поцелуи: они были злые, жестокие даже. Люша любила целоваться, когда чувствовала себя влюбленной. Ей нравилась нежность, соединяющая влюбленных. Но сейчас… Она не была даже влюблена. Зачем тогда все это? Но почему-то у нее не было сил отстраниться. Кир застал ее врасплох и явно понимал это. Он был больше и гораздо сильнее. И еще – он словно владел каким-то особым приемом, против которого она была бессильна. Нет, тут дело не в том, что он имел тайные эротические знания, действовавшие особым гипнотическим образом. Совсем нет. В него словно вселилась незнакомая сила. И Люша ощущала исходящую от него опасность. Она четко понимала, что он может ее запросто убить. Задушить, например. Просто – сжать двумя руками ее горло и не дать ей вдохнуть. И все тогда. Конец. Он не услышит ни ее просьб, ни слез. Даже не даст ей возможности взмолиться.

Как это у него получилось? И почему именно в тот вечер? Они ведь много раз оставались одни, и никогда он ее даже за руку не взял! Сейчас ей казалось, что он за что-то обижен на нее и жаждет отомстить. Всерьез, по-настоящему. И что пощады не будет.

Он легко поволок ее в родительскую спальню. Он знал в их доме все!

– Нет! – задыхаясь произнесла Люша.

– Что нет? – хрипло и очень страшно выкрикнул Кир.

– Не сюда, – еле смогла выговорить она.

Об остальном она старалась не думать.

Кирилл почему-то послушался, свернул в ее комнату, упал вместе с ней на ее же кровать, придавив всем телом. Она совершенно лишена была возможности сопротивляться. Она даже и шевелиться под ним не могла. Он действовал, как совершенно бездушный и очень страшный автомат. Каждое движение его было выверено. Одну руку, согнутую в локте он держал на ее горле. Стоило бы ей чуть-чуть пошевелиться, и горло оказалось бы раздавленным. Другой рукой он действовал – решительно, беспощадно, как в страшном сне. Платье он задрал ей выше груди. Лифчик одной рукой превратил в клочья. Он делал ей больно, кусал ее грудь, а она думала только о том, чтобы ей было чем дышать, чтобы освободиться от него, чтобы не давила на нее страшная тяжесть его злого тела. И еще она почему-то с ужасом думала, что он трогает ее грудь, тело грязными руками. Он ведь только что вставал, опираясь на ступеньки лестницы. Легко разодрав на ней колготки и трусики, он полез трогать ее там, где никто не трогал. Она не чувствовала боли, только страх от его грязных рук, его безумия, хотя он был чудовищно бесцеремонным и небережным. Он словно прокладывал себе путь. Себе, для себя, не понимая даже, что под ним – живое существо, его институтская подружка, с которой они просто гуляли и спорили. Сейчас она была для него чем-то другим. Чем-то неживым. Какой-то стихией, которую он решил обуздать.

Она даже не закрывала глаза, не зная, сколько еще времени даст он ей прожить. Она не хотела раньше времени погружаться во тьму. Она видела его двигающуюся грудь – больше ничего. Она понимала, что ей должно было бы быть больно. Но больно было настолько повсюду: каждой клеточке ее тела и каждой клеточке ее души, что никакой особенной боли она не замечала.

Наконец все прекратилось. Он какое-то время расслабленно полежал на ней. Потом скатился на бок. Люша поняла, что останется жива.

– Целка, что ли? – произнес он грубо и пренебрежительно, глядя в потолок.

Голос его все еще не обрел знакомые ей интонации.

Люша никогда не слышала произнесенного им слова. Вся похабная сущность выражалась в его звучании настолько, что она, услышав впервые, поняла, о чем оно. И тут ее затошнило. Она вскочила с кровати и едва успела добежать до туалета: ее выворачивало невероятно. Приступы тошноты повторялись и повторялись. И каждому извержению рвоты Люша почему-то радовалась. Ей казалось, что с остатками еды, а потом и просто с желчью выйдет из нее вся грязь, которая сейчас произошла с ней. Потом она долго мылась, чистила зубы, снова мылась, ужасаясь омерзительному воспоминанию о том, как лилась из нее какая-то пакостная вонючая слизь, которую он напустил, прежде чем отвалился в изнеможении. Она все прекрасно понимала: и что может теперь забеременеть, и что вполне могла подцепить от него какую-то постыдную болезнь. Но главное все равно оставалось радостным: она могла дышать! Она жила!

– Я справлюсь, – пообещала себе Люша. – Я жива, и я справлюсь.

Она оделась в родительской спальне в мамины джинсы и папину рубашку. Ей так было надо. Вещи родителей словно защищали ее. Еще Люша подумала, что хорошо бы рассказать папе про то, что сделал с ней Кирилл. Но потом поняла, что не расскажет никогда и ни за что: папа наверняка убьет эту мразь, и жизнь их будет сломана. Лучше перетерпеть и забыть. А мрази и сами по себе кончают всегда плохо. Главное, споткнувшись о подонка, выпрямиться и идти дальше, не замечая эту падаль.

Она настежь открыла входную дверь, чтобы иметь путь к отступлению в случае чего, зажала в кулаке ключи и пошла в свою комнату. Кирилл лежал на ее кровати. Совершенно прежний, обычный Кирилл. Он не раз тут у нее возлежал, когда они вместе готовились к зачетам или обсуждали что-то. Она еще ему бегала на кухню за бутербродиками. Старалась нарезать хлеб потолще, сыр потолще, колбасу потолще, чтоб друг наелся. Он, кстати, хлеб всегда откладывал, а жрал только сыр или колбасу. Не голодный совсем был? Или специально что-то доказывал? Люша тогда только вскользь все отмечала, а сейчас вспомнила и подумала о себе:

«Дура! Так мне и надо!»

Кирилл медленно перевел на нее задумчивый взгляд и с выражением продекламировал:

Вчера мой кот взглянул на календарь

И хвост трубою поднял моментально,

Потом подрал на лестницу, как встарь,

И завопил тепло и вакханально:

«Весенний брак! Гражданский брак!

Спешите, кошки, на чердак…»

– Узнаешь? Тоже Саша, тоже Черный. Всегда в тему. Всегда свеж.

Теперь он не вызывал в ней страх. И на долю секунды мелькнула у нее мысль, что ей все почудилось, привиделось, как страшный глюк. Хорошо бы! Жаль, что не показалось…

Люша, сжав руки в кулаки, тихо приказала:

– Пошел вон из моего дома.

Удивительно: он повиновался. Встал и пошел к двери. Люша выскочила первой. Она решила, что если он снова задумает что-то такое, она хоть к соседям звонить начнет. И звать на помощь станет.

Но он больше ничего не задумывал. Спокойно вышел на площадку, встал у лифта и произнес:

– Если забеременеешь, я женюсь.

Люшу опять стало тошнить.

– Пошел вон! – велела она. – За такого, как ты, выходить нельзя, даже если десятью сразу забеременеешь!

После этого она стремительно захлопнула за собой дверь и закрылась на все замки. Главное было не расслабляться. Надо было срочно что-то делать с собой. Она от своей Михалевой, учившейся на фармацевтическом, как раз недавно узнала про некие волшебные средства. Оказывается, если вдруг случится что-то, подобное тому, что произошло сейчас с ней, не все потеряно. От инфекции существует какой-то экспресс-укол. А чтобы не забеременеть, нужно как можно скорее выпить одну очень вредную таблетку, которую пить-то можно только пару раз за всю жизнь: сильно сбивает гормональные настройки. Но – бывают в жизни ситуации, когда лучше так.

Главное, чтобы Танька оказалась дома! Так молилась Люша, набирая номер подруги.

К телефону подошла сама Танька, у которой родители тоже отправились на дачу.

– Михалева, помоги мне, умоляю тебя, – проговорила Люша и разревелась.

Наконец-то! Она боялась, что насовсем разучилась плакать. Встревоженная Михалева оказалась у нее через пять минут. Услышав подробный рассказ подруги о том, что произошло, Татьяна, как человек, работающий в аптеке и учащийся на вечернем, а стало быть, вовсю общающийся со взрослыми и опытными людьми, сделала заключение:

– Это он тебя застолбил. Чтобы жениться на тебе. Ему московская прописка нужна, то да се… А у тебя родители добрые, со стороны глянешь – лопухи… Ну, квартирка тоже очень даже. И ты – не худший вариант. Вот он и сделал дело – гуляй смело.

– Тань, а почему – так? Почему нельзя было как-то по-человечески? Ведь можно было, а? – отказывалась понимать Люша.

– А они по-человечески не умеют. Им это как раз труднее всего. Так – раз-раз – и готово. И станет он хозяином квартиры, а вы все будете у него на подхвате. А по-человечески – это ждать надо, с уважением относиться, напрягаться. И не факт, что еще все получится. Я сплошь и рядом такие истории слышу. Не совсем, как у тебя, конечно. Вариантов много. Но в целом – все ясно, – подвела итог Михалева.

Она действительно помогла тогда. Позвонила девочке с работы. Та назвала адрес диспансера, куда надо было поехать, чтобы сделать укол от инфекции. Люша с Михалевой отправились на укол, а на обратном пути заехали к той самой коллеге, которая ждала их в дежурной аптеке со страшной, но спасительной таблеткой от нежелательной беременности. Люшу еще раз предупредили о побочных действиях препарата, но ей было плевать: главное, чтобы не вышло, как задумал Кир. Она решительно проглотила таблетку и успокоилась.

Побочные действия заключались в жутком кровотечении, которое открылось у Люши на следующий день. Но она радовалась: подействовало!

Родители ни о чем не догадались. И очень хорошо. Кир подходил и садился рядом на лекциях. Люша немедленно пересаживалась. Пару раз он ждал ее в подъезде или у дома. Но Люша была к этому готова. Она понимала: главное – не допустить его попадания в квартиру, если родителей нет дома. И она не допускала.

Однажды в конце мая у них даже вышла совместная прогулка. Получилось, что они всей группой затеяли бесцельно пошататься по набережным, чтобы насладиться долгим вечерним светом. После т о г о события прошел месяц, Люша за это время мастерски научилась абсолютно не замечать Кира. К тому же в тот вечер она знала, что он идет вместе со всеми, но ее это не тревожило. Не станет же он лезть к ней прямо на людной улице, при всех. И так они шли, шли, а потом оказались у гостиницы «Россия» (надо же, тогда она гордо высилась над Москвою-рекой, принимала гостей, а ведь годы ее были сочтены). Люша остановилась посмотреть на воду. А потом вдруг с тревогой поняла, что стоят они вдвоем с Кириллом, и никого больше рядом нет. Все разбрелись. Любовь, парочки и так далее. Набережная была пустынна. Красота начала майской ночи немедленно поблекла в Люшиных глазах. Она, стараясь казаться равнодушной, потому что враг не должен ощутить страха жертвы, двинулась по направлению к Красной площади. Там людно всегда. Она чувствовала, что Кир неотступно идет рядом, слева.

– Ты как вообще? – послышался его голос, от звука которого ее немедленно начало тошнить.

– Без нужных для тебя последствий, – сочла необходимым отозваться Люша.

И тут она ощутила, что справа у нее тоже появился спутник, идущий с ней в ногу, в ее темпе. Странное это было чувство: словно тень бесплотная придвинулась к ней почти вплотную. Люша глянула: мальчик. Непонятно чем он ее удивил, но все в его облике казалось ей странным, серьезным, недетским. На вид, если по росту судить, было ему лет девять. Худенький, на лице аж скулы выступали. Такие лица видела Люша на фотографиях голодающих детей. Но этот мальчик не голодал. То есть – кто его знает, как он ел вообще-то. Только одет он был не как голодающий. Льняные свободные брюки цвета пыли, льняная белая рубашка, на плечах – кашемировый свитер в цвет брюк, рукава которого были завязаны на груди, мягчайшие светлые мокасины, удобство которых определялось с первого взгляда. И еще стрижка. Косая челка, падающая на лоб – сразу видно, мастер парикмахерских дел, придавший мальчишеским волосам такую непринужденную четкость, брал за свой труд хорошие бабки.

– Вы на Красную идете? – спросил мальчик у Люши.

– Да, – кивнула она.

– Давай так. Я иду рядом. Если кто спросит, ты моя сестра. Просто скажешь: «Что, Кира не может с сестрой повидаться?» Кира – это я. Кирилл. А ты?

– Я… Люся.

– Ну, что? Сделаешь? Я заплачу, как до «Националя» дойдем.

– Скажем, не волнуйся, – раздался слева голос Кирилла-старшего. – И абсолютно бесплатно.

Парень явно успокоился. Поверил.

– А тебе зачем в «Националь»? – спросила неожиданно для себя самой Люша. – У тебя там кто? Родные?

Мальчик посмотрел на нее, как старший на младшую.

– Почему, если человек еще не вырос, сразу у него о родителях спрашивают? На фиг родителей. Их нет. И не было никогда.

– Никогда не было? – недоверчиво проговорила Люша.

– В моей жизни – никогда не было, – убежденно и без тени ожесточения ответил ребенок.

– А как же ты… – начала было Люша, но Кир оборвал ее вопрос.

– Оставь парня в покое. Идет себе и идет. Он ни о чем таком тебя не попросил. И не обязан на твои вопросы отвечать.

Люша почувствовала в его интонациях того самого нечеловека, который был способен убить ее месяц назад. Она ничего не сказала, только сделала шаг вправо, чтобы увеличить между ним и собой дистанцию.

– Да я отвечу. Какие проблемы, – произнес мальчик. – Чего ругаться? Дом малютки, детдом, опекун. Вот и все.

– То есть – все в порядке? – не успокаивалась Люша.

Они проходили мимо собора Василия Блаженного. Сердце ее сжалось от любви и ощущения связи со всем, что она видела.

– Давай-ка ты за руку меня возьмешь, – велел мальчик. – Тут запросто разъединить могут. Незаметно. А мне надо спокойно дойти.

Его сухие тонкие пальцы потянулись к ее ладони. Дальше они так и шли – настоящие брат с сестрой.

– Затрахали, – сказал вдруг ребенок.

– Чего так? Учиться заставляют? Или что? – не поняла Люша.

Она часто жаловалась подругам на родителей именно этим словом – «затрахали». Поучения, повышенный интерес к ее делам… Ну, сколько можно?

– При чем здесь учиться? – равнодушно откликнулся мальчик. – Я говорю: затрахали. Просто – затрахали. Устал я от них.

И вдруг до Люши дошло то, чему она все же отказывалась верить.

– По-настоящему? – выдохнула она.

– Отстань от него, – зло приказал Кирилл-старший.

– По-настоящему. Как трахают? Не знаешь, что ли, – подтвердил догадку ребенок.

И тут она испугалась. Очень сильно. У нее даже сердце забилось в сто раз быстрее. С ним, наверное, все происходит именно так, как это было с ней тогда.

– Не бойся, – посоветовал мальчик, почувствовав дрожь ее пальцев. – Ничего.

– А убежать нельзя? – прошептала Люша.

– Насовсем пока нельзя. Мне вырасти надо. Я денег скоплю и свалю. Но пока надо держаться. Мне одиннадцать. В шестнадцать на учебу поеду. В Штаты. Мне Иен обещал.

– А Иен – это кто? – продолжала допытываться Люша.

– Иен – он меня любит. Мы с ним дождемся, когда я подрасту, полечу к нему. Он сказал, что там можно пожениться. Мы поженимся.

Мальчишка говорил обо всех этих ужасах, как о простой обыденности. И от этого у Люши возникло ощущение полного бреда.

– И что? Иен – не трахает? – попыталась прояснить она кое-что для себя.

– Иен – любит. Это другое.

– Это ты к нему идешь?

– Да. Он прилетает каждый месяц ко мне. Мы встречаемся.

– А эти… которые трахают. Они тебя отпускают. Как?

– Да я вроде говорю, что погулять. Они знают, что я вернусь. Не сбегал же пока.

– Ты в «России» живешь? – догадалась Люша.

Мальчик кивнул.

Какое-то время шли молча. Люша понимала, что совсем чуть-чуть, и ребенок уйдет от нее к этому любящему его Иену, а она будет чувствовать себя виноватой. Так же нельзя. Это неправильно. Люди обязаны помогать друг другу.

– Слушай. А хочешь – пойдем жить ко мне. У меня мама с папой. Квартира хорошая. Никто тебя не тронет. Будешь жить, как человек, – выпалила она.

– Ага, – кивнул мальчик. – А потом мой этот… опекун. Найдет меня и засудит твоих как педофилов. За незаконное удержание несовершеннолетнего. Я в курсе таких вариантов. Он мне все с самого начала объяснил.

«Националь» уже виднелся.

– Ты не переживай, – обратился к Люше ребенок. – У меня все нормально. У всех свое в жизни. И так тоже живут.

– О господи! – сказала Люша.

Мальчик высвободил свою руку и отошел. Шаг, два – и исчез. Словно все это ей привиделось. И лучше так и думать: привиделось.

Люша перевела дух и направилась к Тверской. Кирилл неотступно следовал слева.

– Не лезь ни к кому со своей добротой! – вдруг сказал он очень зло. – Не знаешь жизни, сидишь под крылом у своих чокнутых папочки с мамочкой, а думаешь, что самая умная.

– Это ты чокнутый. А мы с родителями – нормальные, – не вынесла Люша.

– Нормальные в свой дом чужих не пускают. Нормальные понимают законы жизни, как они есть. А вы именно чокнутые.

– Так и оставь меня в покое, отойди. Я не хочу с тобой рядом идти, – потребовала Люша.